Царь Эдип, запах сандала и песнь об океане

Всё это началось ещё до его рождения. «Из Хаоса произошла и богиня Земля — Гея. Широко раскинулась она, могучая, дающая жизнь всему, что живёт и растёт на ней.» Девушка в синих одеяниях стояла посередине леса. Веки её были опущены, а изящные руки, словно лебединые крылья, лежали на животе. Где-то рядом, за стволами деревьев, еле слышно шагали по мокрой траве стражники Дома Атрейдесов. В той же стороне, но несколько ближе к госпоже неторопливо прохаживались и собирали какие-то травы служанки. При этом прислужницы Леди Джессики были всегда начеку, что неудивительно: наложница герцога Лето была на сносях, появления ребёнка ожидали к концу следующей недели. Конечно, юная Джессика подарит герцогу наследника — не многие знали о возможности сестёр Бене Гессерит выбирать доминирующие хромосомы у нерождённого ребёнка и тем самым влиять на его пол, но многие чувствовали, что наложница вынашивала сына. Тот день не был из тёплых, напротив, на редкость холодным для середины осени. Спустя некоторое время к Джессике подошла одна из служанок. — Госпожа, мы долго гуляем. Вы не замёрзли? Может, стоило бы возвратиться в замок? — спросила девушка в непримечательном коричневом платье. — Ты права, действительно пора, но я прошу еще несколько минут. Пожалуйста. — ответила Джессика, посмотрев на служанку с лаской и полным доверием. Та лишь кивнула и направилась к одному из солдат сказать что-то вроде: «Скоро пойдём». Джессика устремила взгляд вверх — к кронам деревьев, что качались взад-вперёд, будто в несинхронном танце, поднявшийся ветер обдал своим суровым холодом её ладони, щёки и те части шеи, что были открыты. У Джессики перехватило дыхание — так неистов и в то же время бережен был ветер по отношению к ней и её нерождённому ребёнку. Ребёнок. Иногда девушке казалось, что сын уже любит её. Он всегда был чутким по отношению к своей маме, никогда не толкал её своими маленькими ногами, напротив, он будто бы гладил её живот изнутри и желал слиться с ней. Совершенно не доставляя физических неудобств своей матери, он аккуратно перекатывался в её утробе и размеренно дышал в такт её дыханию. В тот холодный день, на неделю раньше положенного, родился Пол. Джессика это предчувствовала. «Могучая, благодатная Земля породила беспредельное голубое Небо — Урана, и раскинулось Небо над Землей. Гордо поднялись к нему высокие Горы, рожденные Землей, и широко разлилось вечно шумящее Море.» И как тяжело было спустя пятнадцать лет лежать на широкой кровати и самозабвением отдаваться мужу с одной лишь целью — пресечь на корню волнительные рассуждения о Поле. Юноше, которого она породила. Юноше, который был ей прежде всего сыном… Джессика крайне осторожно шагала по тёмному коридору: могут проснуться слуги Лето, ведь небо у линии горизонта начало синеть, и тихая мгла медленными шагами вот-вот будет готова покинуть ночной Каладан. Через два часа раскинется рассвет, и женщине необходимо успеть до пробуждения обитателей замка. Она зашла в комнату сына, подошла к его кровати и остановилась. Шёл девятнадцатый год с момента его рождения. Взгляд светлых глаз плавно очертил изгибы спящего Пола, а сама Джессика чуть раскрыла тонкие губы — то было свидетельством её глубокой задумчивости, переросшей в смиренное и тайное любование. Его расслабленное во сне лицо заставило её задуматься о том, что же она делает. Почему она прямо сейчас должна прервать сон Пола и отправить его в короткий, но очень сложный путь? Ведь Джессика прекрасно понимала, что за испытание устроит Преподобная Мать её сыну, она осознавала всю опасность… И всё же ей пришлось положить лёгкую ладонь на расслабленное лицо и разбудить. Совсем как раньше, когда маленькому мальчику снились кошмары. Только теперь мать не торопилась как можно скорее заставить сына проснуться, напротив, она делала всё очень медленно, словно оттягивала неизбежное. — Пол. — тихо позвала леди Джессика. Молодой человек быстро открыл глаза и с такой ясностью посмотрел на фигуру Джессики, будто он не спал до этого вовсе и лишь притворялся спящим. Он отнял голову от подушки, и женщина, распознав вопрос в его глазах, поспешила ответить: — Вставай и одевайся. Пожалуйста. — попросила она, кладя ему на колени чёрный мундир. С покорностью и без лишних вопросов Пол взял одежду, и начал натягивать её на худой бледный торс, даже не взглянув на мать ещё один раз — удостовериться в том, правильно ли он понял её слова. Пол продолжил одеваться по её просьбе. Сама Джессика наверняка этого не понимала, но за ней Атрейдес-младший пошёл бы куда угодно и когда угодно: среди ночи, в туманное утро или жаркий полдень. Лишь бы взяла с собой, лишь бы не забыла о нём, лишь бы любила. — Мама, — тихо позвал он отвернувшуюся женщину в чёрном платье. — Да? Уже готов? — оборачиваясь, спросила она. Ответа не последовало. Пол молча стоял полностью одетый и со сдержанным ожиданием смотрел на женщину, которая и сама не спешила что-либо говорить. И вот, в очередной раз тоска его глаз встретилась с печалью её… Джессика хорошо помнит, когда это случилось в первый раз: Полу было не более пяти лет. Они оба гуляли в той же мёрзлой и отчуждённой глуши леса, где когда-то гуляла беременная Джессика. Мальчик, всё ещё держа за руку маму, остановился и посмотрел вверх — его увлёк нестройный скрип колыхающихся крон сосен и елей. — Мама, они будто танцуют… — Что ты сказал? — удивлённо переспросила Джессика, так как она не ожидала услышать подобное сравнение от столь маленького ребёнка. — Деревья танцуют, мама. — ответил маленький Пол и посмотрел в глаза матери так, как будет потом делать и много лет спустя. Пол часто любил сначала опустить ресницы вниз и выдержать равнодушие во взгляде, а после, поворачивая лицо в сторону Джессики, глазами медленно подниматься вдоль её шеи, тонких губ и бледных скул. И только после — прямо в глаза. Так он делал почти всегда, когда Джессика требовала его оттачивать навыки голоса, и потому всё это казалось ей лишь свойственной для столь нелёгкой практики задумчивостью. Именно в такие моменты женщина не могла привести свой разум в порядок. И, хоть её лицо однозначно оставалось непроницаемым, ритмичные покалывания от волнения в области груди — вот они, самые настоящие и живые ответы её женского сердца. Скорее всего, природу смятения своих чувств она поняла этим самым сердцем в тот момент, когда заметила Пола на другом конце тёмного коридора. В тот вечер, когда Лето был готов раздеть свою наложницу прямо там, не доходя до спальни. Тогда Полу на следующий день должно было исполниться четырнадцать. Вероятнее всего, к матери он шёл затем, чтобы попросить этот день полностью провести с ним. Но несостоявшаяся просьба так и осталась лишь в мыслях юноши, и на утро он ушёл гулять один, а потом пришёл как ни в чём не бывало и ласково поблагодарил за все поздравления. Джессика тогда постаралась как можно легче поцеловать сына дабы не смутить. И кажется, для них обоих это сработало. Но стоящий напротив неё Пол уже не четырнадцатилетний отрок, он прежде всего — молодой человек, которому недавно исполнилось восемнадцать. — Пойдём со мной, — тихо произнесла женщина, опустив свои светлые глаза. — Хорошо. Очень тихо. Поступь матери робка, и только еле слышно шуршал подол её платья при соприкосновении с ковролином. Пол смотрел ей в спину и изучал шею, округлые плечи Джессики, как изучают только атласы галактик и звёзд. Плечи, по количеству родинок на которых уже можно было составлять карту неба и светил. Пол знал это наверняка: однажды он видел голую спину матери, когда та надевала батистовый халат после ванны. Сейчас же он не мог не заметить, как вздрагивает словно от холода её стройное тело, и ничего сильнее так не ощущалось в тот момент, как желание вытянуть собственную руку вперёд и дотронуться до локтя Джессики, а потом опуститься ниже — к кисти её руки. Но он не сделал этого. Женщина из ордена Бене Гессерит, мать наследника и наложница герцога Лето Атрейдеса будет всегда далека. Дальше девушки из сновидений Пола об Арракисе. Доктор Юэ показался Полу на редкость озадаченным, раскосые глаза семейного лекаря как никогда были грустны. Он быстро осмотрел наследника по приказу леди Джессики. Юэ будто бы точно знал, что происходит и почему женщина разбудила своего сына посреди ночи, но на вопросы Пола он отвечать не спешил. «Я не могу ослушаться приказа вашей матери», — только и сказал он Атрейдесу-младшему, убирая пальцы с его лба и висков. — Сын, — позвала Джессика, — моя наставница хочет с тобой познакомиться. — Почему? — удивлённо спросил Пол. — Твои видения её заинтересовали. — ответила мать. «Сын» — это то, как она почти никогда не называла Пола. Что-то отчуждённое было в этом обращении, неестественное и неродное, словно женщина пыталась абстрагироваться и забыть, что Пол — это не её Пол, а какое-то отдалённое и холодное нарицание «сын». Подле высоких дверей Джессика остановилась и обернулась к юноше, и что-то тёплое, ласковое застыло в её приоткрытых губах. Она словно одумалась и произнесла наконец короткое: «Пол». Лёгкая бледная рука легла ему на лицо, но тут же соскользнула вниз, к его плечу, покрытому жёсткой тканью мундира. Она произнесла: «Помни, чему я тебя учила». Они оба вошли. Старуха в тёмной одежде сидела в кресле с высокой спинкой и была неподвижна, но неподвижность эта свидетельствовала о суровости и несгибаемости её характера. Ясновидящая самого императора Шаддама IV, Преподобная Мать Гайя-Елена Мохиам посмотрела на зашедших мать и сына. Несмотря на то, что Преподобная всегда оставалась в тени — будь то укрывающие её сморщенное лицо платки или же интриги бравых мужей империи — Пол почувствовал силу и мощь, которой она обладала. Как шахматная фигурка Ферзя: она вторая по значимости фигура в партии после Короля, но также она — единственная, кто имеет власть и возможность неограниченно передвигаться по всему шахматному полю. «Проклятая Джессика! — подумала Преподобная Мать. — Если бы только она родила нам девочку, как ей было приказано!» Джессика остановилась в трёх шагах от кресла и сделала небольшой реверанс, слегка тронув левой ладонью юбку. Пол отвесил короткий поклон: кланяться подобным образом тем, в чьём положении ты не уверен, его научил танцмейстер. Но преклонение, с которым мать приветствовала старуху, несколько разочаровало Пола. Преподобная это заметила. Как и то, что Джессика стиснула трясущейся рукой предплечье своего сына и не намереваясь отпускать. «Чего она боится?» — удивился про себя Пол, посмотрев на Джессику сверху вниз, а затем, подсознательно поняв, что дело в Преподобной, повернул голову и с недоверием посмотрел на старуху. — Дерзкий взгляд, — вдруг эхом разошёлся голос старой женщины, — весь в отца. Оставь нас, — грозно сказала она Джессике, придирчиво оглядев её, — И советую тебе заняться медитацией. — Да… конечно. Пол, — Леди Джессика обратилась к сыну, — делай всё, что тебе велит Преподобная. Пол поглядел на Преподобную Мать. Вежливость Джессики и ее явный трепет перед этой старухой заставляли соблюдать осторожность. Но неожиданный испуг матери рассердил его. Пол проследил за её удаляющейся фигурой и, как только та в спешке вышла из зала и закрыла за собой толстые громосткие двери, он, еле сдерживая гнев и сжимая ладони в приступе горячей ярости, обернулся к старой женщине. «Снова?» — подумал Пол с осознанием, что боле не может сохранять хладнокровие. — Вы распоряжаетесь в нашем доме? С Леди Джессикой не следует обращаться словно со служанкой! — Подойди сюда. — произнесла Преподобная так, что её голос разнёсся по всей комнате железным эхом. Голос. — Как ты смеешь использовать голос против меня? — с откровенным отвращение спросил юноша, но Преподобная продолжила молчать. Отодвинув пышный рукав, она обнажила чёрную коробку, ранее спрятанную под её рукой. — Видишь это? — спросила она. — Сунь сюда свою правую руку, — приказала старуха. Страх охватил его. Пол было попятился, но старуха сказала: — Так вот как ты исполняешь волю матери? Он посмотрел в яркие птичьи глаза. Медленно, борясь с неуверенностью, Пол вложил свою красивую длинную ладонь в черноту небольшого куба. Сперва, когда темнота поглотила руку, молодой человек почувствовал холодок, потом ощутил пальцами гладкий металл, а потом рука словно начала неметь. — Испытание простое: вынешь руку из коробки — умрёшь. Сморщенная рука с короткими пальцами оказалась у шеи Пола, а меж зажатых пальцев была ядовитая игла Гом-Джаббар. — А что в коробке? — спросил молодой человек. — Боль. — Зачем вы это делаете? — потребовал он ответа. — Чтобы определить, человек ли ты. Молчи. Как и обещала старая Мохиам — боль. Несчастную руку жгло так сильно, и юноше показалось, что кожа вот-вот начнёт лопаться пузырями, а нервные окончания взорвутся. Пальцы Пола вцепились в дно коробки. Это была боль такой силы, сквозь которую невозможно услышать голос собственного разума. Пол чувствовал, что не может больше терпеть, что он, сын Герцога, сдастся и уподобится животному, то есть «отгрызёт себе лапу». Пол пытался мысленно проговаривать литанию, но это не помогало. Ровно до того момента, пока он не услышал чей-то шёпот: другой голос, другой, только им одним слышимый и улавливаемый тон. Это была Джессика и её литания против страха. Слова, знаемые Атрейдесом-младшим наизусть как сандал, как цвет каштана на шёрстке дикой лани, как любовь, как стихи Земного поэта о благословенной стране, где пели песни океану. Привычные слова доселе не помогали молодому человеку, но как только его разум уловил её голос, он враз перестал бояться. Пол не мог знать, почему он слышал мать, голос который просто не мог донестись до него сквозь стальные двери, разделяющие коридор и тёмный зал. Однако с помощью Джессики или нет, Пол почувствовал слабость во всём теле. Заместо страха сознание выдало сначала пустую мглу бездумья, а затем видение, внезапное как сон. Или то и было видение во сне? Мелкие мигающие абстракции ослепили и разум, и глаза, и ранее нестерпимую боль Пола. Тёмные картинки сменялись как в калейдоскопе. Вот юноша видит собственную руку от которой остался лишь пепел, как когда-то давно лишь пепел остался от древнейших городов Помпеи, Геркуланум и Стабии. И вот уже в глаза бьют яркие лучи светила Аль-Лят, а впереди, достаточно недалеко от молодого человека, хаотично перебирая ногами вдоль песчаных дюн, шагает стройный женский образ. Пол наверняка знал, что образ — та самая девушка с Арракиса. Но знал это не тот Пол, который прямо сейчас всеми силами пытается удержать левую руку в чёрной коробке и не заплакать в агонии. Нет, это был другой Пол. В другом мире. Он позвал её именем, знанием которого пока не обладал. Однако девушка не обернулась, хоть и остановилась, выпрямив ранее скорченную из-за походки спину. Платок на её голове развевался по направлению ветра. Юноша позвал её ещё раз. И вот женский образ, будто бы в нерешительности, наконец оборачивается. Плавно и нежно, как умела только она. Одна из сестёр ордена Бене Гессерит. Его мать. Он ошибся. Лебединый стан замирает в полуобороте, а сама мать продолжает стоять ровно и неподвижно, и лишь ветер с примесью песка и специй ритмично раскачивает её тело, как раскачивал суровый морской ураган осины и ели у берегов морей Каладана. Белые одежды не скрыли большого живота, на который женщина положила свои бледные, нетронутые загаром лебединые ладони. Мать продолжала стоять, выжидая чего-то или просто давая понять: «Смотри и запоминай, пока я даю тебе такую возможность». — Ты забыл моё имя, Пол? — словно страшась ответа, нарочито строго спросила она. «Нет, Джессика, нет, никогда.» — мысленно ответил Пол, когда как в по его груди, сквозь лёгкие и сердце, просеивался жидкий холод и чернильная обида. Обида, которую испытывала мать, ранила и её сына. Пол никогда в жизни не чувствовал отчаяния подобного тому, что он ощущал в тот момент. Ему захотелось подойти к ней, припасть к её ногам, поцеловать её колени со всей страстью, обожанием и самой искренней любовью, повторить те слова, которые ранее он произнёс в своих мыслях. А иначе всё будет потеряно. Вот она — настоящая агония. Он направился к ней, однако Джессика дожидаться его не стала. С тяжестью вздохнув и на секунду прикрыв потяжелевшие веки, она отвернулась от идущего ей навстречу и продолжила свой одинокий, известный только ей одной путь. Джессика, как призрак, как непойманный дух давно погибшего существа, медленно растворялась в песчаной дали. Душа увиденной во сне уходила всё дальше и дальше, как и имя её угасало всё явнее и явнее. Юноша, враз ставший мужчиной, был не в силах сдержать рыданий, закаменевших в его груди и так отчаянно просившихся наружу. Как Бакка, фрименская плакальщица из легенд, Пол согласился бы оплакивать всё человечество, только бы одна из жён его услышала. Он продолжал идти за своей Эвридикой и был готов с решимостью и самопожертвованием рода Атрейдесов спуститься куда угодно, в любую из преисподней, только бы тень возлюбленной матери обернулась и посмотрела на него ещё раз. «Не бросай меня, не бросай, не бросай…» — стонал он в мыслях, идя за ней дальше, через тернии песков. Понимая в глубине души, что она никогда уже не обернётся, ему оставалось лишь надеяться на право шагать за ней, смотреть ей в след. «Возьми меня с собой, возьми, возьми…» Она будет следовать за ним, выходя на свет из пещеры подземного мира, но он не должен смотреть на неё, прежде чем выйдет из царства мёртвых, а иначе он потеряет её навсегда. — Довольно! — грозно произнесла Преподобная Матерь, убирая подальше от шеи Пола ядовитую иглу. Данный жест мог значить только одно: юноша может без риска для жизни наконец вытащить ранее горевшую как от огня руку. Взгляд преподобной до селе невозможно было прочесть, но в тот миг, сквозь сетку её платка на лице можно было разглядеть опустошающую задумчивость. Женщина долго молчала, и Атрейдес-младший понял, что его поведение стало тому причиной. Он возрадовался, и потому, несколько самодовольно подняв красивый свой подбородок, он с гордостью в глазах посмотрел на старую женщину. И взгляд этот значил: «Смотри, каков я, сын женщины, с которой ты посмела обращаться как с прислугой!». Однако замешательству Матери Елены Мохиам пришёл конец, и выражение её лица сменилось на изучающее. — Ты наделён большой силой… — сказала старуха. — Потому, что я сын Герцога? — Потому, что ты сын Джессики. — ответила она тем тоном, которым обычно обрывают несмышлёных отроков. В глазах Мохиам Пол был ещё вдобавок и самонадеянным отроком. — И с моей матерью вы тоже проделали такое? — спросил Пол. — Да. Мы, Дочери Гессера, просеиваем людей, чтобы найти достойных. Я следила за тобой, отрок, смотрела, каков ты в боли. Боль только ось испытания. Мать учила тебя наблюдать. Я вижу в тебе результаты ее обучения. А теперь садись, маленький брат, у моих ног. — Лучше я буду стоять. — резко ответил Пол. — Твоя мать когда-то сидела у моих ног. — несколько лукаво и надменно добавила Преподобная, словно имела представление о том, какой эффект будет у этих слов. Чутьё и наблюдательность сестёр Бене Гессерит не подвели: Пол, как и всегда в гневе, менял взгляд меланхоличных бархатных глаз на холод, чёрный и ядовитый, как Гом-Джаббар. Молодой человек произнёс: — Я не моя мать. — Успел возненавидеть нас, а? — Преподобная глянула в сторону двери и громко позвала: — Джессика! Джессика незамедлительно вошла в зал, наполненный ночными тенями и тишиной. Всё это время она только покорно ждала у закрытых дверей, передавая какими-то невероятными усилиями свойства литании от страха не себе, а ему, Полу, сыну. Как по пуповине. Как и всегда. Пусть внешне леди Джессика и была как всегда невозмутима и спокойна, Пол ощутил, как ему в спину дышат вошедшие вместе с матерью тревога, страх и предобморочный мандраж. Он обернулся и смог увидеть, как неровно она дышала. Конечно, любая мать боится за своё дитя, в этом не было ничего особенного. Но теперь Пол почему-то осознал, что Джессика почти никогда не смотрела на него с хищной самодостаточностью, с которой смотрела она на отца, Герцога Лето. Нет, Полу она давала иной, более чуткий взгляд. Сродни тому, которым она его оглядела в один из тех вечеров, когда Пол после долгого отчуждения и равнодушия всё же пришёл её навестить. «Я так тебя ждала.» — Ты обучала его пути, — жёстко сказала старуха Джессике, — Поведай о своих снах, — обратилась она к Полу. — Они были сегодня… Пол вспомнил сегодняшнюю ночь и тот сон, что видел до того, как в комнату вошла мать и разбудила его. Не так, как в детстве, когда Джессика пробуждала мальчика из-за желания освободить его детский разум от кошмаров. Смуглая кожа обрамлена абой, тёмной одеждой женщин фрименок, сухие по своей структуре — тому вина жаркий климат на планете — волосы завязаны на затылке, глаза светились словно два синих самоцвета. — Что ты видел? — терпеливо спросила Преподобная. — Девушку. На Арракисе. Сморщенные сухие губы Преподобной сжались в недовольстве. Она посмотрела на Джессику, затем опять на отрока. Краткость Пола несколько разозлила ясновидящую императора, ведь если он действительно Квисац Хадерач, то дарами его разума можно будет пользоваться в целях Ордена Бене Гессерит и, конечно же, в интересах империи. Но что есть эти дары, если отрок просто-напросто видит дикарок по ночам? Елена Мохиам с лёгкостью догадалась, что глупый юноша нарочно не спешит делиться с ней содержанием своих сновидений. Также она не сомневалась и в том, что во время испытания он тоже что-то увидел — то можно было понять по бездумности его серо-зелёных, как у Джессики — это тоже заметила Мохиам, глаз. — Ты видел её ранее? — Много раз. Пол с трудом сдерживал волнение. При одном только воспоминании о смуглой девушке с глазами ибада, образ которой так легко и бесповоротно затмевался лебединой фигурой матери, он смущался и переживал. Нет, это то, что он будет держать глубоко внутри себя. Это ещё более интимно чем то, с какой страстью он брал рыжеволосых девушек, с которыми познакомился на одном из частых званых ужинов. Джессика, будь она сотню раз из сестёр Бене Гессерит с их проницательностью, никогда не узнает о том, с каким пылом её сын учился любви в узких коридорах замка. Как когда-то это делал его отец. Это ещё более интимно чем то, с каким упоением он изучал взгляды своей Джессики, что значило то или иное выражение её лица, как меняются изгибы её губ с появлением яхонтовой улыбки. Всё для того, чтобы потом, оставшись в покоях наедине с самим собой, вдоволь помечтать… Как бы она лежала с ним и щурила от удовольствия ланьи глаза, как бы гладила его волосы цвета смолы, как бы дышала тёплым дыханием ему в обнажённую шею, как бы держала за руку и читала по памяти переведённую на галакт¹ Земную поэму о царе Кубла-Хане. Он грел эти мысли в себе и подавлял, как когда-то подавил возбуждение, когда он совершенно нечаянно застал тот мрамор её голых плеч и лопаток. Когда она стояла в ванной комнате и натягивала батистовый халат. — Прощай, юный человек, — старческий голос пробудил Пола и вернул обратно. Из ванной комнаты матери обратно в комнату с высокими потолками. Джессика направилась за Преподобной, оставив Атрейдеса-младшего в одиночестве приближающегося утра.

***

Она дала ему всё: своё сердце, свои мысли, всю себя без остатка. В глубине души Джессика знала, что любит сына гораздо сильнее Герцога. Ещё до его рождения, когда она приняла решение подарить Лето наследника, ослеплённое неистовой любовью к Герцогу Атрейдесу сердце предчувствовало бурю. Она тревожилась, ведь неповиновение планам Ордена будет иметь ужасные последствия, и Джессика однажды заплатит за это. Чем именно — сестра Бене Гессерит могла только гадать. Теперь она понимала: это и есть наказание. Поначалу Джессика не понимала очевидного и пыталась всячески лелеять своё самое любимое творение. Она целовала его и баловала — как и положено целовать и баловать единственного наследника и единственного сына. Она ложилась с ним в кровать и подолгу всматривалась в его красивое детское лицо и просто была счастлива знать, что оно, как и каждая клетка его тела, принадлежит ей одной. Но вскоре после ситуации в коридоре, когда Лето — как сказала бы Гайя-Елена Мохиам — «уподобился зверю», и Джессика почувствовала присутствие кого-то лишнего, всё изменилось. Её ум тревожили самые обыкновенные мысли, которые медленно и верно нарастали словно по лестнице: «Что он там делал?», «Расстроило ли его увиденное?», «Если расстроило, то почему он не ушёл?», «Почему он не ушёл?». Финальной точкой её размышлений стал самый дикий для материнского сознания вопрос: «Что он почувствовал?». Через неделю после случившегося, когда сыну уже исполнилось четырнадцать, она зашла пожелать ему спокойных снов, однако Пол задержал её на выходе из комнаты и попросил её лечь с ним. И Джессика даже не изумилась тому, что вообще-то милорду уже давно не семь, и просить мать полежать с ним пока тот не уснёт — совсем не по-взрослому. Она легла. Она повиновалась этой просьбе так, словно Пол приказал ей это сделать. Он накрыл мать одеялом и как бы поставил на этом точку: «Ты спишь сегодня здесь, и проснёмся мы вместе.» Странность этого действия даже и не смутила Джессику, хотя границы между ними уже давно начали проявляться. Здесь и сейчас они, как первозданные Уран и Гея, не имели меж собой никаких границ. Просто вместе, просто тело к телу. В затемнённых покоях было прохладно — то была заледеневшая осень. Пол лежал на спине, скрестив руки на груди, и обратил взгляд серо-зелёных глаз к потолку. Джессика обратила свой взгляд на него и его изящно очерченные скулы — совсем как у неё самой. Оно и понятно, Лето сам всегда говорил, что внешние данные Джессики и их утончённость пошли только на пользу дому Атрейдесов и вернули давно утраченную благородность черт. Юноша, прислушивающийся к каждому вздоху Джессики, к каждому шороху её ночной одежды о тёплое одеяло, внезапно повернул свою голову к ней. «Совсем как статуя Давида» — подумала женщина. И как всегда: тоска его глаз встретилась с печалью её. Как две родственные души из прошлых жизней наконец нашедшие друг друга. Пол, казалось, заново изучил каждую её родинку на лице и шее, каждый сантиметр её носа и губ. Очень долго и очень похоже на то, как когда-то Джессика кормила первенца грудью — глаза в глаза и не моргая. Только теперь интимность момента имела иную примесь, иной оттенок, который Джессика старательно пыталась не замечать. Её руки остыли и начали замерзать — она убрала их под одеяло, к ногам — там теплее. Вдруг тишину нарушил Пол: — Ты такая красивая. Джессика старалась, правда старалась сопоставить в своей голове интонацию только что произнесённых слов сына с той, которая была характерна для маленького Пола. «Деревья будто танцуют, мама» — восторженно, наивно и по-детски поэтично. Однако Бене Гессерит учили своих воспитанниц читать язык тела и быть проницательными. А ещё их учили запоминать малейшие детали, и это свойство своего ума Джессика сохранила до сих пор. Когда Пол сказал это, его лицо было точно таким же, каким оно было около недели назад, в одном из коридоров замка. — Спи. — коротко ответила мать. Когда Полу было семнадцать, Джессика всерьёз задумалась о том, чтобы вместо наложницы прийти к нему самой. Вот так просто, оправдывая это решение тем, что таким способом можно будет уберечь дом Атрейдесов от нежелательных бастардов. Когда она лежала в ванне, а её кожа размокала в парах горячей воды и излюбленного сандалового фимиама, она много думала об этом. Сначала невинно гадая: «Какие девушки его могли бы привлечь? Какую лучше подослать?» Затем, растирая бледную кожу пеной сиреневого мыла, она переходила в своих мыслях от одного умозаключения к другому и в итоге пришла к выводу, что её сыну не стоит вообще иметь дела со служанками. Кровь Пола почти что идеальна по своей чистоте. Не стоило рисковать и мешать её лишний раз с кем бы то ни было, а Джессика, как сестра Бене Гессерит, могла проконтролировать своё тело и не допустить беременности. И всегда — в ванной, месте полного уединения. То есть там, куда не заходил к ней без спроса даже Лето Атрейдес, собственностью которого она являлась, поскольку Красный Герцог когда-то заплатил за Джессику немалые деньги. Купил её. — Я люблю тебя. — сказал Пол в один из вечеров, лёжа у её коленей. Любит… её сын любит её. Как ты могла, Джессика? Как ты могла? Он пришёл к тебе потому, что любит. Потому, что по старой памяти знает, какая нежная и ласковая его мать. А что же эта мать? А что же эта мать… Иокаста свела счёты с жизнью, и леди Джессика сведёт, если хотя бы раз подумает о Поле снова. Но ведь Иокаста первее Эдипа догадалась, кто он есть на самом деле, и просила того не слушать пастуха, рассказывающего страшную правду. Она была готова жить с ним как с мужчиной, зная, что породила его. — Такой потенциал и в каком-то мужчине! — злобно причитала Преподобная Джессике. — Радуйся, что он не издох в той комнате! Я хотела убить тебя в тот момент, когда до меня дошли известия, что ты ослушалась и родила ребёнка своему Герцогу, а не нам! Мальчика, а не девочку. Хотела сама произвести на свет избранного, так ведь, самонадеянная женщина? Каждое слово Матери отзывалось внутри Джессики горькой обидой. Прежде всего на себя, ведь она действительно обрекла сына на страдания, которые тот не заслуживал. Тяжёлая ноша обладателя идеального разума — это страдания, которые не должны были достаться её сыну просто по праву рождения, только лишь из-за её глупого поступка. Она понимала тогда, вынашивая Пола, и сейчас: быть буре. Женщина провожала глазами огромный вздымающийся к небу корабль, уносивший ненавистную Преподобную Мать, появление которой лишило её всех сил. Джессика сжалась и обхватила себя руками — было сыро и холодно, ей хотелось спать, а от пережитого полчаса назад материнского ужаса у неё заболела голова. В утреннем тумане, который по цвету напоминал сероватое тесто из рисовой муки, женщина разглядела фигуру, которая только и ждала своего обнаружения. Конечно, это был её сын. — Я избранный? Пол стоял и смотрел на мать, лишь иногда отводя взгляд. В его глазах застыли слёзы обиды, которым милорд не дозволял спуститься вниз, к щекам. Он стоически терпел и слушал всё, что говорила ему уставшим голосом мать. Но всё это уходило куда-то мимо него. Своё внимание недавно наречённый избранный сфокусировал только на женщине напротив. Он глядел сквозь эту туманную пелену, скрывающую его истинные эмоции, и не чувствовал себя больше защищённым. — Как ты могла? — спросил Пол, подойдя чуть ближе к Джессике. — Пол, не надо… — попросила она измотанным голосом в ответ. — Ты родила меня и поступила опрометчиво. И ради чего? В угоду своей гордыни? — Это не так, — тяжело вздохнув, сказала она. — Действительно, не так, — настойчиво продолжил говорить Атрейдес-младший, — ты слишком недальновидна чтобы преследовать свои цели. Это из-за любви? — последние слова молодой человек произнёс чуть ли не издевающимся тоном. — Да, Джессика? Он никогда не говорил с ней так. И никогда злость его на мать не была подобна той, что рвалась наружу сейчас. Он — просто неудавшийся проект, который, несмотря на все его положительные характеристики, уже заведомо считают неправильным, ненужным. Всегда будут «другие кандидаты», а его, Пола Атрейдеса, вообще не должно было быть. И за все пророческие видения, страх перед исполнением которых зачастую сводил молодого человека с ума. За увиденное во снах холодное тело Дункана Айдахо, за неживое полотно окровавленного его лица посреди такой же кровавой массы таких же холодных неживых лиц; за все те грязные и мерзкие мысли по отношению к своей собственной матери; за тревогу перед неизвестностью будущего — за всё это следует винить одну женщину. Женщину, которую он любил и тем сильнее ненавидел. Джессика рассказала ему о генетических сплетениях Ордена, об их программе, целью которой было только одно — Квисац Хадерач, идеальный разум, которому подвластны прошлое, настоящее и будущее, время и пространство. Джессика рассказала обо всём том, о чём ранее так долго молчала. Теперь не было смысла скрывать. Скоро они окажутся на Арракисе, и жизнь может измениться до неузнаваемости. — И я был лишь частью плана… — добавил Пол после. — Прости, Пол. Прости меня за всё… Она опустила голову, и молодому человеку показалось, что мать сейчас же угаснет и упадёт на землю. Он уже готовился сам просить прощения, ведь на Джессику было невыносимо смотреть. Полу стало стыдно за свою жестокость, но при этом ему не хотелось, как раньше, идти к ней и гладить её плечи, оказав этим жестом сыновью поддержку. Молодой человек расслабил ранее нахмуренное лицо и, кажется, смог добиться спокойствия. Однако что-то безразличное и отстранённое было в этом спокойствии — Джессика поняла это по расслабленным ресницам и векам, окаймлявшим холодность и недоверие его глаз. Он, не прощаясь, ушёл. Иного мать и не ожидала.

***

Герцог Лето Атрейдес получил в лен² планету Арракис незадолго до испытания Пола. Та ночь была из числа тех последних, когда замок, служивший дому Атрейдесов двадцать шесть поколений, был обитаем людьми. Серые каменные стены замка за столько лет навсегда сохранили в себе души всех когда-либо населявших этот дом. Будь то прикосновения замёрзших рук или первый плач только что появившегося на свет наследника — замок помнил всё, и эта память отягощала. Фамильное поместье, словно ощущая скорый конец славных веков дома Атрейдесов, было угнетающе-мрачным и пустым. Семейные реликвии собирали в последнюю очередь. Картины, покрытые защитным слоем лака, до последнего висели на стенах большого зала и столовой. Лица праотцов по-прежнему с осторожностью и жёсткостью — как могло только старшее поколение — следили за происходящим вокруг. Семья Красного Герцога, состоящая из трёх человек, проводила последний совместный ужин в этом замке, на этой планете. На родной планете Каладан с её изумрудными лесами и просторным бесконечным океаном, запах соли из которого дурманит сильнее пряности на Арракисе. — Пол, сын мой, — позвал вдруг Лето в той отцовско-добродушной манере, в которой мог только он, — тебе нехорошо? Джессика тут же растерянно посмотрела на сына: неужели он правда неважно себя чувствует, раз даже Герцог заметил это, а она, Джессика, нет? Действительно, Пол был на редкость бледен, а глаза до того выглядели уставшими и болезненными, что веки только и мечтали поскорее опасть. Но Пол послушно посмотрел на отца и попытался изобразить подобие уважительной и оживлённой улыбки. — Я хочу сильно спать, только и всего. Не стоит твоего внимания, отец, — он кивнул в сторону Герцога, — и твоего беспокойства, мама, — сказал он Джессике. Тем не менее, Джессика почувствовала себя вновь виноватой. После ужина Лето распорядился снять семейные портреты и бычьи рога из столовой. Все трое, несмотря на явную усталость, проводили в деревянный футляр последнюю пару глаз, написанную маслом. Джессика осмотрелась вокруг себя — тихо и пусто. Ей не хотелось уезжать, ей не хотелось покидать это место, потому что что-то внутри неё подсказывало — как прежде уже не будет. От столь нерадостных мыслей прохлада в замке почувствовалась её кожей сильнее — вдоль рук и груди выступила волна мурашек, а сама женщина обняла себя руками, с сожалением наблюдая, как очередной ящик с вещами был закрыт. Пол смотрел на голую её шею, и ему захотелось губами прижаться к покрытой мурашками поверхности. Но даже в мыслях отец опередил его — рука Лето легла Джессике на то самое место, поцеловать которое так хотелось Атрейдесу-младшему. Джессика вздохнула с временным облегчением и в качестве благодарности за поддержку накрыла руку Лето своей. «Даже если отец никогда не женится на ней, они всё равно навсегда будут мужем и женой» — подумал Пол в тот застывший во времени момент. Завтра они уже не будут так стоять. Не здесь.

***

Несмотря на то, что Пол жаловался за ужином на непреодолимое желание выспаться как следует, правдой это было лишь от части. На самом деле он спал после обеда до самого вечера, и спал очень крепко, но крайне непристойное в некоторых аспектах видение — или всё же то был сон? — пробудило милорда. Увиденное так поразило и так затронуло Атрейдеса-младшего, что тот почти потерял аппетит, чем и вызвал отцовское беспокойство за ужином. «Ох, знал бы ты, отец…» — подумал Пол уже лёжа на своей просторной кровати. Было далеко заполночь, но отоспавшемуся днём милорду не хотелось спать вовсе. Трогательность последнего дня на Каладане и последнего пробуждения завтра утром в родной кровати мало заботила молодого человека сегодня ночью. Все мысли его были о том видении во сне. — Знал бы ты, отец… — произносит молодой человек вслух, хоть и по-прежнему оставался в покоях один. Он медленно опускает руку под одеяло, пытаясь нащупать там своё же собственное тело. Волнение оседает на плечи, но юноша совершенно точно решил продолжить, хоть и осознание того, что он сейчас будет делать немного стыдит его. И оттого ещё сильнее будоражит. Атрейдес-младший дотронулся рукой до собственного живота, пытаясь подарить торсу желанное тепло даже сквозь ночную рубаху, которую он затем чуть приподнял. Рука вновь легла, но уже на оголённый живот, который дрогнул от соприкосновения с горячими пальцами, так властно изучающими собственное тело. Всё было как наяву: возлюбленная мать, уподобленная «дикарям» с Арракиса, смотрит на него томно и с обожанием. Её синие глаза-самоцветы — характерная для коренных жителей Дюны ибада — уже не были извечно тоскливы. Женщина в светло-бежевых одеяниях, просвечивающих её пленительное лебединое тело, подходит к наречённому Муад’Дибу всё ближе и ближе. Новая Дева фрименов, их Преподобная Мать, испивает священную воду и целует Пола, передавая эту самую святость через такое несвятое, глубокое и липкое соприкосновение губ матери и сына. Мужчины и женщины. Пол просовывает руку в марлевые ночные штаны и мягко дотрагивается до своего члена. Кровь прильнула к его щекам, дыхание участилось. Такая малость — удовлетворить себя, а перед глазами уже стоит пелена терпкого волнения и все мысли только о том, чтобы поскорее добиться разрядки. Очень деликатно юноша сжимает пульсирующую головку, немного покусывая собственные губы — недостаточно влажно. Будь рядом одна из девушек, готовая принять его член в себя, Пол воспользовался бы естественной смазкой, которую выделяло её возбужденное тело. Однако сейчас можно было воспользоваться лишь слюной. Вдох, затем выдох. Волнение, теперь уже не стыдливое, а тугое и резвое, расплывается внутри юноши, который продолжал восстанавливать по памяти недавнее ночное видение. Священная вода, которую Джессика передаёт своему сыну, стекает по её подбородку и тонкой гладкой шее. Во сне Пол наконец-то смог на полных правах Герцога дотронуться до шеи Джессики, до её мокрой — всё та священная вода — груди. Молодой человек мог поклясться, что его рука помнила тёплую пышную грудь женщины и то, как от мёрзлой воды затвердели два тёмных бугорка. Сама Джессика смотрит с небывалым для неё вызовом и… всесжигающей любовью, будто священная вода подарила ей полную свободу действий. Возможно, так и было. Пол медленно двигает рукой вверх и вниз, имитируя такт движений женских бёдер. Где-то нажимая сильней, а где-то расслабляя, он представлял, как сжимается мышцы её лона. Пол желал бы слиться с ней, с любимой и ненавистной Джессикой. Глядеть в её, такие же как и у него самого, меланхоличные глаза, дышать ей в шею, впитавшую в себя запах сандала, следить, как сухие губы изгибаются в яхонтовой улыбке, как оплетается по её ногам шлейф промокшего церемониального платья — абы. Она не произнесла бы ни звука, пока Пол не начал бы двигаться в ней с ожесточением, силой, властью и нежностью. Момент крайней точки не заставил себя долго ждать, и вот уже Атрейдес-младший выпускает весь воздух, который только был в его лёгких. За белёсые пятна на простыне и одежде всегда было очень стыдно, особенно тогда, когда наутро никакая служанка не была замечена уходящей из покоев милорда. Между тем, Пол пытался понять, является ли священная вода из губ в губы и последующее совокупление с матерью плодом его давно бушующих фантазий, или нет? Ведь помимо всего прочего он видел, что глаза Джессики приняли ярко-синий цвет, а сама она была наречена Девой. Было и ещё что-то более странное в том видении. Появившийся после ребёнок на руках Джессики, которого та протягивала ему, более всего запутал милорда. «Возьми её на руки, Пол» — произнесла Джессика, сидевшая в песках. Молодой человек опустился на колени, чтобы быть на одном с матерью уровне и не уронить протягиваемое ею дитя. — Кто это, Джессика? — спрашивает он. — Дитя Арракиса. — отвечает женщина с улыбкой. «Уран — Небо — воцарился в мире. Он взял себе в жены благодатную Землю. Шесть сыновей и шесть дочерей — могучих, грозных титанов — было у Урана и Геи.»