Speed of blood

Moby — Natural Blues В больнице пролежала я больше двух недель. С огромной гипсовой ногой Чимин выкатил меня на коляске к машине, что стояла у входа. -Дальше вы сами, — друг оставляет меня, идет к Мидо, которая передает ему шлем, машет рукой. Дверь открывается и выходит Чонгук. Самый настоящий Чонгук. Хмуро смотрит на мое лицо цвета зеленой травы и ногу. -На, — пихает мне в руки связку полевых цветов, некоторые были прямо с корнями и землей, как я люблю, — давай упакуем тебя, — нагибается, чтобы схватить за подмышки и открывает заднюю дверь. Когда его тело приблизилось к моему, руки, что жили своей жизнью в этот момент, сами обвили спину, нос уткнулся в ключицу, ловя любимый запах геля для душа и парфюма, а слезы сами по себе выступили на глаза, с тихим шмыганием заложенного носа. -Я скучала, — куда-то в шею. Цветы частично помялись от того, как сильно я сжимала Чонгука. Как сильно я ждала, что он придет, что мы поговорим, что я попрошу прощения за свою глупость, что он сам обнимет и улыбнется, как умеет. По-чоновски. -Очень скучала, — Чон поднимает меня с кресла и аккуратно помогает сесть на заднее сиденье, поправляет ногу и захлопывает дверь. Молча. Я смотрела как он отвозит каталку к стенам больницы, как он чешет затылок, как хмурит брови и сам с собой борется. -Я отвезу тебя домой. Чимин попросил. Не могу ему отказать, — делает акцент на слове «ему», пристегивается, смотрит в зеркала, краем глаза хватает мои, красные, опухшие, как ребенок обиженный смотрящие, — что? -Я хочу к тебе, — бурчу и цветы глажу, как котенка, — не знала, что у тебя есть машина. Классная такая. -А кто мы, чтобы ты у меня была? — поднимает бровь и смотрит. Никак. Смотрит никак. Такое бывает? -Я думала, — прячусь, скручиваюсь в углу заднего сидения, стараюсь не смотреть в глаза. Больно очень. -Опа. Думала. Такое бывает? Сомневаюсь, — выруливает и тормозит на светофоре, — у меня дома женщина спит, тебе там не место сейчас. -А, — глотаю слюну липкую, сухую, — м, — смотрю истерично в окно, ловлю силуэт Чимина, как стрелу, изящность Мидо на лягушонке, восхищаюсь их идеальностью вместе. Словно на небесах созданы. -Здесь прямо? — прерывает мое любование Чонгук. -Налево, между коттеджей, так быстрее, — на самом деле, так дольше. Мы оба это понимали. Я могла смотреть на руку, плечо, на бедро, ухо, в котором повисло множество колец, я могла смотреть на то, как ходит его челюсть, как он бесится, ведет агрессивно. На перекрестке нас подрезали с двух сторон, Чон выруливал, я не удержалась на кожаном сидении и скользнула между, больно ударившись затылком о дверь. -Порядок? — он припарковался на обочине, вышел из машины и помог мне заново сесть, — пристегиваться надо. Когда он потянулся через мою голову, чтобы закрепить ремень, я совсем не сдержалась, схватила его за шею и поцеловала. Отчаянно, очень одиноко, больно и жалко. Хваталась как за тростинку, глотала воздух и пыталась обнять, вжать в себя, прощения просить. Чонгук тогда не оттолкнул. Присел рядом и целовать позволял, отвечая. Вдыхал запах больницы, лекарств, пытался вспомнить мой родной, что перебился такой болью. -Прости меня. Прости. Прости меня. Прости меня, — истерично расцеловывала щеки, нос, лоб, брови, мешала свою слюну и слезы на чужой коже, задыхалась и не знала, что делаю. -За что? — Чон смотрел сквозь меня, в окно. -За то, что подвергла тебя такой опасности, за то, что не слушала и не слышала, за то, что не доверилась и не поделилась, — быстро говорю, голову на плечо роняю, ключицами питаюсь чужими. -А себя. Посмотри во что ты превратилась? — он выдыхает грустно, смотрит на макушку, что потускнела, пахла больницей и грязью. -Я не буду больше. Я больше так не буду, правда, — ковыряю пальцы и цветы обнимаю, душу закрываю нагую. -Не будешь. Ведь ты больше никогда не сядешь за байк, — Чон поднимает мое лицо за подбородок, — это условие. И оно единственно верное. -Но я не могу так. Я не смогу без него. -Без. Кого. И меня пулей насквозь пробило. Я поняла почему. Я поняла, что. Я все. Поняла. -Рисуй свои картины, ковыряйся с Мидо в механике, делай что угодно. На этом все. Чонгук встает, закрывает дверь громко, также громко садится и выруливает на дорогу, ловя друзей, что с двух сторон кортежем ехали. *** Modernlove. — come over x Чонгук никогда не думал, что будет настолько тяжело за другого человека. Она появилась внезапно. Она возродила что-то очень нужное, правильное, что-то «свое», родное, не нежное, но ласковое. Вторую часть сущности. Словно ключом была, который дверь потайную открыл и пустил самого себя. Девочка простая, как он сам. Олицетворение свободы, молодости, олицетворение души и улыбки, счастья такого щенячьего. Того, что не позволялось ему, потому что уже взрослый и потому что чуть другой, все же. Она завладела Чонгуком с первой секунды. Начала с непонимания, гнева, потом сразила такой энергией и улыбкой с ямочками, губами, что пиво из бутылки помогали получать. Чонгук влюбился. Взрослый мужчина, который не видел смысла в таком молодом и таком разрушающем чувстве, как влюбленность. Захотел быть рядом, захотел помогать и направлять, если нужно, захотел получать от нее тот запал, захотел, чтобы она зажгла его фитиль и за руку брала, как в пятнадцать. На звезды смотреть, скорость ладонями ловить, воздухом задыхаться сильно, словно с самолета прыгаешь без парашюта. Но девочка оказалась фатальной для мира Чонгука. Для равновесия его души и разума. Прошлое, чего не было у него самого, но слишком много значило для нее — постучалось в ту дверь, которую она открыла, где они оба уже спрятаны были и мир свой видели. Она вышла, открыла дверь сама, не позволила ему спрятать, не захотела убегать и жить дальше. Эмоций у Чонгука было слишком много. Слишком много для одного мужчины. Он тогда на ее гору ездил, на ее звезды смотрел, дышал ее воздухом и рыл пальцами ее землю с травой. Он хотел все бросить, хотел навсегда отстраниться и искать свое равновесие снова. Мидо нашла его в ту ночь. Говорили много, Ми носилась, как угорелая, ругала, ручками своими маленькими махала и придушить грозилась. Про операцию рассказала и что Чи с той девочкой. Он тогда для себя ничего не решил, совсем. Он просто молчал и глотал чувства, лицо к небу, как она, задирал и землю рыл, питался энергией. Много дней он жил с собой, много дней он ездил, гонял, побеждал, нагибал. Снова женщины, снова улыбки, снова скорость, асфальт, ночь. Под конец не спасал ни асфальт, ни скорость, ни новые тела. Ведь все они не пахли Свободой, адреналином, кожей и скоростью. Они пахли духами и дешевым алкоголем. Он вспоминал их диалоги, их касания, взгляды, их страсть, энергию и силу, что росла по ночам, когда катались вместе, когда руки раскидывали и как птицы летали, когда в озере лесном голыми купались, когда сексом занимались и улыбались подростками. В тот день, когда позвонил Чимин, в его объятиях лежала женщина. Красивая. Намного красивее той, что в голове. Но совсем не та. Не нужная женщина. Чонгук тогда помылся, Чонгук тогда с машины, впервые за год, чехол снял, Чонгук тогда через поле намеренно поехал и на ходу цветы с сорняками рвал, как она. Чонгук разбился, когда в глаза посмотрел и ребенка увидел убитого, призрак той девочки, которая под кожей засела. Чонгук, возможно, был жесток. Но только так он мог помочь. И ей, и себе помочь. Ему не стыдно совсем даже. Потому что надо так. И будет. Потому что влюбился Чонгук в ту девочку, ключ от двери у которой. В ту девочку, что пахнет свободой. В ту, что олицетворяет саму сущность капризной женщины — Свободы. *** DPR IAN — Dope Lovers Сидя на диване в своей квартире, с костылями, кинутыми рядом, впервые в жизни я не чувствовала себя одной. Чи суетился, подклеивал уголки на острые части столешниц и фиксировал двери, чтобы удобнее было ходить, Мидо готовила какую-то серую жижу, которая «полезна для костей: «у тебя теперь пластина в ссаной ноге и надо питаться правильно, чтобы не хромать как бомжара ебучая». Чон открыл все окна, чтобы проветрить и зашел в мою мастерскую, скептично осматривая мазню, которой я зарабатывала. С тех пор, он не проронил и слова, но не давал мне делать что-то самой, также как Чимин, делая все за меня, словно сломаны обе руки, а не сучья голень. Наблюдая за ним, я подмечала некоторые движения или повадки, которые ранее не видела. Например, он поднимал бровь, когда был недоволен, или щипал волоски на щеке, также он очень часто улыбался друзьям. Такой смешной. Я скучала по Чонгуку. Даже когда он сидел рядом, матерился и плевался полезной морской жижей Мидо, которая настояла на том, чтобы все сожрали это. Даже когда ложку поднял, которую я уронила, засмотревшись, даже когда руку мою себе на плечо закинул, отводя в ванну. Когда раздевал меня, чтобы помочь помыться, я чувствовала стеснение под пристальным взглядом этого мужчины. Чонгук мочалил меня до красна, пока я смеялась и боялась, что без кожи останусь, маску на лицо сделал, ногу одну побрил даже. Потом психанул, разделся и за мной, в ванну мою большую, любимую, всю в пене, плюхнулся. Все молча. Не говорил со мной. И я перестала говорить когда-то давно. Молчание перестало давить на уши. Я откинулась на его грудь, стала слышать его сердце, что через раз удар пропускает, дыхание, ровное, глубокое, словно спит. Нога в огромном пакете уместилась на бортике, вторая коленкой выглядывала, плечи мои у ушей были, словно расслабиться не могли. Маска засыхала и трескаться начала постепенно. Я потянулась за салфетками, вытерла лицо и ополоснула водой, стряхивая пену. -Гайз, мы в магаз, у этой чувырлы нихрена нет, как готовить-то, — подруга бесцеремонно заглядывает, — ау, оу, нам не приезжать? -Нет, все нормально, спасибо, — улыбаюсь, — это немного не то, чем кажется. -А что тогда? — впервые услышала ответ к себе, — ты в ванной, я в ванной, у Мидо зрение нормальное, — Чон поворачивает голову к ребятам, — я сегодня здесь переночую, так что можете ехать по своим влажным делам, — играет бровями. С завтрашнего дня по графику. -Окей, босс, — Ми салютует и ныряет в коридор, шлепая Чимина по круглой заднице в моих домашних шортах. -Какой график? -Тебе нужно помогать наводить порядок, мыться, готовить, ходить в магазин. Мы будем по очереди приезжать. -Я не могу просто быть с тобой? -Нет. -Почему? -Потому что я хожу на работу. Чонгук устало откинулся затылком на бортик, чуть утопая в воде. -Ты играешь со мной? -Что? — в удивлении поднимается острая бровь. -Кошки-мышки, Чонгук. Я помылась. Позволь мне самой дальше. Пытаюсь встать на одной ноге, перевернуться, чтобы не задеть второй и стою, не понимаю, как вылезать-то. -Достаточно самостоятельности? Он встает, по его прекрасному торсу стекает вода, пена, все блестит. Взгляд сам спускается ниже, выхватывает щетинистый лобок, красивые бедра, тазовые кости, живот, что движется при дыхании. Красиво. Чонгук включает душ и быстро смывает пену, прыгает через бортик, вешает полотенце на задницу и дает руки. -А мое где? -Тебе не положено. -Мне некомфортно так. -А так? — скидывает с себя полотенце, оставаясь нагим. -Ты опять меня соблазняешь? -Навряд ли, — пальцы поднимаются с живота, бегут по талии, считают ребра. -Издеваешься, ну. -Типа того. Обними меня. Сердце екнуло, кажется, вспотела заново. Чонгук приподнимает, придерживает и достает из ванной, отстраняясь и подавая костыли. -Серьезно? -Вполне. Учись. Никто тебя таскать, как я, не будет, — стоит, прелестями своими светит и ждет. -Ну дай полотенце-то. -Оно будет мешать, в спальне дам. -Дашь? -Ага. -Прямо дашь? -Полотенце. На кровать я буквально рухнула, не сообразив, как тело свое двигать с этими палками блядскими. -Ебучий случай, — кряхчу, сажусь, собираю за своим влажным телом покрывало. -Давай уберу, — Чон садится на корточки и развязывает пакет, — он ещё пригодится, — кладет на кресло. -Что будем делать? -Для начала, ты высушишь волосы и там кремами своими намазюкаешься. Где все это говно? — подходит к столику с «говном», — оно? — киваю, — что ещё? -Ту тару давай, — тыкаю пальцем, — гони сюда. Чонгук кидает мне полотенце, которое я повязываю на голову. -Иди сюда, — тяну руку и плюхаю его рядом, — давай тебя тоже намазюкаем. -Не, у меня не шелушится ничего, — ставит руки вперёд, обороняясь, — буду ещё лавандой твоей вонять, ходить принцессой, — улыбается. -Нормально, давай, — аккуратно размазываю крем по лицу, не пропуская ни сантиметра, ведь только так я могу трогатьтрогатьтрогать. Пальцы набирают еще немного и скользят к шее, нежно оглаживая ключицы и глаза за ними следят. -Это уже не лицо, вроде, — смотрит на меня чуть сверху расслабленно. -Шея тоже лицо. Тебе любой косметолог это скажет, — шлепаю по руке, которая решила почесать лоб, — не трогать. -Бесит, а если тебя так намазюкать? — берет огромную кучу крема из баночки и плюхает на нос. Крем падает на живот и стекает к лобку. Чон следит, не моргает, бровью не ведёт. Словно каждый день это видит. -Придется везде мазать, какая жалость, — провожу пальцами по животу медленно, распределяю выше и чуть ниже, к ежику, что отрос за несколько недель больницы. -Дай немного, — быстро мажет рукой от лобка и выше, собирая остатки и размазывая по прессу. В какой-то момент я совсем забыла, что мы обнажены, сидим на моей кровати, моей спальни, что уже смеркается, что время наше приходит. -Что у тебя здесь набито? — кончиками пальцев слева-направо, над лобковой костью, -«LOVER»? Серьезно? — смеюсь. -Ну, мне было восемнадцать, я считал, что это секси, — улыбается. -Определённо в этом что-то есть. Или просто дело в тебе, — поднимаю глаза, встречаясь с чужими, — ты можешь меня поцеловать? -М? — чуть придвигается, перекидывая вес на руки, что теперь с двух сторон от меня. Плотно. -Просто поцелуй меня, уже. Или позволь мне? — сердце обухом в ушах чечетку пляшет, уши вакуумом закладывает, зубы скрипят. -Позволить? Хм, — ведёт носом по плечу, выше, — мы снова пахнем одинаково. -Конечно, ты вымазал весь мой дорогущий крем для лица, — улыбаюсь и слежу за его носом, что поднимается выше, играясь и выводя какие-то особенные вензеля. -Я куплю тебе новый, — выдох в шею, — потом еще один куплю, — легкое касание, — и ещё один, — когда голова откидывается, позволяя и принимая поцелуи. -М, я сама могу купить, — рваный вдох, словно заглушающий стон. -Знаю, ты всё можешь, — глаза на уровне моих, серьезный взгляд, — абсолютно все, — рука снимает полотенце с головы, позволяя волосам упасть до плеч, — что же ты не можешь? -Терпеть твои издевательства, — пытаюсь поцеловать, хватаю зубами челюсть, лижу место укуса, чувствуя на языке вкус своего крема, — честно, — мажу губами по скуле, закрываю глаза и ловлю галактики, звезды, туманности и дыры чёрные, когда мои губы накрывают чужие. -Ты подумала? — Чонгук отстраняется чуть, цепляет ногтем мою шею, — мое условие. -Да. Я согласна, если это твое условие быть рядом, — грустно выдаю на одном дыхании. -Хорошая девочка, — губы цепляют чужие, рука гладит бедро. Я обнимаю шею мужчины, тяну на себя, лопатками чувствую покрывало, а грудью чужую, сильную, разрисованную тоже, красивую Чонгукову грудь, которая льнет и горячесть свою с моей делит. Чон ловит пальцем слюну, что ручьем течет к уху, слизывает и улыбается. Поцелуи долгие и очень желанные, душа открытая, травяная, как полевые цветы нежная, любимая немногими. Ночь особенно темная, прохладная, мурашки и соски вставшие дарит. Или дело в мужчине, который, словно владения свои проверяет, пальцами, кистями, губами кожу любит чужую, дышит сильно, очень громко и вкусно дышит? -Вкусно, — Чон носом в волосы мокрые зарывается, — очень вкусно, — висок целует, на котором крапинки пота возбужденного. -Вкусно, — я ухо губами жму, челюсть облизываю вновь, шею пытаюсь в себя впитать и всосать. Чонгук о бедро эрекцией трется, давит и живот втягивает, когда рука моя ведётся сбоку, вниз, соскучившись. -Не сегодня, — ложится рядом на спину, потягивается и в кучу сгребает, как мешок с редиской, — спи. Улыбается в макушку сырую и довольный очень. Нога начала ныть, но свежесть часа, теплое тело вплотную, и дыхание, что на периферии позволили видеть во снах поля любимые и гору с землей, которая под ногти забивается, силу дарит. *** Ellie Goulding — Love Me Like You Do Моя квартира действительно жила по графику. Художественная продуктивность была на высоте, менеджер приезжал за картинами, которые неплохо продавались, ребята постоянно тусили, ночевали, готовили, помогали с чистотой. Чонгук был редко. Чи улыбался неловко и плечами пожимал, когда «в смену» Чона выходил, или когда Мидо ночевать заваливалась с пивасом, после отмены обезболивающих. Я на такси сама доехала до больницы, получив пиздюлей от парочки лягушки-креветки и его хмурый взгляд. Когда я показалась, хромая с палочкой, в каких-то огромных шортах Чимина, которые смогла натянуть через гипс, поняла, что лучше этих людей в своей жизни не будет. Мне всучили бутылку вина, сказав, что остальное в багажнике машины Чона. На выходе из больницы, перехватил курьер и всучил огромный букет лилий, друг тогда букет ровно в мусорку отправил, Ми долго пинала их, громко материлась, а я молча села на переднее сидение, разминая ногу. Дубовая, резиновая, очень слабая и худая, по сравнению с той, что была живой эти месяцы. На телефоне обнаружила смс от Тэя: «с выздоровлением, победитель. ждем тебя на старом месте». Не могла я понять, чего добивается этот мудак, внутри был только гнев по отношению к ситуации. Какое выздоровление. Мне ходить учиться заново. -К тебе будет приходить физиотерапевт? — первое, что услышала в тот день от Чонгука. -Да, каждый день будем заниматься, я уже приобрела нужные штуки медицинские. -Сказала бы мне. -Тебя почти не бывает, Чонгук. -Прости. Работа обязывает. -Нет необходимости извиняться. Ты же никому ничего не обещал, — поворачиваюсь и смотрю, как гоняют друзья. В салочки играют. Улыбка сама ползет, рука подпирает подбородок и ностальгия, такая тягучая и тоскливая с плеча дверь в чувства отпирает. Более шести недель я не касалась своей души. Более шести недель я не чувствовала асфальт под колесами. Более шести недель я не дышала свободой. Та, давняя часть жизни навсегда останется внутри, глубоко, за семью печатями. Как что-то ценное, очень важное. -Если хочешь, я могу тебя отвезти на гонки ночью, посмотришь, с людьми пообщаешься. -Не стоит. -Почему? Ты так любила это, — Чонгук касается шрама на ноге, останавливаясь на красный. -Любила, — дергаю ногой, — ребята отвезут. -Прости, — Чонгук все смотрит на огромный, фиолетовый рубец после операции, который будет напоминать нам обоим об ошибке, — сколько на восстановление потребуется времени? -Прогнозируют три недели для ровной ходьбы и полгода для полного восстановления, — прикрываю шрам рукой, нагибаясь, — не смотри. -Почему? -Он некрасивый. -Нормальный шрам. -М, — отслеживаю каждую новую каплю дождя, — это моя история. -Ты выросла. -А ты постарел. -Мне уже двадцать восемь, правда, — смеется. -Скоро закрытие сезона. Зиму обещают ледяной. -Да, слышал. -Ты можешь больше не приезжать так часто. Я теперь полностью могу себя обслуживать. -Я хочу приезжать. -Не уверена, — улыбаюсь, — ты смотришь и на свою ошибку, — прохожусь ладонью по шраму. -Ты мне нравишься, — поворачивает уже к дому. -Погоди, — получаю смс от Чимина, что они сидят в кафе улицей выше, — поехали к «Бисквиту», ребят заберем. Там ливень. -Базару ноль. Ничего пока не решилось. Все висит в воздухе, как духота ледяная, как мой хромой шаг до столиков под навесом кафе, как крем на кусочке торта и пенка на капучино. -Мне нужно ненадолго отъехать, там проблемы какие-то, — Чонгук, с телефоном в руке, подходит с виноватым лицом. Я молча машу рукой, мол, езжай, разберемся. Чи с непонятками поглядывает на нас, а Чон подходит, неловко клюет губами в плечо и выходит. -Куда он? -Без понятия, — почему-то сейчас так обидно, сейчас так хочется быть рядом, нормально все обсудить и понять, что мы делаем не так, что именно в нас не так, раз не получается на одну тропу выйти и за руки взяться, — на работу? -У вас все хорошо? -Нас? — отпиваю кофе друга и закуриваю, — вы сильно промокли? -Ну так, немного, — улыбается. -Говори как есть, мы промокли до ебаных трусов, — Мидо подзывает официанта, — принесите ей кофе, — смотрит на меня, — и двойной виски. Провожу сильно рукой по лицу, превращая его в красную кашу от прилива крови. -Это пройдет, — обволакиваюсь дымом табачным, словно в пуховик кутаюсь. -Как до дома довезем? -На мотоцикле, — улыбаюсь, — у меня только нога как сосиска. Зато бицухи смотри, — показываю руки, что мощными стали за недели гипса. -Тебе не перепадет? — подруга чавкает морковным тортом. -Ну я же не за рулем, — улыбаюсь счастливо, — отвезите меня сегодня на гонки, — глаза начинают светиться как те самые зеленые точечки у озера. -Ооо, малышка вернулась, — Чи чокается с моим виски и смеется звонко, возрождая. -Я никуда не уходила. Закрытие сезона я проведу с вами, пусть и на скамье наблюдателей. Порвите там всем жопы! Тост оказался слишком громким, многие люди повернулись, получив в ответ лицо бешеной собаки от Мидо.