Царь Эдип, запах сандала и песнь об океане

Она всегда оставалась ему матерью. Будь то нередкий шум грозы на Каладане или фантом с искалеченным, пугающим лицом мёртвого дедушки. Так и окончил свои славные дни отец Герцога Лето: забитый насмерть рогами разъярённого быка. Джессика всегда была Полу матерью, которая тут же ворвётся в покои и затем особенно ласково выдохнет, удостоверившись, что причина криков из спальни маленького сына — всего лишь кошмар. Она мать, которая положит руку на худое плечо сына и пробудит, прервёт этим жестом его страшный сон. — Я видел сон, мама. Это был очень нехороший сон… — произнёс маленький Пол, испуганно смотря на образ матери, поначалу расплывчатый в его глазах после внезапного пробуждения. — Я знаю, милый, но теперь мама рядом. Теперь нехорошие сны не должны пугать, правда ведь? — спросила Джессика, погладив мальчика по голове. — Но сон был так правдив… — Это всего лишь насмешка бога сна. Помнишь, я рассказывала тебе про него? Пол не ответил, лишь легонько кивнул, протянув свои маленькие руки к Джессике. Он просто желал уткнуться в грудь и шею, объятую ночным хлопковым платьем и запахом сандалового дерева. Джессика всегда оставляла за собой этот запах, так как он помогал ей справиться с головными болями и бессонницей. Полу же этот фимиам напоминал скорее запах самого обычного мыла, но от этого испытывать детскую привязанность к сандалу мальчик меньше не стал. — Засыпай. — коротко произнесла Джессика голосом. Пол мгновенно уснул, но сама Джессика внезапно с печалью осознала, что однажды сны возможно начнут быть пророческими, и она просто не будет в праве сослаться на то, что это всего лишь шутки древнейших божеств. Почти любая женщина чувствует страх и боль своего ребёнка, будто бы он всё еще живёт в её утробе и касается слоёв кожи изнутри, нечаянно перебирая только что сформировавшимися пальчиками пуповину. Их общую. Но в случае с Полом всё было иначе. Боль и страх передавали Джессике не только её давным-давно забытые животные инстинкты, приобретённые ещё первыми людьми на далёкой планете Земля. Боль и страх Пола передавали Джессике сознание и дух всего её существования. Словно крепка еще та незримая пуповина, соединявшая их. И сны, и боль, и страх его она чувствовала как свои. Джессика была ему матерью и тогда, когда невольно скользила взглядом по чёрным волосам Пола, мягким и холодным как шёлк её платьев. И в этом не было ничего неправильного: как матери, ей дозволено смотреть на сына и восхищаться, узреть становление тонких черт его лица, белой кожи, подтянутого тела. В такие моменты тоска его взгляда нередко встречалась с тоской её серых глаз, и всё тело Джессики еле уловимо для неё самой содрогалось. Что-то волнительное пробуждалось в ней. Когда юный Пол раскрыл в себе способности приказывать, Джессика, кажется, полюбила его ещё больше, хоть и больше, казалось, было некуда. По настоянию Преподобной матери Гайи-Елены Мохиам, Джессика учила сына искусству сбивающего с толку голоса. Но не только лишь поэтому. На самом деле женщине доставляло особенное удовольствие просить Пола приказывать ей. Она только и желала всей своей душой соприкоснуться, слиться с идеальным разумом сына и выполнять его приказания. — Заставь меня, Пол. — строго сказала женщина. — Но я не знаю, что заставить тебя сделать, мама… — Что угодно. — её голос сменился на более ласковый. — Обними меня. — властно произнёс Пол, настолько властно, насколько мог тринадцатилетний подросток. Но тон был не тем, которого добивалась Джессика, и от приказа сына не двоилось сознание, потому уголки её губ невольно поднялись. На красивом лице женщины появилась улыбка. Пол просто обожал эту её деликатную, яхонтовую улыбку, которую она всегда дарила его отцу, герцогу Лето, и лишь только иногда этой улыбкой разрешено было довольствоваться самому Полу. — Я обняла бы тебя и без твоего приказа… — Неправда, мама, — серьёзно прервал её юноша, — ты редко стала меня обнимать. — Так что же, тебе стало недоставать моей ласки? Давно ли? — спокойно спросила Джессика, присев на кровать сына и поправив подол чёрной юбки. «Не так давно», — подумал юноша, опустив голову в попытке рассмотреть едва заметный бархат туфель на маленьких ножках женщины. Да, действительно не так давно, поскольку ещё свежи были воспоминания в памяти Пола о том, как он нечаянно стал свидетелем почти что интимной близости его отца с Джессикой. Лето прижал её к стене одного из тёмных коридоров замка. Совершенно не так, как делают родовитые герцоги: скромно, под слоем одеяла, медленно и без поцелуев. Он трогал её как пьяный военный трогал бы трактирную девку. — Джессика, любовь моя…— рвано произносил Лето, задыхаясь между теми моментами, когда его губы касались шеи наложницы, его любимой и единственной. Наложницы. В то мгновение Пол как никогда понял унизительность положения своей матери: ведь даже будучи официальной наложницей герцога, родившей наследника и имевшей привилегии, она никогда не станет ему женой. Женой, грудь и талию которой нельзя трогать без её позволения в тёмных углах. — Лето, пожалуйста, не здесь. — лишь мягко произнесла Джессика. Пальцами она сначала накрыла его шею, а затем впустила их под воротник мундира. Пол наверняка знал, что руки матери холодные, а кожа под мундиром отца горячая, и потому дыхание у него, юноши, стоявшего в тени на другом конце длинного коридора, сбилось. — Конечно, конечно, но я так соскучился по тебе… Руки отца опускались вдоль талии Джессики вниз, как по натянутой струне. Затем он аккуратно стал тянуть вверх ткань платья, приподнимая юбку по бокам и оголяя тем самым пока что лишь её щиколотки. Пол замер в тревоге, что ненароком его робкое и вместе с тем шумное дыхание не сольётся в очередной раз с дыханием Лето, и слух Джессики распознает постороннего на противоположном конце коридора. — Лето… — она настойчиво убрала его руки со своих бедёр, но при этом улыбнулась. Яхонтовой улыбкой. На секунду остановился взгляд её глаз на красивом лице герцога. Затем Джессика всё же обняла плечи мужа и потянула его тело за собой, в открытую дверь спальни. Пол был готов заплакать. Его мать давала отцу так много своей бесконечной нежности, дарила ему яхонтовую улыбку даже тогда, когда он забывал о приличиях и со страстью пользовался её телом. Пользовался ею самой и её безграничной и искренней любовью. Пол почувствовал, как холодеет от злости его взгляд. Красивая и благородная женщина, чей образ в голубом платье испарился за тяжелой дверью спальни, всегда оставалась ему матерью. Но вместе с тем юноша открыл в ней другую женщину — Джессику, наложницу герцога Лето, яхонтовую улыбку которой Пол так отчаянно желал заполучить. И всё же Пол вернул свой разум обратно, туда, где были в комнате только он и мать. Мальчик наконец решился поднять голову. Он посмотрел прямо в светлые и чистые глаза напротив. Нахлынувшие только что воспоминания разогрели в нём лёгкий стыд, ведь Пол словно глумливый слуга стоял и пытался детально рассмотреть как герцог лез под юбку своей наложнице. От осознания собственной низости Полу стало нехорошо и неприятно, но единственное действие, которое показалось тринадцатилетнему мальчику разумным — это сидеть так, будто всё происходящее вокруг ему безразлично. Тем не менее, взгляд сына показался матери не столько безразличным, сколько надменным. Но она продолжала сидеть и смотреть на него с нежным терпением. Мальчика это очень сильно разозлило. Он, вспомнив, что всё дело в тоне и умении правильно его подобрать, подмял свои бледные губы и с ещё большим старанием произнёс: — Уйди из этой комнаты. Приказ этот прозвучал так, как надо и произвёл тот эффект, которого изначально добивалась мать: взгляд её мгновенно опустел, лебединые руки упали с колен, и всё изящное тело враз поднялось с кровати. Но женщина не дошла даже до двери. Она обернулась и с совершенной ясностью и серьёзностью в глазах сказала: — У тебя почти получилось. Джессика похвалила сына за старания и погладила по голове, а затем, как тот и приказал, покинула комнату. Но уже по своей воле. Когда Полу исполнилось пятнадцать, он начал видеть сны, которые были далеки от тех, что ранее мать называла шутками богов. После таких снов реальность ощущалась всё тяжелее и тяжелее. Пол словно бы стоял напротив зеркала и всё еще видел в нём самого себя, но вместе с тем отчётливо открылось и то, что было за его плечами: аккуратно ли сидит костюм, не запутались ли волосы на затылке, кто зашёл в комнату и вот-вот накинется с ножом… Он просыпался тихо, совершенно не так, как когда ему было едва десять. Красивый ровный лоб покрывался испаринами, но Пол лишь медленно протирал его и скидывал с себя одеяло. На Каладане часто бушевали грозы. И всегда с характерными пороховыми тучами, что ближе к горизонту сбиваются в свинцовый дым — как от выстрела старинного оружия. Бури каждый раз просят впустить их в комнату, перебивая своим ветряным воем хаотичный стук капель об окно. Пол больше не боится грозы, напротив, он был будто бы безответно влюблён в стихию планеты Каладан, что окружала его с самого рождения. Сознание юноши неразрывно связало сырость, ветер и холод природы родной планеты с очаровательным образом Джессики. Его матери. Женщины, связь с которой становилась из года в год всё прочнее и прочнее. Каждое слово, сказанное ими друг другу на языке жестов, каждый урок манипуляций и гипноза — все эти тайные учения, которыми без раздумий и с полной самоотверженностью делилась сестра Бене Гессерит, привязывали Пола к ней. В тот день, ничем не отличающийся от других, они только вдвоём отрабатывали несколько способов защиты, тренировались. Дыхание Джессики тяжелело с каждым выпадом и движением её рук. И когда Пол в очередной раз остановился, дав матери передохнуть, она единожды выдохнула и потом заговорила. Сказанные ею слова прозвучали как нельзя ровно и чётко: — Ударь меня. Пол вдруг выпрямил шею и медленно опустил напряжённые руки. Он широко раскрыл глаза, поскольку несмотря на то, что они ещё минуту назад дрались друг с другом, просьба ударить означала только одно: атаковать, то есть напасть первым и усыпить бдительность сквозь причинённую боль. Сделать больно Джессике. — Я не буду. — ответил Пол в недоумении. Сама Джессика точно знала куда бить так, чтобы сыну не было очень больно, а его кожу не покрыла в скором времени большая фиолетовая гематома. Она громко вдохнула и выдохнула еще раз. Удар последовал незамедлительно. Чёрные кудри паутинкой легли Полу вдоль скул и родинок на щеках, но он тут же убрал их со своего лица и устремил взгляд серых глаз на мать. Женщину, которая ударила его по лицу и тем самым причинила ему не только кратковременную боль, но и чувство сродни унижению. Разгоряченный удар во время боя и удар холодный, лишенный смысла — совершенное разное дело. «Так вот, как ты меня можешь любить, мама.» — немного по-детски рассудил в своей голове Пол, — «А я бы тебя ни за что не ударил». И всё же сын продолжал хранить своё сердитое молчание, смотря то сквозь лицо матери, то прямо на её глаза, нос и губы. Вскоре Джессика начала говорить, поправляя при этом выбившиеся пряди волос тёмно-каштанового цвета: — Никогда не дожидайся, пока тебя застанут врасплох. Если драка неизбежна — всегда бей первым, Пол. — она замолчала, — а теперь ударь меня. — Нет. — безэмоционально ответил юноша. — То же самое ты ответишь своим врагам? — Но ты никогда не будешь моим врагом, мама. — всё с тем же непреклонным спокойствием отвечал Пол. — Мне заставить тебя? — спросила женщина так, как обычно предупреждают: ты ходишь по очень тонкому льду. «Заставить?» — изумился в своих мыслях сын герцога, нахмурив лоб. Он на мгновение подумал, что слух его подвёл, что ему показалось. Джессика никогда не использовала голос против Пола в своих интересах. Единственный её приказ — всего лишь помощь маленькому мальчику поскорее уснуть и забыть страшный сон, увидеть новый. Заставить его? Но зачем? Для чего? Как она не понимает: Пол с лёгкостью мог ударить любого солдата или военного, с которым он бы охотнее поупражнялся в мастерстве обороны и атаки. Зачем Джессика издевается над ним и пытается заставить ударить себя? Потому что она верна Бене Гессерит до самой своей смерти, и плотью и кровью, но в то же время она пошла против их воли, нарушила данное ею слово: родила Пола, то есть сына, а не дочь. Родила того единственного, из-за которого начала бояться смерти, потому что тогда не сможет быть с сыном рядом, оберегать его. Джессика понимала, что однажды, окончательно разозлив своими действиями и непослушанием Преподобную Мать, она может не по своей воле предать сына. Преданная Ордену и его интересам дочь Гессера всё равно предала, так где уверенность в том, что преданная мать и жена не предаст? Но сейчас импульсивного юношу мало интересовали истинные мотивы поведения матери. О её преступлении против замыслов и целей Ордена Бене Гессерит, силе её самоотверженной любви и о том, на что она обрекла единственного своего сына, он еще не знал и не мог знать. — Делай, что хочешь, Джессика, — только и ответил Пол, отложив оружие. Он никогда ранее не позволял себе подобного: называть свою мать по имени. И сейчас, посмотрев на неё с усталостью в глазах и некой разочарованностью, он словно дал ей понять, что власть над ним она более не имеет. Он совершенно равнодушен. Пусть это и было совершенной неправдой. «Лжец», — подумал Пол, подхватив сухую тряпку, которая предназначена для того, чтобы ей можно было утереть мокрый лоб, — «лжец и трус». Джессика, тяжело дыша, смотрела на его удаляющийся силуэт в хлопковой светлой рубахе, которая из-за пота очерчивала лопатки и позвонки юноши, обрамляла только-только сформировавшиеся мышцы. Пол раз и навсегда — самое прекрасное её творение.

***

К семнадцати годам наследник дома Атрейдесов окончательно окреп. Джессика слишком подробно, неожиданно даже для самой себя, разглядела, как стройный мальчик стал статным молодым человеком с зачастую нечитаемым, по-взрослому холодным взглядом. Он всё больше и больше стал проводить свободное время с оружейным мастером Дунканом Айдахо, который учил его боевым искусствам, шутил с ним и всячески развлекал. Дункан давал ему то мужское общество, которого Полу не хватало. Конечно, Лето никогда не был равнодушным по отношению к своему любимому сыну, он отец, который может помочь мудрым советом или поддержать молчанием в трудную минуту. И Пол всецело доверял ему… Но Дункан был другом, с которым можно иногда делать глупости или просто гулять без официоза. Он и товарищ, который без уловок ответит на волнующий вопрос. Он взрослый мужчина, которому без смущения можно было доверить какую-либо откровенность. Джессика понимала, что её сын нашёл в обществе солдата: они делили ту самую откровенность. Поэтому, проходя со своими служанками мимо сына в одном из коридоров замка, она всегда старалась уловить хотя бы то малейшее внимание, которое Пол, как молодой человек, так или иначе окажет одной из служанок. Многого не надо — всего лишь лёгкое движение ресниц, небрежно брошенный взгляд по-прежнему холодных светлых глаз, и Джессика легко поймёт, какие девушки интересуют её сына. И какую из них стоит попросить как-нибудь ненароком зайти в комнату Атрейдеса-младшего как бы по поручению Леди Джессики. Иными словами, какая из девушек могла бы его ублажить… Но ничего такого Джессика не замечала. Два светлых глаза, точь-в-точь как у неё самой, лишь на миг ласково улыбались, а сам юноша говорил что-то вроде: «Здравствуй, мама… я зайду к тебе позже, мы сегодня с Дунканом собирались…» Но что насчёт неё? Почему, даря ей уважительные взгляды и ласковое общение, он перестал ей дарить самого себя? Он словно забыл про неё и будто начала таять та соединяющая их пуповина, как лёд таял в Антарктиде и Арктике, давно забытых долин с давно забытой планеты Земля. Так или иначе, ужин — неизменно все вместе. Это давно заведённый Герцогом Лето порядок. Мать, отец и сын сидят каждый вечер за овальным столом и разделяют друг с другом трапезу. Столовая находилась в приятном для глаз полумраке: на Каладане несколько часов назад опустилось покрывало ночного неба. Герцог Лето и его официальная наложница или, как он представлял её на мероприятиях или переговорах, мать его наследника. Пол хорошо помнил, как в четырнадцать он впервые услышал, что на одном званом ужине отец присвоил Джессике новый статус: «А это… Леди Джессика, мать моего наследника». Юный Пол почувствовал, как долго длилось молчание перед тем, как один из званых гостей — очень этично — соизволил поприветствовать «Мать наследника». Джессика уважительно склонила свою голову с красиво завязанными на голове косами в знак ответного приветствия, но при этом лицо её враз потускнело. Это было ещё одно воспоминание об унижении, которое терпела мать. И ещё одно воспоминание, которое заставляло Пола чувствовать обиду. Лето аккуратно отложил вилку и начал говорить: — Джессика, отчего наш сын постоянно молчит? Мать и её сын почти что одновременно подняли головы, отрываясь от пищи. На извечно бледном лице Леди Джессики появилась какая-то мысль, которую она уже собиралась озвучить, но Пол её опередил и поспешил ответить отцу сам: — Оттого, что я наслаждаюсь пищей. Джессику искренне позабавил такой ответ, а потому она, потянувшись за изящным бокалом левой рукой, поспешила утопить свои улыбающиеся губы в белом вине. Улыбка её имела насмешливый характер, чего не мог не заметить Лето, у которого при всей его внешней суровости было отменное чувство юмора. Он тоже улыбнулся, тем самым переведя вполне забавную, но уважительно изложенную дерзость сына в шутку. — Остроумно. И честно… — только и сказал отец своим бархатным голосом. Все замолчали, и только внезапный стук прервал тишину. Герцог проговорил что-то вроде «Заходите» и отодвинул своё блюдо, обернувшись в сторону высоких дверей, что открылись и со сквозняком впустили в столовую Гурни Халлека, начальника вооружённых сил Дома Атрейдесов, высокого и статного мужчину с проседью в аккуратной бороде и коротко стриженных волосах. В целом, он был чем-то похож на самого Лето, за исключением лишь того факта, что лицо и весь вид Гурни были лишены возможности пленять благородством и родовитостью своих черт и походки. Что и было очевидно: Лето — «Красный Герцог», а Гурни — один из рядовых, таких же простых военных как Дункан Айдахо, лучший друг Пола. — Герцог, — Халлек уважительно кивнул Лето, а затем повернулся в противоположную сторону, к Полу, — Милорд, — и тот же жест в знак приветствия. Сидящую же рядом с Лето женщину военный будто бы не замечал, поспешив достать свои бумаги в знак объяснения причины, по которой он потревожил семейство за их вечерней трапезой. Но Атрейдес-старший не дал ему начать. — Отчего ты не поздоровался с Леди Джессикой? — серьёзно спросил он. Халлек поднял свои суровые глаза на герцога, дому которого по-настоящему был всецело предан. Он чуть поджал губы, но действие сие не значило: «Мне жаль», напротив, оно означало: «Я подчинюсь, но я очень сильно против». Этот взгляд обычно принадлежит псам, которые вынуждены безоговорочно исполнять волю хозяина и при этом совершенно не имеет значения, какой породы был тот пёс. Всё же военный сказал: «Прошу прощения, госпожа» и кивнул ей. Лето удовлетворительно улыбнулся и наконец начал слушать «незваного гостя». Вскоре и Джессике и Полу стало понятно, что сегодняшняя трапеза подошла к концу, а значит нет смысла оставаться более в этой столовой с тёмными занавесками и тусклым светом. Мать даже обрадовалась такой возможности не сидеть до поздней ночи с Лето и пытаться развеять его сонную тоску. Она была искренне рада тому, что можно прямо сейчас подойти медленно к Полу, справиться о его планах на вечер или завтрашний день. Дождаться, пока он предложит ей свой локоть в качестве опоры, и они вместе будут идти по коридору. Разговаривать вместе. Молчать вместе. Быть вместе. И как сильно было разочарование женщины, когда её сын быстро, но при этом как всегда аккуратно, не топая в спешке мысами кожаных сапог, покинул столовую. «Значит, не хочет», — подумала леди Джессика, стоя в коридоре замка. Затем она всё же ушла в направлении своей спальни. Этой ночью к ней пришёл Лето. Его слова и движения, как и обычно, были полны неиссякаемой страсти, которой хватало для них обоих сполна. Джессика лишь томно смотрела в его прелестной красоты глаза и отвечала: «Я тоже… да…я тоже, Лето.» За те почти что двадцать лет, что они вместе, она ни разу не усомнилась в своих и его чувствах. В такие ночи она была готова простить ему всё: титул «официальной наложницы», вечные ожидания внезапного политического хода в виде свадьбы с представительницей родовитого дома, отдельные спальни и то, как он резко входил в неё в полном забытье, совершенно не интересуясь ею. Нет, тело Джессики будоражило его эгоистически: ему нравилось иметь в своём полном владении её бледную грудь, целовать солнечное сплетение и оставлять мокрые следы на бёдрах, но он не интересовался её желаниями. И Джессика это прощала — таково было его проявление любви…

* * *

Осень на Каладане была сырой, но от этого более живой. Всё из робкого летнего романса перерождалось в суровую симфонию, трагичную по своей сути, ведь осень — начало смерти. Природа умирала и всё, что хотела она сказать в конце своего пути, изливала она в мокрых мраморных камнях близ моря, тёмно-зелёных мхах, поросших обручем на каждом дереве планеты. Да, вот она — та самая обитель, где «возвещают праотцы войну». Пол попытался наполнить в себя как можно больше этого мокрого воздуха и, почувствовав в горле холод, который постепенно потёк по лёгким, с довольной улыбкой выдохнул. Узнай их семейный врачеватель, доктор Веллингтон Юэ, о подобных «курениях» мокрым морозным воздухом… — Пол! — шёпотом воскликнул Дункан из-за кустов, — Иди сюда скорее! — он пальцами подозвал молодого человека к себе. Наследник подчинился, и тут же его образ в чёрных тёплых одеждах затерялся меж стволами деревьев и тропинок, ведущих дальше в лес. Искать Дункана пришлось недолго, потому что тот сам взял Пола под локоть и потянул на себя «в укрытие». Атрейдес-младший с нетерпением и недоумением посмотрел на друга, как бы спрашивая: «Да что бы это могло значить?». Вместо объяснений шершавая ткань перчатки Дункана легла на плечо Пола, и крепкая цепкая ладонь повернула его стройный корпус чуть левее. — Посмотрите, милорд, какая красавица… — с неподдельным восхищением произнёс Айдахо. Пол застыл, едва приоткрыв красивые свои губы в волнительном изумлении. Серо-зелёные глаза наследника с не меньшим восхищением смотрели на животное, мирно поедающее недавно заледеневший мох. Стройные ноги лани — так называли это животное — иногда меняли своё положение, что позволяло лучше их рассмотреть. Шерсть каштанового цвета, явно нежная на ощупь, переливалась на редких лучах солнца, что пытались пробить крону елей и сосен — единственную оборону лесных сторожей. Ветер был тих и не пытался глумиться, как он это делал с жителями замков, пробуждая тех посреди ночи сквозняками. Нет, ветер берёг покой этой долины, флора и фауна которой так походили на флору и фауну Земли, матери древнейших богов, о которых рассказывала Джессика. В момент такого единения с прекрасным Пол вдруг подумал, что сейчас бы очень хотел поцеловать её. Женщину, которая всегда была Полу матерью. Которая останется ему матерью и позже, на Арракисе, на самом краю ойкумены, когда под шум плывущих по ветру песков, во время долгой дороги в дюнах, Пол мечтал только о навсегда потерянном спокойном Каладане. — Ты же не будешь её убивать? — робко, как мальчик, спросил Пол. — Конечно нет! Она же совершенна. Да и к тому же, она чем-то напоминает мне нашу госпожу Леди Джессику… Пол, нахмурив брови, посмотрел на Дункана. Молодой человек пытался понять, что под этим подразумевал друг и незамедлительно спросил: — Это какая-то шутка? — Милорд, ну что вы… Только сам присмотрись и всё поймешь. Её глаза так тоскливы, она совершенно одна и пытается существовать в этом одиночестве. Возможно, где-то есть ей подобные, но менее одинокой от этого она быть не перестанет. Понимаешь? Наследник слабо кивнул, и Дункан продолжил. — К тому же, Леди Джессика имеет тот же цвет волос, что и шёрстка этого животного. — мужчина слабо улыбнулся, пытаясь вытянуть из головы Пола эту, как ему показалось, недобрую задумчивость. — Теперь согласен? — Теперь да. — ответил Пол с улыбкой. Тучный мужчина в военной одежде опёрся на правое колено, затем встал на ноги и подал руку милорду. Время близилось к вечеру: это можно было понять по характерному цвету неба, пусть то и было слабо видно из-за деревьев. Даже в пасмурную погоду можно легко понять, что время близится к закату. Небо покрывается серым цветом как неестественным дымом. Тот самый момент, когда сидишь в комнате и гадаешь: включить свет или пока еще нет? — Дункан, я хотел задать вопрос. — начал было Атрейдес-младший. — Всё, что угодно, Пол. — добродушно ответил Айдахо. — Почему Гурни Халлек так относится к моей матери, почему не проявляет должного уважения по отношению к ней? — Пол… — Айдахо замолчал, но потом тут же продолжил, — я скажу тебе сейчас не как сыну женщины, о которой мы говорим, а как другу, с которым можно поделиться наблюдениями. Люди вроде Гурни всегда неуважительно себя ведут по отношению к женщинам, которые не дают им по ночам покоя. Особенно если эта женщина Бене Гессерит — всё в них создано для того, чтобы в них влюблялись. — Ты хочешь сказать, — неуверенно начал Пол, — что он влюблён в Джессику? — Именно. Джессика. Опять устами сына было произнесено имя матери. Отчего-то Пол пришёл в бешенство. «Всё в них создано для того, чтобы в них влюблялись»… Значит, его мать, точнее Джессика, не исключение. Она такая же, и где доказательства, что вчера Халлек не поздоровался с ней только лишь потому, что просто постеснялся здороваться с женщиной, с которой у него могла быть связь, в присутствии её… кого? Супруга? Но Лето не был таковым, на матери он не женился и никогда не женится — это к своим семнадцати годам Пол понял хорошо. Атрейдес-младший вспомнил, как на одном из пиров один солдат космической гильдии сказал, что женщин Бене Гессерит не просто «дарят», их продают как дорогой жемчуг и что даже формулировка «мать моего наследника» не меняет сути. Джессика остаётся вещью, которая хоть и способна к гипнозу и прочим уловкам разума, становится от этого только слабее — принадлежность к Ордену означает и то, что добрые сёстры отдадут её другому герцогу, другому «достойному мужчине». Конечно, этот монолог пьяницы был приправлен пошлостями и всеми возможными поношениями. Кто-то из таких же солдат вовремя осёк наглеца, сказав: «Да тише же ты, идиот, рядом сидит её сын!». Да, это было еще одно воспоминание, которое разжигало внутри груди Пола итак давно зреющую обиду. За кого или на кого, он и сам понять не мог. Вечером Пол пропустил ужин под предлогом плохого самочувствия. Он переодел свою чёрную одежду, заменив её на более мягкие по текстуре светлые рубаху и штаны. Он намеревался исполнить данное обещание и наконец-то прийти к матери, постараться провести с ней время. Зайдя в спальню Джессики, он увидел, как она полу-лежала на боку, подпирая одной рукой голову, а второй держась за подлокотник софы. Её глаза были прикрыты, а вокруг плавной вуалью по воздуху передвигался дым фимиама. Это был запах сандалового дерева. Сандал был крайне тяжёлой по своей добыче и выращиванию роскошью, но всё же ни в какое сравнение с меланжем Арракиса по тяжести добывания он не шёл. К тому же, эфирное масло из этого редкого дерева было почти что единственной прихотью леди Джессики, которую охотно выполнял Красный Герцог. Между тем, поза матери и дым благовоний давали основания полагать, что у женщины очередной приступ головных болей. Но несмотря на всё это, она подняла веки, и серо-зелёные глаза поначалу выдали её изумление. Однако разглядев, кто к ней пришёл, Джессика не просто улыбнулась своей яхонтовой улыбкой, она подарила Полу что-то большее в тот момент — долгожданный трепет, который мог значить лишь одно: «Я так ждала тебя». Мгновенье спустя она и сказала Полу что-то подобное. — Я хотел вчера к тебе прийти. — объяснился Атрейдес-младший. — Но не пришёл. — как всегда спокойно произнесла Джессика. — Не пришёл… Она подозвала его к себе, на диван, но Пол не хотел отнимать такой складный покой положения тела матери, и принял решение сесть на пол. Подле её ровных колен. — Мне вчера доставили новую рукопись… — начала говорить она, при этом смотря уставшими глазами в глаза напротив. — Что за рукопись? — спросил сын, также смотря матери в глаза. — Один из тех немногих дошедших до нас памятников земной литературы. Какой-то сумасшедший знал это произведение наизусть и переписал его, представляешь? Рукопись создана немногим ранее Джихада слуг. Хотя, в контексте времени эти два года разницы — пустота, которой и не существовало вовсе. — А какое название? — с интересом спросил юный милорд. — Это произведение не имеет ни названия ни имени поэта, написавшего его, но оно о людском царе Эдипе, который женился на женщине по имени Иокаста, оказавшейся его матерью. Пол задумался и посмотрел в большое окно. По красивому лицу юноши пробежало несколько теней: деревья, звёзды, свет одного из двух спутников Каладана. Джессика протянула руку к голове сына и чуть пригладила его мягкие волосы, которые сильно отличались от волос его отца. У того волосы были скорее похожи на шерсть, из которой обычно делали тёплую одежду — свитера, военные мундиры. — И что же сделала Иокаста, узнав, что её муж — её сын? — спросил Пол. Джессика убрала руку с его чёрных волос и коротко, с некой патетичностью произнесла: — Повесилась. Атрейдес-младший повернул свою голову обратно в сторону матери и повис глазами на её открытой шее и вздымающейся от дыхания груди. — А впрочем, — женщина постаралась перевести разговор в другое русло, — ты давно не практиковал голос. Может, сейчас самое время? — Пожалуй. — Как быстро ты согласился… Даже странно видеть подобное послушание на этот счёт. Прикажешь мне подать воды? Пол закрыл и открыл глаза, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях так, чтобы ничто кроме тона его не отвлекало. На удивление, ему это не составило труда, он сразу почувствовал, как окрепло его сознание и потому, почувствовав, что пора, он властно сказал: — Обними меня, Джессика. Головные боли в этот вечер определённым образом сказались на способностях Джессики, разум которой даже не хотел сопротивляться. Она наклонилась к сыну и прильнула грудью к его груди, положила руки на его мускулистые плечи и упала на них же головой. От такой близости Пол перестал дышать и попытался вдохнуть запах сандала от волос матери и её шеи, как еще днём вдыхал мокрый воздух у камней водной глади. Ему вдруг стало тяжело дышать, настолько сильно его и пугало и будоражило ощущение долгожданной близости. Пол даже не понял толком, как желание объятий переросло в чёрное и липкое вожделение. Наследник почувствовал, что больше не может быть тем, кто стоит на другом конце коридора и пытается быть незамеченным. Он больше не мог притворяться, что не просыпался в мокром поту от того, что засыпал с мыслью о матери, её теле и о том, как она, возможно, тихо стонет или шумно дышит во время занятий любовью с его отцом. «Всё в них создано для того, чтобы в них влюблялись» — вспомнилось тут же Полу. Значит, и на него Джессика не поскупилась. Значит, и на него подействовали чары Бене Гессерит. Юноше так хотелось потянуть завязки её ночного платья, что проходили тонкой линией меж её грудей. И если бы Джессика вдруг проснулась от голоса, Атрейдес-младший был готов приказать ей что угодно: «Ляг и молчи, терпи и смотри, как твой же сын собирается сначала раздеть тебя, а потом на правах мужчины из дома Атрейдесов войти в твоё напряженное от страха тело…» Но нет, Пол никогда бы не сделал того, что так обманчиво преподнесло ему его сознание. Он не будет одним из тех мужчин, которые властно пользовались Джессикой, будь то физическая близость или тайное желание… Пол, возможно, и был похож на всех мужчин Джессики по природе своего чувства — любви, но он не хотел унижать её. Только не он. Не опять. Потому что Джессика, раз и навсегда — главная женщина в его жизни. Во всех смыслах. — Пол… — донеслось до него вдруг. Он оторвал голову от её тёплого живота. Сколько он лежал неподвижно, как ребёнок, на её животе, руками нежно и с любовью поглаживая её талию? Минуту, две? Он точно не знал. — У тебя всё хорошо? — Да… — робко согласился юноша. — Хорошо… — Я люблю тебя. — Пол собирался добавить «мам», но остановился, потому что на самом деле хотел сказать «Джессика». — Я тоже люблю тебя… — сказала женщина с той самой яхонтовой улыбкой на губах. — А теперь иди, ты много гулял сегодня, тебе следует выспаться. Но Пол лишь опять лёг ей на живот, и Джессика посмотрела на него теми же глазами, которыми лань из леса смотрела на куст, за которым прятались Пол с Дунканом. Да, не соврал Дункан. Одинокая и красивая, продолжившая гладить голову сына с заботой и всем тем пониманием, которое она могла дать. Только ему. Своему возлюбленному сыну. Самому своему прекрасному творению, части своего сердца. Теперь уже точно. Возлюбленному. Женщина не могла знать, что ровно через год в лен Красному Герцогу будет отдан Арракис, и красивый Каладан сменится на бесконечные песчаные дюны на самом краю ойкумены.