Царь Эдип, запах сандала и песнь об океане

«Далеко в стране заката, там, где меркнет Солнца бог»

Арракис встретил Дом Атрейдесов людной площадью. Все женщины и мужчины были укрыты одеждами с ног до головы так, что лишь самоцветы синих глаз и смуглые щёки выделялись среди пыли, песка и светлых тканей их аб. Жители Арракина покорно и терпеливо приветствовали сошедших с корабля пришельцев, пока от общей массы иноземцев не отделились мать и сын. Толпа тут же содрогнулась. — Лисан Аль-Гаиб! — крикнул один голос. — Лисан Аль-Гаиб! — подхватила вслед за ним вся толпа. Это стройное собрание из звуков было непонятно Атрейдесу-младшему. Лисан Аль-Гаиб. Каждая частичка разума твердила юному телу: «Остановись, прислушайся, внемли», словно чем больше он будет слушать жителей, тем быстрее поймёт, что именно они ему кричат. И всё же Пол продолжал идти подле своей матери, чуть сдвинув к переносице брови. Происходящее привело его в недоумение, поскольку он совершенно точно осознавал, что указывающие смуглые пальцы и спешные возгласы толпы — всё это было направлено в сторону него и Джессики, но при этом он не понимал, почему. Почему укутанные в плотные одежды люди так самозабвенно выкрикивали эти слова? Почему Джессика оставалась столь спокойной, будто она не слышала их вовсе? Шлейф её платья, казалось, сам уподобился пескам и вздымался по разным сторонам, как вздымались в бурю волны дюн. Некоторые части золотой ткани касались ног Пола, а шёлковый платок матери был настолько длинным и спереди и сзади, что соприкоснулся с грубой тканью мундира на плече Пола. Так хаотична была ткань того платья, и так уступчиво она повиновалась сильному ветру, что для Джессики было настоящим испытанием дойти до топтера, возле которого их уже ждал Хават. — Не обольщайтесь… любовь по законам Харконненов, — начал было он, но Пол его не слышал, он только лишь смотрел на Джессику и её шёлковый наряд, а затем на людей в отдалении. Молодому человеку показалось, что мать точно знает ответы на его вопросы — то стало понятно по величественному спокойствию её вида, а потому Полу оставалось лишь ждать подходящего момента. Они сели в топтер, успевший наполниться душным воздухом и пряным ароматом песка, что забился по углам и в ногах пилота. Суфир достал маленький платок и поспешил утереть своё мокрое лицо, причитая при этом что-то вроде: «Жара неимоверная, нужно поскорее уезжать с солнца». Пол, сев на место рядом с Джессикой, вновь устремил свои серо-зелёные глаза на мать. Он оглядел её саму и её торжественный наряд. Бледные лебединые ладони потянули снизу-вверх полупрозрачную ткань платка, ранее скрывавшего лицо наложницы. Теперь же, сняв элемент одежды, Джессика повернулась к сыну, а на её прекрасном лице было украшение из драгоценных камней и нитей золота. Выражение её лица было одобрительным, словно она довольна Полом и самой собой; словно всё прошло так, как надо, и они оба отыграли свои роли как нельзя лучше. Атрейдес-младший, смотря ей прямо в глаза, решился задать наконец свой вопрос: — Что говорили те люди? Они указывали на нас. «На тебя» — захотелось исправить Джессике. Она и не сомневалась, что при первом появлении Пола на Арракисе произойдёт что-то подобное. — Лисан Аль-Гаиб. Это значит «Глас из внешнего мира».Так они называют мессию. — ответила женщина, пытаясь предугадать последующую эмоцию на лице сына, но Пол всё ещё ждал, и Джессике пришлось продолжить, — Бене Гессерит здесь хорошо поработали. «Вот оно что», — подумал юноша и обратился к женщине с вопросом вновь: — Они сеют суеверия? — Подготавливают почву, — деликатно поправила сына Джессика, — веками эти люди ждали своего Лисан Аль-Гаиба, они видят тебя… они видят знаки. Пол нахмурился, ведь все эти слова не более чем искусная ложь, которую закладывает в непросвещённые умы простых обывателей Орден. Ложь, которую с такой лёгкостью произносит и Джессика. — Они увидели то, что им внушили. — добавил лишь молодой человек. Женщина явственно почувствовала, как сказанным сын хотел если не задеть, то как бы проучить свою мать и дать ей понять, что его не так просто ввести в заблуждение, что он более не подчиняется её мнению. «Пусть так. Туше» — говорило выражение лица Джессики. Она слегка недовольно поджала губы, опустила глаза и отвернулась, ей действительно нечего было ответить.

***

Леди Джессику со всех сторон окружали коробки, контейнеры, пакеты, ящики, некоторые из них частично распакованные. Они громоздились по углам, у дверей, между колонн — где только находилось свободное место в огромном вестибюле замка Арракин. Она слышала, как носильщики с транспорта Гильдии сгружают остальной багаж у входных дверей замка. — А, вот мы где! — послышался голос герцога Лето. Джессика резко обернулась и увидела, что он шагает по коридору, ведущему в столовую. Чёрная рабочая куртка с красным ястребиным хохолком на груди выглядела помятой и пыльной. — Я думал, уж не заблудилась ли ты здесь? — Какой холодный дом, — поглядев на его смуглую кожу, она снова подумала об оливковых рощах и золотистых солнечных бликах на голубой воде. — И весь город кажется очень холодным. — Грязный, дрянной гарнизонный городишко, — согласился Герцог. — Но он у нас изменится, — Лето оглядел вестибюль. — Это всё помещения для официальных церемоний. Я только что осмотрел жилые комнаты в южном крыле. Они гораздо привлекательнее. Он замолчал, и Джессика продолжала молчать тоже. Она изучала этого нового Герцога Лето, её пылкого и любимого мужчину, который не мог усидеть на месте и стал таким диким и непредсказуемым после того, как решил подчиниться императорскому приказу. В одно время жизнь и желание кипели в нём, ведь он действительно был готов со всей самоотверженностью вылечить это место от кровавой борьбы за специи и воду. Таким Лето ей хотелось восхищаться, и она восхищалась… Но в другое время он был подавленным и апатичным, когда тихое страдание сидело на его плечах и мешало каждому вздоху. Ей хотелось прижаться к такому Лето и укрыться в широте его жаркой груди, почувствовать то, что почувствовала девочка шестнадцати лет, когда она осознала, что влюблена в тогда ещё наследника Дома Атрейдесов. Ей необходимо было заново испытать то благополучие, которое ныне очень шатко шагает рядом с их семьёй. Но что-то подсказывало Джессике, что это уже будет не то объятие, не те чувства, не та любовь. Много лет прошло с тех самых пор, но предвидение бури никуда не ушло. «Оно и не уйдёт» — подумалось Джессике. — Я забежал сюда, собственно, только повесить в столовой ключ от замка Каладан. Она задержала дыхание, подавляя желание броситься ему на шею. Нечто окончательное, неотвратимое увидела она в этом простом решении — повесить на стену ключ от их старого замка. Но сейчас не место и не время для утешений и слез. Лето посмотрел на портрет своего отца: — Где ты собираешься его повесить? — Где-нибудь здесь. — Нет, — ответ прозвучал столь категорично и резко, что она поняла: своими приёмами она, может, чего-нибудь и добьется, но спорить однозначно бесполезно. Тем не менее она попробовала, зная, что всё равно не станет пользоваться никакими приёмами. — Милорд, если бы вы только… — Я сказал нет, значит — нет. Я и так совершенно постыдно уступаю тебе во многом, но в этом — никогда. Я сейчас как раз из столовой… — Милорд! Пожалуйста… — Эти вещи будут висеть там. — отрезал он. — Да, милорд. — она вздохнула. — Ты сможешь снова обедать в своих комнатах, если тебе так удобнее. — как бы невзначай произнёс он, расстёгивая для удобства верхние пуговицы, — Я буду приглашать тебя только на официальные обеды. — Спасибо, милорд. — И брось, пожалуйста, эти дурацкие церемонии! Скажи спасибо, что я на тебе не женился, а то тебе пришлось бы всегда сидеть за столом рядом со мной. Ничего не отразилось на её лице. Желание проявить к возлюбленному нежность испарилось, как вода на оголённой поверхности песка. Герцог наклонился к ней и поцеловал, сказав что-то вроде: «Не жди меня сегодня, буду поздно…» Затем он ушёл, а Джессика смотрела ему вслед и думала: «Я не узнаю тебя, Лето, неужели дикости планеты, на которую ты лишь недавно сошёл, и агрессия прежних её хозяев Харконненов передались тебе, как только нога твоя ступила с корабля на песчаную землю?» И всё же женщина приняла решение самолично осмотреть их новое владение. Их новый дом. Резиденция Арракина была похожа на обитель праотцов — иначе её не могла охарактеризовать Леди Джессика: прямоугольнообразные колонны из белого потрескавшегося камня, идеально начищенные к приезду Дома Атрейдесов, но всё же старые настенные ковры с мудрёными узорами, витающий по коридорам запах пыли, духоты и песка. Песок… он на Арракисе имел свой мускатный и нерезкий запах корицы — то был ненасытный по своим свойствам меланж. Но эти запахи так чужды были Джессике, память которой лелеяла воспоминания о Каладане. Каладан… Что у них было там? Всё, что угодно: вина, изобилие рыбы и мяса, цветущий запах магнолий и лилий, их общая семья. Извечно загорелое лицо Лето и его добрые складки морщин у седых волосков бороды, а не тот измотанный в недоверии и потухший взгляд. И Пол, её милый юноша с робкой улыбкой и вечным желанием быть рядом и сопровождать свою мать везде и всегда. Не тот Пол, который смотрит на Джессику с превосходством и утаённой обидой. О, конечно, она заметила именно обиду и ни что иное в прищуре родных светлых глаз. Несомненно, Джессика заслужила подобное нерасположение своего дитя, но всё равно эта холодность отпечатывалась глубоко внутри неё чувством эмоциональной неполноценности. С тех пор, как Пол прошёл испытание болью, женщина не может собраться с новыми силами и заставить себя быть прежней Джессикой, проницательной и стойкой. Она не может собрать все свои чувства в единый сосуд из спокойствия и холодного рассудка, и все подавляемые эмоции рвутся наружу. Медленная злоба и непонимание поглощали её, когда во взгляде сына она перестала замечать то ласковое доверие, которым могла довольствоваться ранее. «Это всё заслужено, — подумала Джессика, — однако я поклялась никогда не жалеть о своём решении.» Шагая вдоль коридора с высокими потолками из того же белого камня, Джессика устремила взгляд в сторону больших окон — к открытому на обозрение закату. Отчётливо виднелась в далеке полоса, которую делило пополам уходящее за горизонт Светило пурпурно-молочного цвета. Во дворе замка были посажены финиковые пальмы, которые стоически переносили жару и держались ровно, не позволяя себе ни малейшего покачивания. Пальмы были подобны паломникам фрименов, читающим молитвы в тишине и полном замирании тела — даже так они старались максимально экономить воду. «Деревья будто танцуют, мама!» Эти пальмы не танцевали. — Не потревожу ли я Пола, если только взгляну на него? — спросила Джессика, подойдя к доктору Юэ, что выходил из комнаты наследника и намеревался закрыть за собой двери. — Ничуть. Я дал ему снотворное. — ответил лекарь. — Как он перенёс перемену обстановки? — Всё в порядке, только чуточку переутомился. Он слегка возбуждён, но какой юноша смог бы оставаться спокойным в такой обстановке? — Юэ вернулся к дверям и вновь открыл их. — Он здесь. Джессика последовала за ним и заглянула в затемнённую комнату. Пол лежал на кровати, подле изголовья которой было изображение золотых рыб, существ отчасти почти полумифических на Арракисе. Ей вдруг захотелось встать перед спящим сыном на колени, взять его на руки и поцеловать, но она не решилась это сделать в присутствии Юэ. «Моё дитя, мой любимый…» — тихо шепнула женщина, протягивая руку к лицу и волосам сына, только погладить, только проявить слабость. Финиковая пальма на Арракисе в день пьёт воду пятерых человек, но пальмы священны. Их нельзя выкорчевать. Так пусть и Пол пьёт всю её воду, пусть иссушит её силы и плоть до последнего сока, пусть будет неблагодарен за подобную самоотверженность — Джессика к этому готова. Но равнодушие сына отчасти задевало и её женское самолюбие, пусть раньше она и боялась себе в этом признаться. Он — её половина, она — он весь целиком, как можно пренебрегать её обществом, как можно сторониться её? Джессика врала ему, утаивала очень важное, но она всегда любила его и всегда была ему матерью, а он даже не рассказал ей всё о своих снах… «Я видел девушку… на Арракисе.» Когда Джессика услышала это в той библиотечной комнате с тёмными углами, она почувствовала себя слабой, ведь это было новостью для неё, она не обладала этим важным знанием. Она не раз размышляла после: «Девушка на Арракисе… Какая она? Почему Пол о ней не рассказывал раньше?». Более странным было чувство изощрённое и постыдное. Мать испытала укол ревности, при вспоминании о котором ей становилось крайне неловко. Сняв лебединую руку с лица сына, молодая женщина отступила, вернулась к высоким дверям бронзового цвета и ушла. — Какое тёмное небо. — заметила Леди Джессика на выходе из комнаты. Небо действительно за эти несколько минут изменилось до неузнаваемости. — Кажется, время приблизилось к глубокому вечеру, хотя недавно пробило пять часов дня… — Это от недостатка влаги, — ответил доктор Юэ. — Опять вода! Всюду, куда ни глянь, сталкиваешься с проблемой воды. — Это самая большая загадка Арракиса. Голоса матери и доктора Юэ слышались всё отдалённее и отдалённее, пока они не стихли вовсе. Пол раскрыл свои глаза и посмотрел в сторону высоких дверей: никого. Несмотря на то, что главной его задачей был обман и притворство с целью изучения их нового дома, Пол не спешил вставать с постели. Место, которое он столько раз видел в своих сновидениях, перестало на некоторое время его интересовать. Он громко дышал, потому что в то мгновение, когда он услышал рядом со своей кроватью поступь матери, ему пришлось буквально заставить себя дышать как можно более тихо и ровно. Он положил свою ладонь на лицо — в то место, где была недавно её холодная ладонь. Эта нежность и её тихие слова… Что она сказала? «Моё дитя, мой любимый»? В тот момент Пол задышал чуть шумнее, а ресницы его дёрнулись, но этого Джессика не заметила. Она так долго и упорно смотрела на него, что не видела его. Как только женщина развернулась и направилась к дверям, молодой человек позволил себе на секунду приоткрыть глаза. Коричневое платье с длинными рукавами, прямые распущенные волосы цвета каштана, уставшая походка — всё это была его мать. Джессика. «Может, я ошибся? Может, все те видения были придуманы мною же? Как может сердце сына замирать при одном только упоминании имени собственной матери? Лихорадка.» Пол попытался вспомнить, когда это началось. И пришёл к выводу, что в том самом тёмном коридоре, в последний день своего тринадцатилетия. Тогда он впервые познал, что любовь к матери можно выражать так, и что-то в нём действительно поменялось, но причиной это не стало. Вернувшись после произошедшего в собственную комнату, Атрейдес-младший заплакал. Он не знал, что ему делать, не знал, как дальше жить с осознанием увиденного. Ему показалось, что между ним и его матерью всегда была граница, о существовании которой знала Джессика, но сам Пол и не догадывался. Границей и преградой был родной отец! Полу показалось также, что мать предала его, ведь он должен был прийти в тот вечер к ней и обсудить день его рождения, но она была занята. «Так тому и быть». Юноша утёр по-детски кулаками влагу с глаз и решительно вышел из комнаты. — Милорд? — изумился Дункан, когда увидел на пороге своих дверей взбудораженного и неспокойного мальчика. Сам Дункан был в расстёгнутой льняной рубашке, а длинные его волосы обрамляли мускулистые плечи, но далеко не сонное недопонимание таилось в глазах военного. Джессика учила Пола пути и искусству наблюдения, и юноша без проблем изучил вид Айдахо — того будто бы потревожили. — Дункан, прошу прощения за моё внезапное появление, — с расстановкой слов и интонации начал было Пол, — но не мог бы ты провести завтра время со мной? Я понимаю, что моё общество не является интересным для тебя, но… у меня нет друзей, — смелость испарилась словно её и не было, — а тебе я, кажется, очень доверяю. Если у тебя есть дела, я постараюсь помочь с ними. Дункан Айдахо, на лице которого росла как по линейке улыбка, облокотился о дверной проём и чуть прищурил по-кошачьи глаза, но сей жест, в совокупности с доброй улыбкой, означал знак согласия, который вскоре мужчина подкрепил словами: — Вы можете рассчитывать на мою дружбу, милорд. Но мне казалось, что обычно этот день вы проводите с Леди Джессикой? Пол неловко улыбнулся и кивнул. — Но также я полагаю, что есть какие-то непредвиденные обстоятельства? Так ведь? — Да, к сожалению, — постарался как можно смелее ответить Пол, но Дункан не смог не заметить робость и подавленность его настроения. Юноша всегда выглядел задумчивым, и Дункану казалось, что дело было в его излишней стеснительности. — Но если ты всё же согласен, тогда до завтра. — Пол, — Дункан положил свою крупную медвежью ладонь на худое плечо. Затем он просто отошёл вглубь комнаты, позволяя юноше разглядеть внимательнее то, что в ней происходит. И то, что Дункан и Пол не были одни. На кровати лежало неподвижно стройное тело. То была обнажённая девушка, которая как гетера со страниц книг о Древнейшей истории прикрывала одеялом, запутанным меж её полных бледных ног, свой низ. Ласка её молочных ног отозвалась приливом горячего волнения в груди юноши. Сама же гетера, или «из эскорта», как бы сказал Гурни, не без интереса осмотрела вошедшего юного мальчика так, будто обнажённым был он, а она — пришедшим без приглашения в эту ночь гостем. — Дорогая, не будешь ли ты против, если милорд побудит сегодня с нами? — деликатно спросил Дункан. И тот уважительный тон, с которым он обратился к девушке, несколько удивил Пола. Юноша никак не ожидал от такого серьёзного и местами сурового военного столь кроткого голоса по отношению к женщине. Удивлению были причины: ещё совсем недавно Полу казалось, что Гурни и Дункан очень похожи по характеру, то есть учтивы они только по отношению к тем, кому обязаны честью. И даже здесь Дункан приятно удивил. — Я почту за честь, — голос девушки был так нежен, словно струя прохладного молока, которым мать любила разбавлять горячий шоколад. Волосы гетеры были тёмного цвета с рыжеватым отливом — то вновь была будто чья-то насмешка. Подле невысокой кровати однородной массой лежало её платье из коричневого шёлка. Дункан пригласил Пола сесть на матрас, а тот как заворожённый подчинился. Он прекрасно понял, что ему предлагают Дункан и эта неизвестная гетера, когда вторая приняла сидячее положение и принялась расстёгивать одежду Атрейдеса-младшего. — Такие красивые глаза и такие потерянные… — только сейчас юноша расслышал неправильное произношение, то есть гетера была нездешняя. — Я бы подумала, что тебя кто-то обидел. Но дело не совсем в этом, не так ли? — она улыбнулась. Ни капли протеста не отобразилось на её лице, и в изгибе тонких бровей Пол уловил развратность этой женщины, её тихое дыхание словно было создано для того, чтобы отзываться ушам мужчин томно. На её руках Пол разглядел нити рисунков и изгибов чёрной краски, а от самой женщины пахло экзотическими курениями и корицей. В тот вечер Пол впервые попробовал на вкус две вещи: вкус меланжевого пива и женщину. А потом и на следующий, свой четырнадцатый день рождения, он развлекался с Дунканом подобными способами. Пол встал с кровати, выбрал из большой неразобранной коробки один из книгофильмов и тихо включил его.

***

Это необратимый процесс. Когда возможные исходы того или иного действия играют спектрами эмоций, как калейдоскоп играет лучами света. Страх, боль, отчаяние — всё это был поток, который невозможно было остановить, всё это было в его голове. На Арракисе, в этой длани божьей и тишине, стало только хуже. Казалось, безликий убийца из отражения в зеркале больше не прячется в дверях. Нет, он стоит прямо за плечами Пола, завораживает его яркостью своих бездушных глаз, а нож его вздымается в руке вверх и вот-вот готовится рассечь воздух и плоть. Реальность медленно растворялась в такие моменты. Раньше Пол не боялся безликого убийцу, теперь же убийца кажется существующим и вполне живым. Осталось только разглядеть его лицо. «Я узнал тебя.» — сказал предводитель фрименов, суровый и закалённый песками. Полу тогда показалось, что он и сам узнал лидера Стилгара, но знание это просочилось неаккуратно и бездумно, будто в сите застряла ненужная песчинка, разбавляющая коричневый цвет меланжа. Когда пришло осознание, ушли все эмоции кроме одной — пустоты. Пол продолжал смотреть на широкую спину и вздымающийся от порыва воздуха плащ уходящего Стилгара. Гурни нашёл наследника сидящим на коленях и смотрящим в одну точку на старом краулере, уже опустевшем от добытчиков специй. Сам Пол, пока не расслышал тяжёлые и явно разъярённые шаги «старика», считал, что он всё это время сидел перед своей матерью. Перед Джессикой, в чьих руках был младенец. Он уже видел это однажды, когда Джессика протягивала ему дитя, и он, чтобы аккуратно взять его на руки, наклонился и сел подле матери на колени. Точно так же, как он сидел и сейчас: неподвижно и ровно, словно паломник фримен, читавший молитву в полдень. Лик из настоящего смотрел на лик из будущего. Потом — шаги, крики и вибрации почвы, как и всегда перед деяниями червя. Шай-Хулуда. Пустота, пустота, пустота. Испуганные лица добытчиков и синие самоцветы их глаз. Голова, глаза и ноздри Пола кипели от нечаянно попавших в дыхательные пути специй. Ему было слишком плохо и тогда, когда они сошли с топтера. Грозный Лето Атрейдес обратился к сыну: — Ты не можешь так рисковать! — отец недоволен, он рассержен, но это маска, ведь прежде всего отец напуган. — Прошу прощения, сэр. — вместо Пола снова заговорил маленький мальчик тринадцати лет, который боится ослушаться старших. — Направляйся к себе! Пол поспешно ушёл, и только некоторое время он слышал, как громко и яростно разговаривал отец с Лиет Кайнс, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Сегодня у нас важный торжественный приём, сделай всё, что ты можешь, Юэ, но Пол должен там быть. — сказал Герцог несколькими минутами позже, в одной из спален дворца. — Лето! Пол не сможет присутствовать, ты же не собираешься его заставлять? — спросила обеспокоенная Леди Джессика. — Дорогая, наследнику придётся там быть, чтобы все, включая дешёвых шпионов, которые будут. А ты поверь мне, — он указал на неё пальцем как-то неосознанно, — они будут… должны видеть его и знать о его полном здравии. — Лето, это всё ненужное. Это глупые жертвы. — напуганная всем произошедшим Леди Джессика пыталась разговаривать с Герцогом и сохранять благоразумие, но и то было на пределе. — Послушай меня… — Я попрошу вас направиться к Полу, доктор Юэ! — грозно сказал Герцог, повернувшись к целителю. Такое неуважение к семейному лекарю со стороны Красного Герцога разозлило молодую женщину ещё больше и потому она добавила: — Я пойду с доктором. — Мудрое решение, Джессика, поди к сыну и сделай что-то полезное для него! Леди Джессика враз похолодела, а взгляд её серо-зелёных глаз уподобился раскату молний в сторону Герцога, так сильно она была ошеломлена последним высказыванием возлюбленного. «Ах, так?» — подумала она, а затем, нарочито уважительно поклонившись ему, направилась вслед за ушедшим пятью минутами ранее лекарем. Ей некогда было думать о чувствах Лето, как бы эгоистично это не звучало. Герцог проводил глазами возлюбленную и, стоило той закрыть за собой двери, гневно швырнул идеально ровный и чистый мундир, который он собирался надеть. Ему вдруг стало ужасно некомфортно в конденскостюме, и он разозлился ещё сильнее. «Неужели она меня не понимает? Неужели мне придётся объяснять ей такие вещи?» Оперевшись локтями о колени и спрятав в широких ладонях грязное от песка лицо, Лето сел на кровать и громко вздохнул. Такие мужчины как Герцог Атрейдес скупы на слёзы — сам Лето не проронил ни слезинки даже тогда, когда умер его родной отец, однако если бы только он имел в себе силы плакать, грудь его давно бы содрогалась от рыданий. Он невообразимо сильно устал, а ещё ему казалось, что эта планета желает поскорее выкинуть его, отвергнуть, как отвергает чрево нездорового ребёнка. Герцогу постоянно не было чем дышать, ему плохо спалось. «Всё, что у меня есть — они, я не могу их потерять, почему мне нужно объяснять свои действия, если даже глупому ясно — мне страшно…» Он вспомнил ящик, полный отрезанных пальцев добытчиков специй, который по приезде во дворец он и Гурни нашли. Подарок от Барона Харконнена.

***

Джессика следила за каждым движением Юэ. Все трое в комнате молчали, пока лекарь не нарушил тишину своим извечно ровным и мягким голосом: — Меланж в небольших количествах попал в лёгкие, но в целом с Полом всё в порядке. Конечно, это наркотик, вызвавший у милорда аллергическую реакцию, такое всегда бывает в первый раз. Я дам ему снотворное, к ужину он успеет выспаться и прийти в норму. — Спасибо, доктор Юэ. Пол запил небольшую таблетку несколькими глотками воды. Молодой человек был послушным и тихим. Когда лекарь покинул мать и сына, Джессика села подле ног Пола и погладила их. Ей показалось, что так она сможет лучше прочувствовать сына и его настрой. Ей хотелось посидеть у его коленей, прикоснуться и доверить ему свой испуг. — Это не аллергическая реакция. Мне было видение. — И что же ты видел? Он поднял на неё глаза, и боль отразилась на его лице, но он продолжил говорить, и Джессика слушала его, как заворожённая, пока Пол вспоминал произошедшее во всех деталях. Загадочная девушка с Арракиса, фрименка с любовным взглядом синих глаз. Она заманивала его теплотой своих слов и глаз, она говорила с ним так, словно они знакомы очень давно. Она потянулась к нему. Неведомая сила влекла Пола к ней тоже, а сама фрименка хоть и держала зрительный контакт, была вот-вот готова поцеловать его. Но это была уловка, фрименка заманила Пола и после заполучения доверия вонзила в него нож. Затем он увидел Джессику в глубине алтаря из камня, обрамлённого старинными надписями, что за века потрескались и затёрлись. Одетая в светлые одежды и сидящая посреди песков, она будто впала в сон и напоминала ту же паломницу, тело которой бездвижно. Как пальма на Арракисе, пьющая воду пятерых человек. Пол подошёл к матери ближе, и она открыла свои глаза. Ибада, как и в прошлых его сновидениях. У ног женщины нож-крис. — Но одно я увидел точно… и я знаю, что это правда. В руках Джессики младенец с такими же синим глазами. — Ты ждёшь ребёнка. Молодой человек почувствовал, как желала мать его ответного взгляда и посмотрел на неё. Лучи солнца проникали в покои лишь отчасти, но тот редкий свет, который был в комнате, лёг на плечи Джессики и отбросил тень на юбку её платья. Замешательство на лице Джессики почему-то расстрогало Пола. Вглядываясь сонно в лицо своей матери, юноша вспомнил, как в одном из книгофильмов он услышал, что древнейшие люди с Земли называли тень шуткой Аполлона. Когда Джессика чуть наклонила голову, тень погладила её по щеке. «Как шутишь со мной, Светило. Ты можешь будить её утром, можешь гладить её, а я нет…». Какой-то неописуемый прилив нежности он испытал к её удивлённому лицу, к её раскрытым губами, к ней всей. Он робко, как совсем юный мальчик, улыбнулся. После долгого молчания она заговорила: — Ты не можешь этого знать, — мать перешла на шёпот, — срок ещё слишком мал. Джессика продолжала смотреть на него, и те чувства, которые она испытала, невозможно было передать. Поначалу женщина удивилась: «Возможно, я как-то иначе проявила себя за последнее время, что обученный пути Пол прознал о моём положении? Если наблюдать искусно, можно многое распознать. Беременность в том числе.» — Но я знаю. Он замолчал. И это его молчание напугало женщину. Но не потому, что она боялась своего сына, нет, она испугалась потому, что это было выше неё самой. Это было чем-то, что она не могла постичь, это уровень, неподвластный даже Провидице Императора Мохиам. Однако всё же одно Леди Джессика осознала точно: он — Квисац Хадерач, а она — женщина, выносившая и родившая избранного. И мать и сын, оба они поняли это в то мгновение. Все прежние сомнения отпали. Пол — самое лучшее её творение. Джессика погладила его сжатые руки, поднялась с колен и тихо произнесла: — Выполни указания лекаря, Пол, ложись спать. Сегодня будет насыщенный вечер, отдохни. Я зайду к тебе позже. — Хорошо, мама.

***

Когда по комнате разошёлся едва уловимый звук скрипучих петель, Герцог Лето обернулся лишь наполовину. Нутром он чувствовал, это была его возлюбленная Джессика. Или это просто логика? Старая выработанная привычка? Конечно, только она никогда не стучит перед тем, как войти к нему в покои. — Я хочу поговорить с тобой о Поле. — обратилась к нему наложница. — Нет, я не хочу слушать, — мужчина всё же обернулся к вошедшей, — после того, как ты показала его своей Преподобной, он стал рассеянным и невнимательным. Ты знаешь, я никогда не вмешивался в твои дела, даже когда ты шла тернистыми путями, но всё это… откуда у меня гарантии? — Гарантии… чего? — Ответь мне на один вопрос: случись что со мной, ты спасёшь нашего сына? — Я отдам за него жизнь. — с расстановкой ответила она. — Не как мать, а как сестра Бене Гессерит. Сделаешь всё для него возможное? Джессика замолчала. Герцог не знал и не мог знать обо всём, что происходит в Ордене. Он, не ведающий ничего из их замыслов обыватель, понимал лучше неё самой, как делятся два этих понятия, и как различны они по своей сути: как мать Джессика сделает всё возможное и отдаст свою жизнь за жизнь сына, а как сестра Бене Гессерит она уже однажды отправила его на смерть. Она покорно слушала его боль и страх. Конечно, Преподобная запретила издавать ему звуки, но Джессика всё равно слышала Пола и продолжала бездействовать, послушно ждать у дверей окончания испытания. Испытания, которое Пол мог не пройти и «издохнуть в той комнате», как выразилась позже Преподобная Мохиам. Наложнице Герцога слишком поздно пришло осознание неправильности всего того, что она сделала в тот день. И в последующие дни тоже… Злость на других Джессика научилась подавлять, но злость на саму себя подавить невозможно. Злость будет царапать её изнутри ещё долгое время. Но мысли — потом, сейчас Лето нетерпеливо ждал ответа. — Откуда у тебя такие мысли? Я не узнаю тебя, Лето… Женщина подошла ближе и обняла его. Казалось, Герцог оттаял, освободился от прежних забот и обид. Мужчина в ответ крепко прижался к своей женщине. — Прости мне мою грубость, прости мне всё, что было до этого. Это место давит, а я не в силах ему противостоять. У меня ощущение, что я играю в игру, правила которой были изменены ещё до её начала… и все вокруг, кроме меня самого, их знают. — Это ощущение пройдёт, ты просто устал. Всё наладится, я с тобой, прошу, не задерживай эти мысли надолго. Успокойся. Мужчина устало кивнул в знак согласия. Наложница поцеловала Герцога, погладив тёплую и загорелую его шею. Оливковая роща, как и финиковые пальмы, роскошь на Арракисе. Сандаловое дерево в том числе.

***

Торжественный приём по случаю приезда Дома Атрейдесов не отличался великолепием, и его нельзя было назвать самым запоминающимся в галактике, но всё это лишь потому, что Красной Герцог посчитал жестоким пиршествовать вдоволь настолько, чтобы из полотенец от умытых тобою рук выжимали воду и продавали беднякам. Для знати во дворце всегда было намного больше необходимого количества воды как для питья и готовки разных блюд, так и для роскошных ванн и содержания оранжереи, и потому не убудет, если глупую традицию бесполезного омовения рук заменят на традицию подачи воды всем, кто в этом нуждается. Решение было принято резко негативно слугами и в последствии той же знатью, словно это была древнейшая традиция Арракиса, отмена которой подрывала его самобытность. На деле же это очередная прихоть Харконненов, которая предполагала все степени падения духа человека. Однако Лето — новый Владелец отданной в лен планеты, а значит, правила тоже устанавливает он. Знати это не по душе? Нет разницы, они всё равно будут улыбаться и прикрывать этими улыбками злость. В этом был Герцог Атрейдес и весь Дом Атрейдесов в целом — в способности злить и удивлять могуществом своего великодушия. Гостей встречали Леди Джессика и непосредственно сам Герцог, лицо которого было на редкость озадаченным. Однако Джессика старалась компенсировать суровый вид своего возлюбленного своей яхонтовой улыбкой — то первым делом подметил Пол, зашедший в большой зал с другого его угла. Ему было видно хорошо и отчётливо, как кланялись гости Герцогу, и как целовали они руку его наложнице. Пол почувствовал себя несколько отдалённым, но это нисколько его не задевало. Напротив, ему нравилось стоять дальше основного скопления и предоставлять все ресурсы разума изучению и наблюдению. «Кто все эти люди, чего они хотят?» — подумалось молодому человеку, когда вокруг запестрила масса картинных и поддельных эмоций гостей. Пол долго спал и, кажется, выспался, однако голова его вдруг закружилась, и поэтому точкой равновесия он избрал её. Да, он следил за своей матерью. Как сыну, ему же разрешено наблюдать за ней? Красное платье обрамляло её кожу и стан подобно предрассветному солнцу, обрамлявшему тенью от скал взводы песчаных дюн. Каждая складка синхронна каждому изгибу её тела. На ней не было украшений, каштановые волосы аккуратно причёсаны, а глаза рассеивали какой-то отчуждённый блеск. Отцу нравилось, когда Джессика носила тёплые оттенки, Полу же нравилось, когда она носила холодные: синий, изумрудный, сиреневый… — Милорд, не стоит ли вам пройти к гостям? — спросил Дункан, который только недавно вернулся из своей миссии. Пол повернул голову к Дункану и почувствовал, что та недолгая жизнь в фрименском ситче навсегда заняла особое место в сердце военного. По взгляду задумчивых его глаз можно было ясно понять — он в состоянии эскапизма в глубинах пустынь, из которых вышел несколькими днями ранее. Дункан весь — там, но никак не здесь, на своём законном месте, на службе у Дома Атрейдесов. Однако оружейный мастер и наследник были друзьями даже в этом: оба тяготели к дикой планете и старались не выдать своего трепета перед ней. Только наедине они могли говорить об этом, о фрименах в частности, об их технологиях и обычаях… Пол впитывал каждый рассказ Дункана как губка. — Нет, пока в этом нет особой необходимости, буду стоять здесь — дышать легче. К тому же, Дункан, я не до конца проснулся… Нет желания с кем-либо говорить… — невозмутимо ответил на предложение лучшего друга Пол. — Тогда с твоего позволения я… покину тебя… — взгляд Айдахо изменился с задумчивого на кошачий, что мало удивляло, так как тучная фигура направилась в сторону важных дочерей не менее важных меценатов и банкиров. — Конечно, Дункан. — вслед добавил Пол, чуть улыбаясь. Когда же молодой человек вновь посмотрел в ту сторону, где было особенно интересно, он разглядел ответный взор пары светлых глаз. Мать смотрела на него, пока Герцог беседовал с одним из гостей. Она смотрела и, кажется, тоже изучала Пола в ответ. Может, целью Джессики было удостовериться в хорошем самочувствии сына? Может, ей настолько мало интересен разговор двух мужчин рядом, что он просто-напросто ищет чьего-то взгляда ради разнообразия? Может, она тоже устала от этого мероприятия, начало которому ещё не было толком положено? Может, она просто хочет смотреть в его сторону? В конце концов, она мать, ей разрешено любоваться своим единственным сыном. «Иди к гостям, — незаметно для других изобразила она пальцами, — пожалуйста», — добавила она снова. Пол выдавил улыбку, но он не ожидал, что та так растрогает Джессику, одарившую его за это нежностью светлых ланьих глаз и одобрительным изгибом губ. Это выражение лица было переходным между яхонтовой улыбкой для отца и взглядом «я тебя так ждала» для Пола. Стало понятно, что это было что-то особенное. Только сейчас наследник заметил, как светло-коричневые тени на веках подчеркнули выразительность глаз красивой матери. «Какое прекрасное решение сделать так именно сегодня, Джессика» — обратился мысленно к ней Пол. Он давно заметил, что в мыслях называл мать исключительно по имени. Когда все гости прибыли, Герцог и его наложница под руку направились вглубь зала, где и состоялся приём. Джессика пыталась глазами отыскать сына вновь, и ей это не сразу удалось: тот должен быть рядом с Дунканом, однако тот охотно объяснял что-то одной из дам. И только в углу, окруженный группой молодых льстецов, пытающихся подладиться к нему — арракинской золотой молодежью, — стоял Пол. Леди Джессику беспокоили девушки — наследник был бы для них желанной добычей. Однако Пол со всеми держался одинаково — замкнуто и подчеркнуто аристократически. — Он будет достойно носить титул, — произнёс Герцог, наклонившись ближе к уху Джессики. Они оба подумали об одном и том же. Пол заметил в дверях отца и мать и отвёл глаза. Взглянул на группки гостей, руки в перстнях, держащие бокалы. Внезапно Пол почувствовал неприязнь к этим пустым разговорам, к этим лицам — дешёвым маскам, прикрывающим нарывающие, сочащиеся гноем мысли, к голосам, пытающимся спрятать за болтовней оглушительное молчание пустых душ. «Просто я захандрил отчего-то» — подумал он и направился в сторону родителей. Разговоры всячески уклонялись от темы политики — такое крайне опасно в нынешние времена. Все крупнопромышленные владельцы просеивали каждое своё слово и говорили только об экономике или обсуждали дальнейшие распоряжения Герцога, не касающиеся политических. Оно и понятно: наложница Герцога — в прошлом сестра Бене Гессерит. Она умеет не только убеждать, но и анализировать каждое слово и понять истинный подтекст. «Гости осторожничают, — подумал наследник, — а зря, Джессика в высшей степени раскованна в своей доброжелательности.» Отец же показался Полу на редкость нервным, но, вспомнив сегодняшнюю неприятность на месте добычи специй, Пол приглушил своё изумление гневу родителя. Лето вдруг увидел глаза одетой во всё чёрное Лиет Кайнс. Та не отрываясь глядела в лицо Леди Джессике словно влюблённая… словно верующая в священном трансе… …А мысли Кайнс были заняты словами пророчества — наконец оно полностью овладело ею. Пророчество гласило также: «… И они разделят сокровеннейшую вашу мечту». Планетолог вспомнила и произошедший днём случай — наследник Герцога надел конденскостюм так, словно не раз это делал ранее. И смотрел он иногда так, будто кто-то прятался за радужкой его светлых изумлённых глаз. Будто молодой человек сейчас моргнёт несколько раз, и заместо недоумения на замечание Лиет появится немое согласие, словно притворство его раскусили. Два этих начала, две эти личности — наследник Герцога из настоящего и великий махди из будущего — жили в теле юноши. Кайнс, не отводя глаз, прямо спросила Джессику: — Вы несёте нам сокращение пути? Джессика раскрыла глаза, словно произнесённое было под запретом. Отчасти так и было, ведь на старом языке это выражение прозвучало бы как «Квисац Хадерач» — а то нарицание ещё слишком свежо было в памяти Пола, подслушавшего разговор Джессики с Преподобной Мохиам. Окружающие как будто не обратили внимание на странный вопрос планетолога, но Пол — Джессика побоялась на него взглянуть, но она точно почувствовала — похолодел всем своим лицом. «И снова здесь эти непонятные наречия, снова на меня и мою мать смотрят так, словно мы сошли на эту планету ради одной лишь высшей цели. — подумав это, Пол взглянул на испуганную Джессику. — О, мать моя, когда же ты пресечёшь эту игру?» Но женщина быстро добилась спокойствия и как-то немногословно улыбнулась Кайнс. Представитель банка Гильдии меж тем заговорил с водоторговцем. Голос какого-то милорда перекрыл гудение возобновившихся разговоров: — Немало людей хотело изменить Арракис! Герцог заметил, как Кайнс, услышав это, вздрогнула, распрямилась и даже отшатнулась от стоящего рядом с ней господина. В неожиданно наступившей тишине охранник, переодетый в ливрею лакея, кашлянул за спиной Лето и объявил: — Обед подан, милорд. Гости вошли в зал. Джессика убрала свою руку с руки Герцога, он усадил её и пошёл на свой конец стола, к отодвинутому лакеем креслу. Все уселись в свистящем шуршании дорогих тканей и поскрипывании кресел — но Герцог продолжал стоять. Он подал знак рукой, и окружавшие стол охранники в лакейских ливреях отступили к стенам и застыли, как статуи. Повисла напряженная тишина. — Кое-кто из присутствующих не одобрил то, как я изменил обычай относительно рукомойников, — произнес Герцог несколько ехидно. — Но этим я хотел дать вам понять, что здесь многое переменится! Как Рыцарь Империи, — объявил он, — я поднимаю тост! По залу разошёлся синхронный звук наполнения стеклянных стаканов водой из графинов. Все подняли свои стаканы в знак уважения и уже предчувствовали, как отопьют наконец эту сладкую чистую воду. Герцог никогда не отличался грозными нотами в своём голосе, но сейчас сказанное им буквально разразилось по всему залу: — Здесь я стою, и здесь я останусь! Он отпил один глоток и без зазрения совести вылил содержимое стакана прямо на ковролин. Что было глупее: выкидывать мокрые тряпки или выливать попусту воду? Однако это действие Герцога определённо точно не было глупостью; это было каким-то странным и недопонятым жестом, которому гости обязаны были подчиниться, пусть они и не одобряли это. Все последовали примеру Герцога, Леди Джессика и наследник — одними из первых. Законы банкета принадлежат его хозяину, но никогда прежде Пол не слышал такой отчуждённости в голосе отца, и никогда прежде Джессика не видела такого едва подавляемого страха в глазах возлюбленного. Ни мать, ни сын, никто из присутствующих, даже в будущем предатель доктор Юэ, не могли знать, что такими же будут последние слова Красного Герцога. Он скажет их в этом же зале, напротив своего злейшего врага, пуская последнюю свою слезу и выдыхая последний свой воздух. Герцог, которому не свойственен плач, встретит смерть со слезами на глазах. — Да начнётся обед. — сказал Герцог, усаживаясь на стул. И на протяжении всех этих действий Пол искал поддержки в глазах матери, он прислушивался к её словам и её дыханию — так он легко мог бы понять, где ему стоит заострить своё внимание, а где ему стоит по-настоящему насторожиться. Джессика была его маяком в этот вечер. Пол также прекрасно понимал, что их с матерью чувства схожи: оба они беспокоились о состоянии Герцога и потому, словно между ними была такая договорённость, ненавязчиво следили за ним. Приём продлился до глубокой ночи.

***

«Внешний мир представляется потоком отдельных кратковременных явлений — дхарм. Всё сущее изменчиво и неуловимо, оно постоянно исчезает, поэтому буддизм утверждает, что мир есть пустота.» День был до безобразного долгим и до жестокого тяжёлым: аллергическая реакция Пола, размолвка с Лето, банкет с арракинской знатью… ночь далась наложнице Герцога ещё тяжелее. Джессика лежала на просторной кровати и не могла уснуть. Её состояние было шатким. Она то закрывала глаза, и на мгновение разум терял бдительность в немом и абстрактном состоянии предсна, то снова просыпалась, раскрыв глаза так широко, словно те никогда и не закрывались. На груди проступил липкий пот — всё тело Джессики было против этого места. Этой планеты Арракис с её столицей Арракин. Воздух был тяжёлым и сухим, иногда невозможно было дышать, и сердце начинало биться быстрее. Ей не было спокойно здесь, когда ещё позавчера, в первый же день на новом месте, убийца от Харконненов затаился в стенах дворца и ждал своего часа. В тот вечер охотник-искатель появился в комнате Атрейдеса-младшего, которому очень повезло не спать и заметить недоброжелателя, предотвратить собственное покушение. Герцог Лето Атрейдес был зол как никогда, взгляд его карих глаз испепелял всё вокруг, бедному Суфиру Хавату досталось больше всех. Леди Джессика, чей озлобленный взгляд был похож скорее на взгляд львицы нежели взгляд лани, ходила рядом с Герцогом до тех пор, пока глаза её не увидели бы то чудовище, подосланное убить Пола. Пол мог так легко и нелепо умереть, и Джессике оставалось только вновь возрадоваться, что её сын смог сам себя защитить. И было неудивительно, что женщина боялась засыпать, ибо так она потеряет чуткость и внимание. Поэтому измотанная она всем существом содрогалась при малейшем шорохе — дворец на Арракине было мертвенно тих, и женщине казалось, что он и правда мог стать колыбелью для умерших. Тёплые стопы коснулись холодных полов. Джессика, оперевшись руками о кровать, встала с неё и оставила за собой спящего на левой половине Герцога. Джессику кто-то позвал, но былая боязнь подосланных убийц растворилась — голос был родным. Её звал Пол, её сын. Лёгкой поступью шагая меж стен дворца, она перестала чувствовать себя. Разум её напрягся только вдоль одной области — голос. Поначалу тихий и ненавязчивый зов позже стал властным и настойчивым. «Приди» — сказал тот голос, и Джессика с полным повиновением шла. Сестра Бене Гессерит подошла к двери. С тревогой и в то же время пустотой в глазах она приложила лицо к двери — прислушаться. Джессика вдруг услышала тот стон, который могут издавать только тяжело больные в предсмертной агонии, поэтому она в ту же секунду отворила дверь и так же быстро закрыла её за собой. Её сын лежал на полу, а белая как мрамор ткань одеяла свисала с кровати и закрывала лицо юноши и его тело в том числе. Пол лежал так, будто несколько секунд назад упал с кровати во сне, но падение то не имело достаточно сил пробудить. Молодой человек, прикрытый тканью — как в детской люльке или как в стеклянном гробу — тяжело дышал и продолжать стонать. Джессика подбежала к нему, ударившись коленями, но то было ничего — животный страх одолел её, когда сквозь стоны она услышала едва различимое: «Мама» — Пол! — громко позвала она, убрав ткань пододеяльника с его лица. — Мама, — позвал в ответ он, продолжая тяжело дышать, пока его грудная клетка вздымалась в судорогах, — не бросай меня, мама! — Пол, просыпайся, ну же, — она холодными и взмокшими от волнения руками взяла его лицо и притянула к себе, целуя в щёки и губы, — не пугай меня, милый, просыпайся. Во сне Пол потянулся к своей шее и груди, как бы пытаясь сорвать ночную рубашку из-за недостатка воздуха. Десять тысяч лет разумного человечества, генетических экспериментов и скрещиваний линий в попытке найти идеальный разум, а такая простая и изученная гематома сознания — сонный ступор. Джессика притянула тело сына к себе и обняла как ребёнка. Она знала, что во время сонного ступора не получилось бы разговаривать, но также она знала, что человека, чьё тело было парализовано во сне, легко разбудить одним только касанием. Невозможность Пола двигаться и пробудиться натолкнула Джессику на мысль, что если это и не сонный паралич, то что-то очень близкое к такому странному состоянию. Ей ничего не оставалось делать, как продолжать гладить его лоб и целовать в уголок губ, успокаивать. Делать всё, чтобы Пол почувствовал её защиту и любовь вне зависимости от того, какое видение пришло ему во сне. — Я не хочу умирать один, не хочу. Джессика, я прошу тебя, приди ко мне, не бросай меня. — он плакал, говоря эти слова, и у женщины не оставалось более никаких сил сдерживать собственные слёзы. Это было выше неё даже как сестры Бене Гессерит. — Проснись! — громче всех прежних раз крикнула она. Юноша раскрыл свои ясные глаза и с облегчением выдохнул, осознав, что сон кончился. Всё это кончилось. — Ты здесь… — сказал он испуганно и положил свою ладонь к мокрой щеке Джессики, заботливо стирая непонятную ему влагу. — Я здесь, я здесь, мой милый, — она накрыла его руку своей и поцеловала в ладонь, место скопления её собственных слёз, — мой любимый сын, как ты напугал меня. — Прости, мама, я громко кричал? Я разбудил вас с отцом? Джессика на секунду задумалась. Её сын не кричал вовсе, только звал, и на другом конце коридора она услышала этот зов яснее любого крика. — Нет. Это неважно. Всё будет хорошо. Она помогла ему встать и удивилась, насколько глиняным и податливым было его тело — Пол совершенно не мог сам передвигаться. Однако в Джессике было достаточно сил чтобы разом подтянуть его на кровать, обратно в покой остывших без его тела простыней. Молодой человек накрыл себя одеялом и повернул голову в сторону матери, которая продолжала сидеть на ковролине и смотреть на сына. — Можешь лечь со мной, пожалуйста? — спросил он, неуверенно и по-детски дотронувшись своего горячего лба. Тем не менее, Джессика не видела в этой просьбе детской прихоти. Напротив, Полу было явно ужасно неловко просить о таком, поскольку последние недели всё, что он делал — это демонстрировал свою взрослую мужественность. Его действия, его слова, его поведение излучали мудрость, которая до этого была Джессике незнакома. Пол был не похож на себя прежнего, будто время шло быстрее, и от юного мальчика остались только тоскливые глаза. Джессика не могла ответить отказом на просьбу, которая далась сыну так нелегко. Она и не хотела отказывать. — Конечно, конечно… подвинься немного. Пол не только подвинулся, но и откинул одеяло, приглашая тем самым Джессику разделить тепло хлопковых простыней и подушек. Женщина приняла и это приглашение и, несмотря на то, что меж грудей и на шее всё ещё скапливалась влага, послушно легла под одеяло. Важно было прийти в себя и доказать Полу, что он тоже в безопасности. И ради этого она готова потерпеть некоторые неудобства. Как была готова всегда. Она согнула локоть и положила голову на кисть своей руки, и потому её лицо и волосы едва касались подушки, в отличие от Пола, который лежал всем своим телом на спине и смотрел в потолок. Джессика понимала, что он начнёт с ней говорить. Ей оставалось только ждать. — Мне было видение о том, что я остался один. Все покинули меня, а я блуждал в песках, а те поглощали меня. Я чувствовал всем телом злую силу рока. Я медленно умирал без возможности видеть небесные светила и то, что вокруг меня. Вскоре я не мог даже пошевелиться, я просто лежал и слушал, как вздымаются от ветра дюны, как из меня уходит жизнь. И затем… — он испуганно посмотрел прямо в глаза Джессике, которая уже была готова услышать то, что заставило бы её страдать, — я начал звать тебя, — Пол вздохнул, набравшись сил, — но тебя тоже не было… ты тоже не слышала меня, ты тоже меня бросила. Джессика приоткрыла губы в попытке набрать больше воздуха. Её сын, её возлюбленный Пол страдал и звал свою мать, измученно перебирая все знакомые ему имена: «Мама», затем «Джессика». Это и было то, что дочь Гессера услышала из своей спальни. Это и было то, из-за чего она оказалась здесь. Еле доносившийся тихий крик о помощи, который никто кроме неё самой не мог слышать. Но как в детстве, она его расслышала. Как в утробе, он уловила и прочувствовала его всем своим телом. — Пол, милый мой, — она наклонилась к нему и вновь поцеловала в уголок губ, куда скатилась солёная его слеза. — Это сон, а сны проходят, забудь об этом, — с придыханием повторяла она, словно каждое слово давалось ей с трудом. Он уже знал, что это не так. Он не умел, но учился разделять реальность и сны. И что-то неосознанное подсказало Полу: «Это не сон». Но ради успокоения своей любимой женщины он подтвердил её слова: — Да, это сон. Я забуду, мама, всё забуду. Только не плачь, пожалуйста. — он обнял её хрупкие плечи, — не плачь, — повторил он вновь. Джессика закивала, пытаясь показать Полу свою решительную веру. Затем она тихо спросила: — Мы можем вместе помедитировать, хочешь? — Нет. — резко ответил Пол. — Во сне я читал литанию, но она мне не помогала. Она не глушила мой страх. Я не хочу читать её сейчас… — Тогда… — она ненадолго задумалась, — мы можем почитать что-нибудь вслух. Что-то, что ты любишь. — «Видение во сне»? — спросил Пол. — Видение во сне. — утвердительно ответила Джессика. Красивая женщина положила свою бледную ладонь ему на лоб и волосы, поглаживая их со всей той нежностью, которую только испытывала к нему. Связь между ними давно сводила её с ума, но она не могла знать, почему всё это происходит. Её сердце трепетало перед этим человеком, имеющим так много имён: Квисац Хадерач, Пол Атрейдес, Пол, единственный и любимый сын. Просто единственный и любимый. Без возможности объяснить то чувство, когда хочется укрыть его, как море укрывает прибрежные камни и поцеловать, как целовал её Герцог Лето, и как целовала она его в ответ. Рука Джессики легла сыну на глаза в попытке закрыть их. Пол послушался этого жеста и прикрыл веки, ориентируясь, как в том страшном сне, только на свой слух. Джессика начала читать. По памяти, как и всегда.

В стране Ксанад благословенной Дворец построил Кубла Хан, Где Альф бежит, поток священный, Сквозь мглу пещер гигантских, пенный, Впадает в сонный океан.

Джессика замерла в тот момент, когда строка «впадает в сонный океан» совпала с тем, как плавно она гладила скулы Пола. Она смотрела на его лицо и изучала черты того лица как в первый раз. Она хотела поклоняться этим чертам Пола и его косым скулам. Поцеловать их зачарованно и самой впасть в сонный океан, в который впадал он каждый раз, когда реальность переходит из-за границы снов и наоборот. Тот страшный океан, которого так боялась Джессика, отражался в его глазах. Глазах, которые она любила и которые на эту участь обрекла. То, как неожиданно Джессика остановилась, заставило молодого человека выйти из состояние полудрёмы. «Что случилось?» — подумал он, усмотрев странный нечитаемый взгляд в глазах женщины. «Она о чём-то задумалась? Забыла строки?» — подумал он вновь, по началу с некоторым беспокойством. Однако вскоре Пол разгадал истинное значение этого выражения лица — Джессика смотрела на него с желанием. Возможно, это было не то желание, которое возникало между мужчиной и женщиной перед тем, как они начинают раздевать друг друга, но Полу было достаточно и этого неопределённого влечения со стороны Джессики. Он сейчас совершенно перестал понимать её, но себя понимал как нельзя лучше, и конечно, её он хотел именно с тем намерением, а потому своего желания укрыть не смог. И с каким-то грозным вниманием посмотрел он на женщину, решив продолжить следующие строки вместо неё. Пол просто хотел проследить за реакцией Джессики, если он будет делать обыденные вещи с такими глазами.

На десять миль оградой стен и башен Оазис плодородный окружен, Садами и ручьями он украшен. В нем фимиам цветы струят сквозь сон, И древний лес, роскошен и печален, Блистает там воздушностью прогалин.

Фимиам. Молодой человек почувствовал запах сандала от её волос и наклонившейся в недоумении шеи. Атрейдес-младший не понимал ровным счётом ничего из того, что происходило между ними сейчас, потому что Джессика как ни в чём не бывало продолжила следующие строки:

Где женщина о демоне рыдала. Пленительное место! Из него, В кипенье беспрерывного волненья, Земля, как бы не в силах своего Сдержать неумолимого мученья Роняла вниз обломки, точно звенья Тяжелой цепи: между этих скал, Где камень с камнем бешено плясал, Рождалось внезапное теченье…

Пол, почувствовав, что он и вправду был не в силах сдержать своего неумолимого мученья, мгновенно приподнялся на локтях так, что ночная рубашка чуть раскрыла его ключицы. Он положил руку Джессике за голову, пальцами просеивая её каштановые волосы как песок. В глазах матери появился вопрос, который Атрейдес-младший проигнорировал и второй рукой чуть приобнял её. — Пол? — удивлённо спросила мать. Леди Джессика смотрела на своего сына и не могла его понять, не могла прочитать ни единую эмоцию на его лице. Казалось, что весь спектр чувств отображался в его глазах, но при этом эти же глаза находились в каком-то исступлённом равнодушии. — Ты всегда будешь со мной? — устало спросил он. — Конечно, ты же часть меня, — она придвинулась к нему и положила руку ему на лицо и затем на лоб — то была лишь малость, которую она могла подарить Полу в знак своей верности. Она верна ему, верна своим обязанностям перед ним, верна своему чувству. «Великая мать, — подумала Джессика, — неужели тебя выносила я? Неужели заместо тебя должен был родиться кто-то другой? Неужели тебя могло не быть, не почувствуй я, что быть ты должен?» Пол настолько сильно обрадовался её словам и жесту, что он не смог удержаться. Ранее раскрытые в минутном замешательстве губы Джессики сыграли на руку, и молодой человек смог без труда поцеловать её так, как ему давно хотелось — почти по-взрослому. Его губы припали к губам Джессики, а сам Пол млел от влажности её тёплого рта. Молодой человек почувствовал, как изнутри живота к груди поднимается горячее томление и потому он, испугавшись, остановился. Да, он действительно ещё не умел, но он старался обучиться умению разделять грани своего сознания от снов. Последующее видение дало ему понять, что могло бы быть дальше. Пол увидел и услышал это так же ясно, как видел мебель вокруг и слышал ветер за стенами дворца. Он бы длинными пальцами вёл вдоль её талии — совсем как отец когда-то в тёмном коридоре. Полу было бы тошно от себя самого, но он всё равно потянул бы вверх её ночную рубашку и коснулся её оголившегося живота. Живот Джессики был бы таким же мягким и желанным, как и её мокрый язык. Под тканью женской рубашки тонкие длинные пальцы Атрейдеса-младшего потянулись бы к её груди. И было бы глупо полагать, что ещё не имеющий достаточного опыта Пол сможет заставить сестру Бене Гессерит молчать и покоряться его голосу столь долго. Пол увидел, что разум Джессики прояснился уже тогда, когда она почувствовала на своём животе, в самом его низу, костяшки нежных пальцев. И когда молодой человек коснулся бы её ребёр, словно пересчитывая их тактильно, ему стало бы понятно, что её тело отозвалось недобрым волнением на такую ласку. Джессика толкнула бы Пола в плечо, а его заигравшуюся руку сжала сквозь ткань. Сжала так, что сын похмурился бы от небольшой боли. «Отпусти, — серьёзно сказала бы Джессика с гневом в глазах, — или я ударю тебя.» Молодой человек не хотел всего этого, из-за чего свой пока ещё ничего не значащий поцелуй прекратил. Затем он положил голову на плечо матери. Несмотря на те чувства, которые от подобной близости он испытал, он успел собрать себя и не выйти за границы. Это было просто соприкосновение тёплых губ — ничего не произошло. Джессика дышала ровно, но в голове своей прокрутила множество вариаций причин произошедшей странности. Именно странности, потому что мать не оставляло стойкое ощущение, что Пол будто бы немного забылся. Его желание ласки можно было объяснить — ему восемнадцать, а у него до сих пор не было наложницы. Такой, которая осталась бы спать утром и дарила чуть больше, чем просто близость. Она бы ласкала его, оставляла робкие поцелуи на его шее. Всего этого молодой человек был лишён, но Джессика никогда не могла подумать, что это станет проблемой. И пусть она сама некоторое время назад рассматривала перспективу близости с ним, но также она хотела, чтобы эта близость была просто сексуальным актом. То есть стала одним из уроков Джессики как сестры Бене Гессерит. Уроком том, как надо любить женщин правильно. «Но, может, дело в другом? Вдруг эти видения сбивают его с толку, путают его разум? Ещё он говорил, что не раз видел девушку на Арракисе… может, это всё как-то связано меж собой?» — У меня так сильно болит голова, — произнёс он вдруг и тем самым прекратил размышления матери. — Это вполне объяснимо. — она попыталась говорить ровно. — В последнее время произошло много событий, неудивительно, что ты себя плохо чувствуешь. К тому же твои сны… — Ты можешь идти. — нерезко перебил он, подняв лоб с её плеча и заглянув ей в глаза. — Ты уверен? — спросила она, хотя на самом деле ей хотелось спросить: «Почему?». — Да, мне теперь спокойнее, спасибо, не тревожься. Джессика, ничего не говоря, встала с кровати и ушла. Ей не хотелось ни целовать его в щёку, ни обнимать, как она делала это раньше каждый раз перед тем как уйти. Такая казалось бы оправданная холодность задела ещё сильнее Пола. Ему было достаточного собственных чувств вины за то, чего он не совершал. Эгоистично хотелось её поддержки даже сейчас, когда он вновь попросил её уйти, отверг её заботу. Джессика покинула его покои. А покой покинул Пола. Он понимал, что таких мыслей по отношению к родной матери быть не должно и потому опять упирался на тот же камень внезапной вспышки ненависти по отношению к этой женщине. Словно в этом, как и в других его странностях, тоже была её вина. Закрыв за собой дверь и пройдя пару шагов вдоль тёмного коридора, молодая женщина остановилась, прижавшись к белым стенам. Ноги не держали Леди Джессику, и та решила ненадолго сесть на пол, прикрыв лицо ладонями. Сегодня она поняла кое-что: ни один человек, даже купивший её когда-то давно Герцог Лето Атрейдес не имел над ней такой власти, которой обладал собственный сын. Он дал ей понять, что хочет побыть один, и первой её реакцией на эту просьбу был вопрос и непонимание: «Почему?». Словно она подчиняется ему и его слову, и всё, что ей остаётся — выполнять его требования без возможности узнать причину. По прикрытым ладонями щекам скатилось несколько слёз. Леди Джессика сидела в одиночестве, под душной пеленой предрассветных сумерек Арракиса и пыльным потолком из белого камня. Совсем как в одиноком отверженье под водопадом сидела дева, чей плач будил долины рек и гор в царстве Кубла-Хана. Ей пришлось перестать пускать впустую влагу из глаз, потому что плакать о произошедшем противоречило её же словам и суждениям. Она поклялась никогда не жалеть о своём решении родить мальчика. Так что так тому и быть, что бы ни случилось: Пол раз и навсегда — самое прекрасное её творение.

Но между кедров, полных тишиной, Расщелина по склону ниспадала. О, никогда под бледною луной Так пышен не был тот уют лесной

Ночь подходила к концу. В последний раз обитатели резиденции Арракина встречали безмятежный рассвет.