Неглект

Оттенки его тревоги — молочный, черный и бледно-голубой. Молочный — цвет сливочного ликера, что тонкой струйкой льется в кофе. Черный — цвет ран, покрывшихся трехдневной корочкой. Бледно-голубой — оттенок радужки его глаз. Тэхён плохо помнит, в какой момент он понял, что может жить без еды. Вот так, легко и просто. Он и раньше не выносил бесконечные обеды и шумные ужины, на которых его пытались напичкать жирной курицей и жаренной в подсолнечном масле картошкой. Страх перед возможным голодом в будущем побудил тетку, которая растила его, как можно больше кормить племянника, из-за чего у того начались проблемы с желудком. Но сейчас все иначе, он живет один, он может сам решать, что делать. Приемы пищи показались ему лишними. Тэхён пьет кофе по пять кружек в день, вместо молока у него — Бейлиз, шоколад и все возможные телесные удовольствия. Ирландский виски, сливки, карамель, ваниль, кровь и чужие тела. Вкусно, аж тошнит. Но Юнги нравилось. Он молча смотрел на младшего, когда тот без футболки выходил из душа, без обиняков прижимал его к стене (ему разрешалось), клал ладонь на подтянутый живот, грубо исследовал едва заметные очертания мышц на руках и груди, и уже поэтому Тэхён закусывал губу и улыбался про себя. Да, он — экспонат. Дорогое украшение сцены, самая яркая часть кадра, золотой мальчик, бриллиант современного искусства, нет — больше даже. Его любят, как ангела, за неземную андрогинную внешность, за очарование, за холодные глаза, цвет которых навсегда оставался в памяти у каждого, кто их увидел. И за талант. Его боготворили всегда и все... до знакомства с Намджуном и Юнги. Они вернули его с небес на землю. Намджун при первой их встрече отчитал его за невежливость и дерзость, отчего Тэхён сначала очень удивился, а затем лишь рассмеялся в ответ. Уже позже, когда Намджун начал помогать ему в начале его карьеры, то стал для него почти что отцом. А Юнги — старшим братом, который тем не менее своей резкостью, неприступностью и порой агрессией иногда вызывал в младшем неподдельное желание. Жаль только, что Юнги все же не мог сделать ему действительно больно. Тэхён дрожащими руками вытирает красные от слез глаза, истерика отступает. В очередной раз пришлось запереться подальше от людей, чтобы просто… дать волю эмоциям. Он криво улыбается самому себе в зеркало, тяжело поднимается и к столику ночному идет. Холодная вода морозит горло, а лоб горячий. В спальне — темно. Внизу все еще музыка играет, но она здесь никогда не прекращается. Как и ночь. Ему бы заснуть, хоть ненадолго… но он не может. Почему-то он уверен, что если закроет глаза, то исчезнет сразу же. Поэтому он даже лечь боится; только крики рвутся в подушку, а настроение скачет каждые пять минут от восторга до тоски. Тэхён иногда сам себя боится, и успокоительное не работает. Холодный порыв ветра врывается в комнату, сдувая лист бумаги с кровати к ногам только что зашедшего в комнату человека. Тэхён вздрагивает от неожиданности, прикрывает обнаженное тело простыней — прозрачной, правда — и нацепляет маску холодного равнодушия. Презрение бога. — Дверь была заперта, — хмуро говорит он. — Судя по всему, нет, — отвечает незнакомец в черном. Рамки приличия ему неизвестны. Он нагибается, поднимает листок, и, не глядя, отдает его мальчику. Тот берет его, разворачивает. Следствие его недавнего приступа — исписанная непонятным потоком слов бумага, посередине которой слово «Чонгук» красными чернилами выведено и черными — трижды перечеркнуто. Красное и черное. Стендаль. Тэхён отворачивается, достает из ящика стола зажигалку и поджигает лист. Пламя кусочек за кусочком сжирает бумагу почти целиком, до маленького клочка. Он бросает его на пол и медленно поворачивается к ночному гостю. — Вы в моей спальне, — ненависть в его голосе режет уши. — Вы — мой пациент. Ваша спальня теперь — мое рабочее место. Тэхён долго, испытующе смотрит на него, а затем внезапно кивает. — В таком случае — принимайтесь за работу. Следующая секунда — в незнакомца летит увесистый томик Ремарка. На столике теперь лежат не три книги, а две. Тэхён, кажется, совершенно спокоен. Это его дом, его правила. Никто не будет их нарушать. Ему все равно, кто перед ним стоит. Он такого отношения не потерпит. Он здесь — бог. А это ничтожество пусть подчинится или сдохнет. Незнакомец одной рукой ловит «На западном фронте без перемен», аккуратно ставит его на полку, проходит в центр комнаты и опускается в кресло за рабочим столом. В каждом жесте — самоуверенность, которая так невероятно бесит. Черные глаза впиваются в мальчика и заставляет чувствовать себя совершенно нагим и безоружным. — Сядь. И когда они перешли на ты? У Тэхёна ломка начинается. Он стискивает зубы, злится — ему хочется сделать себе (ему) больно, оставить очередной порез на коже, успокоить себя, но незнакомец мешает — ни капли уединения. Он недовольно смотрит на него, прожигает взглядом, но все же садится на кровать. Скорее бы он ушел. В ящике стола — игла. И спирт для дезинфекции. Ладони потеют, и очень тянет сделать что-то нехорошее. — Это надолго? — нетерпеливо спрашивает он. — Зависит от вас. — Что вам нужно? Мужчина спокойно берет ручку, какой-то блокнот со стола и что-то пишет. Тэхён порывается встать и ударить его по лицу, но сдерживается. Раздражающий скрип и тихая игра Юнги, которую он сейчас не слышит как следует, потому что вынужден здесь с этим человеком находиться. Этот человек ни капли эмоций не проявляет. Он сидит на чужом месте с таким видом, будто этот дом ему принадлежит. От него исходит какая-то аура мощи, скрытой силы. Тэхёна воротит этой показной маскулинности, он терпеть таких людей не может, но даже у него внутри что-то вздрагивает от этого обжигающего взгляда. Энергетика слишком сильная, нельзя просто так мимо нее пройти — загоришься. Сука. — Кто вы? — спрашивает Тэхён. — Если лечение пройдет успешно, то я — человек, благодаря которому ты больше не попытаешься себя убить. Если неуспешно, то я стану причиной, по которой ты умрешь. Еще вопросы? — Откуда вы знаете? Мужчина оставляет вопрос без ответа. И это становится последней каплей в чаше. — Первое правило, — незнакомец откладывает ручку, откидывается на спинку кресла. — Вы можете говорить все, что приходит вам в голову, даже если это покажется несущественным. Никаких ограничений. Вы можете использовать любые слова, мат, оскорбления любых людей, начиная с меня и заканчивая вашими родителями. Я — просто слушатель. Вы не ограничены во времени сеанса и оно не определяется заранее. Я не практикую психоанализ в его классическом смысле, но по большей части использую его методики, разумеется, усовершенствованные. И еще одно — во избежание бюрократических издержек мы не заключаем никаких договоренностей, так что формально я не буду вашим лечащим врачом, а вы не будете моим клиентом. Это сильно упрощает процесс работы, так что с точки зрения закона мы не будем состоять в трудовых отношениях, мы будем всего лишь общаться — как двое обычных взрослых людей. Таким образом вам, да и мне, не будут задавать лишних вопросов. Вас это устраивает? Тэхён с минуту молчит. Ветер треплет его волосы; кажется, он мыслями совершенно не здесь. Сквозь простынь кожа мерзнет. — Если вы снимете обувь и перестанете пачкать мой белый ковер — устроит, — охрипшим голосом наконец отвечает он. Незнакомец молча скользит взглядом по его лицу, чуть-чуть совсем улыбается, кивает и снимает ботинки. Один, второй. — И сколько стоят ваши услуги? — в голос мальчика возвращаются нотки презрения. — По договоренности. Ненавидит. Одним коротким движением он соскакивает с кровати и оказывается в десяти сантиметрах от сидящего за столом человека. Ветер сдувает ткань и она спадает с плеча, оголяя кожу. Кажется, из лопаток вот-вот крылья прорежутся. Голубые глаза ловят тонкий шрам на чужом красивом лице — там, где скулы — и в них рисуется отчетливая неприязнь. — Уйдите из моей спальни, — тихо говорит он, и это приказ. Незнакомец встает с кресла, но, вместо того, чтобы уйти, медленно делает шаг вперед. Расстояние между ними сокращается. Тэхён невольно отходит назад, но за спиной кресло и отступать некуда. Широкие ладони ложатся на его талию, сквозь тонкую ткань прожигают кожу. Он вздрагивает. Внутри — злость, даже ярость. Но почему-то он не шевелится, позволяет лишь прикрытию еще сильнее упасть, выжидает. Руки двигаются ниже, на бедра. В угольно-черных глазах отражается туманное влечение. Как всегда, устоять не может никто. — Разумеется, — горячий шепот в ухо вызывает табун мурашек. Сильные мужские руки крепко сжимают хрупкие мальчишеские бедра. Тэхён едва слышно выдыхает, дергается, вырывается из хватки, и на удивление, ему это удается. Незнакомец исчезает. Растворяется в воздухе, словно его в комнате никогда и не было. Тэхён десять секунд стоит на месте, а затем вдруг кидается к дверям и дергает за ручку. Дверь оказывается заперта. Изнутри.

***

Темные тона картины внушают смутное чувство волнения, беспокойства. Посередине — фигура Христа. Он выглядит уставшим, но спокойным и умиротворенным, хотя его ведут на смерть. Юнги отворачивается от полотна, окидывает взглядом гостиную, изучает людей вокруг. С каждым часом гостей меньше и меньше, а к моменту наступления рассвета здесь почти никого не останется. Вот только рассвет не наступит. Часы пробьют пять, затем шесть и семь, но солнце больше не взойдет. — Извините. Вас просили это передать. — Кто просил? — безразлично спрашивает Юнги. Очередные странные подарки от неизвестных личностей. Поклонники уже с ума сходят, лишь бы удивить Его Величество Ким Тэхёна. А они с Намджуном задолбались уже с этим разбираться. — Мне неизвестно, как его звали. Но просят отдать это владельцу дома… а этот конверт лично вам. Юнги берет письмо, разглядывает — ничего не написано. Пальцы разрывают бумагу и на ладонь высыпается горстка какого-то черного праха и… кость. Фаланга. Некоторые шутки начинают переходить все границы. Он с отвращением отбрасывает разорванный конверт на стол, берет черную коробку и идет наверх. Приходится долго-долго стучать в двери, прежде чем наконец ключ поворачивается и его впускают внутрь. Тэхён хмурый, необычно напряженный. Юнги мысленно насчитывает три странных пятна на его левой руке, прежде чем тот кутается в халат. Футболка с коротким рукавом — самая большая глупость, которую он сделал. — Забирай, — он почти кидает коробку в руки младшему. Кажется, злится. Тэхён открывает ее, долго смотрит на свой подарок, а затем судорожно выдыхает и достает это наружу. Позолоченная клетка, внутри — маленький-маленький скворечник. Оттуда робко, неуверенно, высовывается крохотное нечто — нечто с красным клювом, желто-оранжевым брюшком и темно-синими перышками на крыльях. На голове вкрапления черного и ярко-голубого, будто бы перья в темноте переливаются. Тэхён, словно зачарованный, открывает дверцу клетки и птенец вылетает на свободу, приземляясь на его ладонь, как будто в знак признательности. — Он тебя тщательно изучил, — вырывает его из оцепенения голос. Тэхён поднимает взгляд на Юнги. Тот стоит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на подарок. — Это же твоя любимая птица, которую ты в детстве увидел, и потом мне однажды три часа рассказывал, что такого же цвета крылья хочешь? — Малахитовый зимородок, — тихо говорит он. — Кто-то явно тонко чувствует твои вкусы. Тэхён снова опускает взгляд на птенца. Тот все сидит у него на руке, не стремясь улететь. Или, возможно, ему что-то мешает. На брюшко будто прицепилась какая-то странная серая штука, совсем маленькая. Он коснулся ее, пытаясь понять, что это такое. В следующую секунду раздался хлопок. Тэхён не успел отдернуть руку и его обожгло что-то горячее. А птичка взорвалась прямо у него на ладони. Он недоуменно посмотрел на то место, где только что были лапки. Теперь там осталась только странная масса из, видимо, мяса, крови, пуха и перьев. Он даже вскрикнуть не успел, лишь удивленно смотрел и пытался понять, что произошло. — Ну и подарочек, — тихо заметил Юнги и подошел ближе. — Что это было? — Н-не знаю, — пробормотал Тэхён. — Кажется, взрыв… — Тебе прислали птенца, чтобы он специально разорвался у тебя на глазах? Молчание. Мальчик тихо поднялся, подошел к раковине и начал мыть руку. Колени у него дрожали, но в глазах была лишь решительность и злость. Он найдет того человека, что так бездумно затеял эту глупую игру. Найдет и разорвет на кусочки, просто ради развлечения. — От кого это? — Аноним. Тэхён резко швырнул удачно попавшуюся под руку вазу в раковину. Звон стекла, разбивающегося на сотню осколков, заглушил все остальные звуки. Юнги молча наблюдал за разъяренным ангелом, что выплескивал свои эмоции на ни в чем не повинную посуду и ждал. Время близилось к шести. Трагедия в трех актах, пронеслось у него в голове. Тэхён медленно опускается на пол. Мысли становятся непонятными, сложными, запутанными. Он смотрит на свои руки, затем на клетку, лежащую на кровати. В ушах настойчиво звучит чей-то незнакомый голос. Тэхён оглядывается по сторонам — в комнате никого нет и Юнги уже ушел. Он закрывает глаза и видит темноту с кучей фиолетово-красных точек, что мелькают, вспыхивают и гаснут. Шепот в ушах все громче и злее. Он мотает головой, стряхивая с себя наваждение. Фантазия отчетливо рисует перед закрытыми глазами фигуру человека. Человек в черном стоит к нему спиной, и, кажется, чего-то ждет. Тревога одной резкой волной накрывает мальчика и он корчится на полу, сжимается в маленький клубочек. Мир вокруг уменьшается до размеров его тела, и если он откроет глаза, то все исчезнет. Тэхён не помнит, сколько прошло времени, прежде чем темнота расплылась. Перед ним на полу теперь лежат два перекрещенных бруса, образующие деревянный крест. На том, что длиннее, лежит лицом вниз какой-то человек. Тэхён оглядывается по сторонам: музыка больше не доносится снизу, часы показывают десять. Десять — это утро или вечер? Он смотрит на свои руки и в правой ладони видит молоток. — Давай. Ты знаешь, что надо делать. Тэхён оборачивается на этот голос. Перед ним стоит Чонгук. Он не может рассмотреть его лицо — оно расплывается в тумане, но Тэхёну и не нужно видеть. Он много раз его во сне встречал, ни с чем не перепутаешь. Тревога почему-то отступает, и он чувствует спокойствие. Чонгука, разумеется, не существует на самом деле, он сам его себе придумал, он только в голове у него живет. Тем не менее, голос вполне отчетливый и ясный. — Вперед, — говорит Чонгук и подходит к нему. Во второй руке у Тэхёна — длинные гвозди. И, конечно, он знает, что надо делать. Он подползает к лежащему лицом вниз человеку, берет его запястье — еще теплое — и помещает на деревянную перекладину. Вообще, конечно, по правилам надо его перевернуть, но он этого почему-то не делает. Левой рукой он придерживает чужую ладонь, помещает над ней большой, туповатый гвоздь, а затем размахивается молотком и бьет. Кровь брызгает из раны, когда гвоздь протыкает кожу, мышцу и сухожилие. Человек дергается, и, кажется, кричит, но этого не слышно. Тэхён качает головой, поудобнее перехватывает рукоять и бьет снова. Пять сильных ударов и металл проходит сквозь руку, удачно минует кость, пролезает с другой стороны и входит в дерево. Одна ладонь готова. — Правильно, — шепчет черная тревога в его ухо. — Правильно. Тэхён на коленях перелезает через лежащее тело, берет вторую руку и точно так же намертво прибивает ее ко второму концу перекладины. Распятие будет красивым, очень красивым. — Теперь ноги, — говорит Чонгук. Мальчик послушно берет лежащего за лодыжки, смутно ощущает знакомый запах одеколона, но тут же забывает об этом. Надо закончить дело. Гвоздей больше не осталось, поэтому он просто снимает с человека ботинки и носки, привязывает чужие ноги веревкой к брусу и любуется. Можно поднимать. У него ладони пахнут кровью, но все нормально, все сделано правильно. — Сначала все же посмотри, кто это, — советует ему Чонгук и злобно скалится. От этой интонации резко становится не по себе. Тэхён вздрагивает. Пульс подскакивает до верхней планки, когда он садится на корточки рядом с прибитым к кресту человеком и двумя руками осторожно поворачивает его голову. Тихий вскрик вырывается из горла, перемешиваясь с безумным хохотом его ожившей тревожности. На полу, только что убитый его же руками, лежит Юнги. Его глаза все еще открыты, но они белые, полностью белые и что-то из них капает. На полу рядом с кроватью все еще валяются синие и ярко-желтые перышки.

***

Сокджин наклоняется вперед к столику, берет бутылку Шенен Блан и разливает белое сухое по бокалам. Производство — ЮАР, региону не сравниться с Долиной Луары, конечно, но тоже недурно — не каждый день можно позволить себе Францию. Намджун тихо вдыхает ночной воздух. На балконе прохладно, но только не этим двоим. У них кожа не чувствительная от слова совсем, и температура — меньшее, что их беспокоит. Ночь медленно, густо растягивается, неспешным потоком устремляется вперед. Название — чистая формальность. Здесь любое время суток выглядит одинаково. Так вышло, что с момента рождения никто из них ни разу не видел солнечного света. Угасающее поколение. Тэхён появляется на балконе с шумом и внезапно. Он бледный, взволнованный. На нем изумрудного цвета халат, а волосы растрепанны, и сам мальчик как-то странно выглядит. Он переводит взгляд с одного на другого, и наконец спрашивает: — Где Юнги? Намджун удивленно смотрит на него и пожимает плечами. — Наверное, уже ушел. — Я видел его на кухне, — заметил Сокджин. Мальчик кивнул и кинулся на первый этаж. В голове у него ураган мыслей, одна другой хуже. Он вроде бы и смог убедить себя, что просто видел ужасный сон, но тревога черным зверем металась внутри и с ума сводила. Он влетел на кухню, чуть не сломав руку о дверь и облегченно выдохнул. Юнги стоял у стены, рассматривая одну из картин. При виде младшего он, казалось, ничуть не удивился. В темноте мятные волосы казались темно-синими, а глаза — черными. Тэхён подлетел к нему и без раздумий прижался к его груди, обвив руками чужую шею. Все хорошо. Он здесь. — Эй, эй, — Юнги рассмеялся. — Полегче, мелкий. — Заткнись, — пробормотал мальчик в его футболку. — Дурак. — Обзываешься? — он рукой взял его за волосы, оттягивая голову назад. — Поиграть хочешь? Тэхён поморщился от легкой боли, но именно из-за нее они так хорошо друг друга понимали. Он осторожно убрал его руку и в следующую секунду впился в его губы жадным поцелуем. Юнги обхватил его тело и приподнял в воздух, сажая на кухонный стол. Маленький дьяволенок в его руках настойчиво тянул его к себе, и он прикусил его нижнюю губу и немного оттянул ее назад, так, чтобы стало больно. Тэхён простонал, но не сопротивлялся. Язык исследовал его рот, наслаждался вкусами вина и дыма. И только где-то внутри него, кажется, что-то треснуло и надломилось. — Не вздумай умереть, — внезапно зашептал Юнги. — Я заберу у тебя оружие. — Я не боюсь смерти, — пожал плечами младший. — Боги не умирают. А вот люди — да. — Я предупреждаю тебя. Если ты еще раз возьмешься за нож, я запру тебя в подвале в наручниках и буду насильно поддерживать в живых. — Как страшно, — усмехнулся Тэхён. И притянул его ближе к себе, заставляя себя же утонуть в болезненном, бессмысленном поцелуе. Он снова — на какое-то время — впереди, главный. Открыв глаза, он увидел мяту. Много мяты и темно-карие глаза. На губах был вкус крови, на стене напротив — полотно. Мрачное, величественное. Тэхён смутно помнит, как получил его. Это была какая-то грязная, очень грубая махинация. Ему предлагали более раннюю версию картины, которая «потерялась» после разрушения Лувра, но он отказался. Ему нужна была эта. Потому что темнее. Потому что страшнее. Потому что Чонгук, бегло окинув взглядом оба произведения, без раздумий выбрал позднюю. Нет, Тэхён не шел на поводу у выдуманного им же самим голоса. Но он тоже считал, что вторая подходит больше. Таким образом, «Коронование терновым венцом» Тициана оказалось на стене кухни в его доме. Где-то в глубине души он мечтал, чтобы Эскориал подвергся той же судьбе, что и Париж. Ведь тогда его шедевры тоже разлетятся по черному рынку, а он доберется до картины того же сюжета в исполнении Босха и получится полный комплект. Он рассеяно перевел взгляд на часы. Шестнадцать. Не может быть… так быстро… Юнги задумчиво наблюдал за его выражением лица. Казалось, Тэхён провалился в свои мысли. Голубые глаза смотрели куда-то в пустоту, но в них не было больше холода и злости. Вскоре послышались чьи-то шаги и дверь распахнулась. Намджун окинул этих двоих осуждающим взглядом и вздохнул. — Вам бы поосторожнее себя вести. — Зачем? — Юнги вообще не видел проблемы в том, чтобы делать, что им хочется. А проблема была. Только Тэхён всегда провоцировал, игрался и злил старшего, будто специально. Его хотелось выпороть, отодрать и взять прямо на кухонном столе. Юнги сдерживался, потому что знал — слишком больно сделает. Он всегда был грубым и бесчувственным, но когда дело касалось Тэхёна, все становилось немного сложнее. Хотя, что уж там — все шло по пизде. Он не был просто «кем-то». Он был ближе к небесам, чем к земле, и эту святость не хотелось разрушать. Кроме того, кто знает, какие наказания есть у богов за подобное. — Пойдут слухи, — отрезал Намджун. Безрассудство его подопечного порой раздражало. Юнги тоже хорош. Смотрит на мальчика голодным волком, готов наброситься и сожрать. И Тэхён знает об этом, знает и о заботе их обоих, и пользуется двумя взрослыми людьми грязно и без стеснений. Понимает, что с рук ему все сойдет. — Вы договорились о сеансе? Улыбка на губах Тэхёна погасла. — Да, — солгал он. — Намджун, твой знакомый… как там его фамилия? — Чон. — Так вот, господин Чон… немного странный. — Да? — рассеяно отозвался он. — Но ты же не передумал? — Нет… — он ненадолго задумался. Смутное чувство тревоги вспыхнуло у него внутри. Разорванная на кусочки птица. Белоснежные цветы. Крест. Сон… Какая странная фамилия. Откуда вообще кто-нибудь мог знать, что он так любит эти цветы? Откуда, черт побери, зимородки в их-то стране? Это слишком походило на плохую шутку, но ему сейчас казалось, что это сообщение. Для него лично. И вряд ли его содержание можно было назвать хорошим. — Как, говоришь, его зовут? — уточнил он. — Чон Чонгук. Я уже в третий раз тебе повторяю. Сколько можно переспрашивать? Сердце, кажется, пропустило несколько ударов. Вдали послышался звон — часы отбили шесть.