Неглект

Твоего холода хватит на тысячу тридцать семь экваторов и югов, Своим равнодушием ты остановишь семьсот сорок пять доменных печей. В тебе столько всего, что хватило бы на нескольких дьяволов и богов, Ожидал я тебя миллиарды лет, оттого теперь ничей.

***

— Мы нашли семерых. Везти? — Да, — Чонгук бросил кожаную куртку на комод в прихожей. В квартире было темно. Пол из темного дерева, мебель, наоборот, в светлых тонах. Эбон, шелк, молочный. Цвет тэхёновой рубашки. — Сегодня? — Как хотите. Мужчина на том конце провода сбрасывает вызов. Чонгук зажигает свет в доме, немного растягивает затекшие мышцы, снимает обувь и идет к холодильнику. Газировка закончилась, остались только энергетики. Он вскрывает банку и пьет холодную жидкость с мерзким привкусом химии. У его квартиры есть одно крупное преимущество. Он бросает пустую банку в мусорку и неспешно идет к черной двери, ведущей в подвал. Любимая часть дома. Звукоизоляция настолько совершенна, что можно хоть на электрогитаре играть, ничего за пределами помещения не будет слышно. Как только он ступает на лестницу, снизу доносится едва различимый шум. Он улыбается лишь уголками рта, закрывает за собой дверь и спускается вниз. Еще одна дверь. Перед глазами открывается просторное помещение — под землей. Света мало, и он включает яркую лампу в углу, чтобы лучше видеть. На полу в центре комнаты — голый и связанный по рукам и ногам человек. Чонгук неторопливо приближается к нему, ногой переворачивает тело лицом вверх. Мужчина, увидев его, пытается что-то произнести, но во рту у него грязный платок, и в итоге получается что-то нечленораздельное. Он ползет — насколько это возможно — к Чонгуку, принимая того за спасителя. Видимо, решил, что он пришел его вызволить. Чонгук громко смеется. — Нет, уважаемый. Он с отвращением пинает лежащего в бок и отходит подальше. Мужчина корчится от боли и смотрит на него сначала с недоумением, а потом на его грязном лице появляется осознание. И безумный, животный страх. Чонгук сплевывает на землю, достает телефон, выключает звук, чтобы не мешался, а затем вытаскивает из темного угла длинный деревянный кол. Конец его закруглен и пропитан маслом, в воздухе совсем слегка чувствуется аромат герани. Он любовно рассматривает свое творение и направляется назад к лежащему мужчине. — Как прискорбно, — сообщает он ему. — Ты совершенно не понимаешь моей речи. И не поговорить с тобой. Скукотища… Он хватает его шиворот и тащит к стене — к месту, где в бетонном полу проделано небольшое круглое отверстие нужного диаметра. После этого он поворачивает мужчину на бок, его живот и лоб прижимает к стене и помещает закругленный конец своей игрушки рядом с задним проходом. Пленник заметно дергается, пытается отодвинуться, но Чонгук одной ногой давит на него и шипит. — Есть последние слова? — интересуется он равнодушно. Мужчина мычит. А когда деревянный кол резко входит в отверстие и грубо таранит узкую часть прямой кишки, из его рта вырывается крик безумной боли. Платок глушит звук. Он резко корчится, дергается, пытается убрать ЭТО, но Чонгук не разрешает. Он вводит толстую палку глубоко, чтобы не выскользнула, второй конец кладет рядом с дыркой на полу и на его лице расцветает по-настоящему довольная улыбка. — Иди сюда, — бормочет он. — Давай тебя поднимем. Он обхватывает мужчину руками, качает головой — тяжелый, но все же у него получается поднять его достаточно высоко. Он делает несколько шагов так, чтобы конец палки вошел прямо в отверстие в бетоне, кол выпрямляется. Мужчина трясется, пока Чонгук держит его; он от страха и шока даже звуков больше не издает. Из его зада торчит деревянная палка, которая упирается в пол и уходит куда-то под него. — Отпускаю, — предупреждает Чонгук. И он отпускает. Глаза мужчины широко распахиваются, когда он оказывается практически в воздухе. Единственная точка опоры — кол. Он под собственным весом опускается ниже, а пропитанный маслом конец в нем входит еще глубже в прямую кишку. Слезы льются из глаз, изо рта — мычание, ужасные стоны. Его тело горит в агонии, но он даже пошевелиться больше не может. — Это не моих рук дело, — улыбается Чонгук. — Это гравитация. Мужчина изо всех сил пытается кричать, но наружу выходят лишь жалкие всхлипы. Потребуется несколько часов, а то и сутки, прежде чем он опустится настолько глубоко, чтобы кол разорвал его кишку. Конец недостаточно острый, чтобы сразу же все внутри порезать, он специально сделан так, чтобы продлить этот процесс. К тому моменту, как смерть наступит, этот человек сойдет с ума от боли, и конец покажется ему чудесным избавлением. Чонгук улыбается ему почти ласково. В кармане вибрирует телефон. Он достает его, видит незнакомый номер и принимает вызов. Голос автоматически становится ледяным. — Да? — Я могу зайти? — спрашивает Тэхён. — В четыре часа ночи? — усмехается Чонгук. — Пожалуйста. В ту же секунду этажом выше раздается звонок в дверь. Он бросает на мужчину фальшиво-извиняющийся взгляд и выходит из подвала, оставляя его наедине со смертью. Запирается один замок, потом, наверху лестницы — второй. Чонгук бросает ключи на столик в прихожей, мельком оглядывает себя в зеркало — убедиться, что ничего не изменилось — и открывает входную дверь. Тэхён заходит, не дожидаясь приглашения. Его волосы вьются от влаги; на улице дождливо и холодно. Он выскальзывает из ботинок и остается в темных брюках, шелковой рубашке и босиком. Без разрешения он топает на кухню, оглядывает уже знакомый интерьер, берет стакан, наливает себе воды и жадно пьет. Молния рассекает небо и на секунду гостиная заполняется светом. — Отличная погода для прогулок, — замечает Чонгук. — Вы сами мне три недели назад сказали, что я могу приходить тогда, когда мне это будет нужно. — Верно. Что-то случилось? Тэхён ставит стакан назад и забирается на стол с ногами. Слабый свет с улицы освещает его лицо слева; правая половина остается в темноте. Белые волосы, впитавшие много воды, едва заметно блестят, отчего кажется, что вокруг его головы собрались сотни крохотных светлячков. Случилось, думает он. Я не знаю, почему я здесь, думает он. Ему давно уже непонятны собственные мысли и действия. Кажется, будто жизнь наполовину потеряла насыщенность, резко убавила краски. И его тянет, тянет сюда, в этот дом, хотя он себе в этом не признается. А больше всего не хочется наткнуться здесь на кого-нибудь другого, но, к счастью (действительно ли?) он всегда находил его в одиночестве. Почему-то на губах оставался яркий привкус измены всякий раз, когда он понимал, что Чонгук не посвящает все свои усилия исключительно его проблемам. Это было глупо, нелогично, абсурдно, но он не мог ничего с этим поделать. Даже если бы Юнги начал трахаться с кем-то другим, от этого не было бы настолько обидно и больно. — У вас ведь есть еще пациенты, помимо меня? — Я не практикующий врач. — Неважно, — отмахивается Тэхён. — У вас есть еще кто-то? — Да. — Отмените их. Чонгук долго смотрит на него, вдумчиво, серьезно. Потом, не отвечая, идет на кухню, достает из шкафа открытую бутылку с незнакомой этикеткой, разливает красную жидкость по бокалам, берет оба и подходит к Тэхёну, протягивает один. — Выпей со мной. — Пообещайте мне. — Говори со мной на «ты». Я не настолько старше тебя. Тэхён берет бокал, вдыхает аромат и хмурится. Запах необычный. Слишком необычный. — Угадаешь, из чего вино? — улыбается Чонгук. — Тогда я сделаю то, что ты скажешь. Он медленно глотает. Красная полупрозрачная капля срывается вниз, на белый стол. Вкус сладкий и соленый одновременно, спирт слишком сильно ощущается и это определенно точно не вино. Черные глаза видят его насквозь. Бокал выскальзывает из рук и падает на пол, словно в замедленной съемке. Жидкость вытекает, превращаясь в кроваво-красную лужу под ногами. Несколько крупных осколков разлетаются во все стороны, и, кажется, звон долетает до ушей с опозданием. — Тише, — шепчет Чонгук. Он обхватывает руками чужую талию и осторожно снимает его со стола, так, чтобы он не изрезал ноги. Тэхён молча обнимает его за плечи и прижимается ближе, вдыхая запах шампуня, дождя и каких-то знакомых цветов. — Герань, — тихо бормочет он, уткнувшись носом в его шею. — Всего лишь эфирное масло. Босые ступни опускаются на холодный пол. Тэхён отводит взгляд, легко бежит по комнате, открывает дверь на балкон и вырывается на воздух. Капли воды падают на его лицо, мгновенно намокает и прилипает к телу рубашка, но он лишь улыбается ночному небу. Чонгук выходит за ним, невольно любуется этой сценой, ставит бокал на подоконник. Где-то вдалеке сверкает еще одна молния; гроза бушует. Тэхён оборачивается к нему. Его грудь вздымается и опускается; в ледяных глазах таится яркое чувство, а вода барабанит по полу, погружая его ноги в океан по самые щиколотки. Чонгук в своих джинсах и футболке с коротким рукавом не особо стремится выходить под дождь, но он ждет. Чонгук делает шаг вперед, под ливень. Где-то вдали раздается раскат грома.

***

Дождь утихает. Часы показали двенадцать тридцать. Чонгук вернулся на кухню, поставил вариться кофе. Усталость постепенно подкрадывалась, но он не позволял ей закрыть себе глаза. Тэхён сидел на столе, играя с осколками разбитого бокала. Между ними повисло молчание, похожее на безмолвную борьбу. Чонгук помешал кофе и отбросил чайную ложку в сторону. Мысли в голове противоречили одна другой. Он прекрасно помнит о таком понятии, как нейтральность психоаналитика. Он прекрасно помнит правило абстиненции, которое строго запрещает любые взаимоотношения между врачом и пациентом, выходящие за рамки профессиональных. И еще более прекрасно знает о том, к чему приводит нарушение этого правила. Но — — Ты будешь завтракать? Тэхён поднимает на него невинный взгляд. Агнец. — Еще рано. Ну да, рано. Тем, кто не завтракает в принципе, всегда рано. Чонгук достает чашки, наливает кофе сначала себе, потом ему. И сливочный ликер. Потому что у Тэхёна вкусы такие же специфические, как методы убийства в этом доме. Он протягивает ему чашку, молча смотрит, как кусок стекла падает на стол. Горячо. Обжигающе. В голове туман, в животе тугой, ноющий от известной потребности узел, а губы от ветра и холода покрылись мелкими трещинками. — У тебя кровь, — охрипшим голосом произносит Чонгук. Тэхён подносит кончик мизинца к губам, отдергивает руку, долго смотрит на красный след. Чонгук берет салфетку, прикасается к кровоточащим ранкам, проводит большим пальцем по нижней губе, затем по верхней, не отрывая взгляда от чужих глаз. Тэхён перестает дышать. — Кофе, — шепчет Чонгук, напоминает. Но мысли давно уже не об этом. Правило абстиненции. Рука легко касается чужого лица. Шум ветра. Полураспахнутая рубашка. Потемневшие от желания глаза. И, кажется, где-то на улице похоронный звон раздается. Звонок. Чонгук достает телефон, не глядя берет трубку и прикладывает к уху. Ему что-то говорят и он мрачнеет, отходит подальше от стола, выходит из комнаты. Тэхён оглядывает помещение и тихонько, как тень, соскальзывает с места, на цыпочках подходит к рабочему столу и открывает наугад первый попавшийся ящик. Ворох бумажек, папки, документы. Он быстро листает несколько тетрадей, бегло пробегается по записям в ежедневнике, но не находит ничего нужного. Кажется, здесь сто лет никто не наводил порядок. Какие-то помятые листы, квитанции, ключ от чего-то. Он тихонько закрывает верхний ящик и выдвигает второй. Чонгук все еще разговаривает с кем-то, и, похоже, он недоволен. В нижнем обнаруживается свидетельство о рождении. Тэхён быстро достает телефон, делает пару размазанных фотографий и осторожно возвращает вещи на место. Он не замечает, как разговор заканчивается, не замечает, что в коридоре тишина. Ящик закрывается с тихим хлопком, из-за резкого движения воздуха оттуда вылетает что-то маленькое и легкое, кружится в воздухе и постепенно опускается на пол. Перышко. Тэхён поднимает его, рассматривает. Ярко-голубой пух светится в темноте. Он встает, прячет его в карман вместе с телефоном и возвращается на кухню. Чонгук стоит, прислонившись к стене, пьет черный кофе и ждет его. Мышеловка захлопывается с гулким стуком. Тэхён берет свою чашку и делает медленный глоток. Часы отсчитывают секунды. Одна. Две. Три. Второй глоток. Четыре. Пять. Чонгук хватает его и грубо притягивает к себе. Одна рука сжимает хрупкую шею, вторая ложится на грудь, двигается вниз, к животу, медленно нащупывает ремень брюк и опускается на пах. Ледяные глаза обдают холодом, но в них читается почти что мольба. Смутное желание наконец всплывает на поверхность. Пальцы касаются ширинки и Тэхён почти неосознанно подается вперед, вжимаясь в него, чувствуя напряжение мышц. Но Чонгук с ним не играет. Он отпускает ремень, перемещает ладонь на его задний карман и, игнорируя молчаливую просьбу, достает оттуда телефон. — Я заберу. Тэхён обеими руками хватает чужое запястье, но тот лишь сильнее сжимает его горло. Боли нет, но отчетливый страх разливается по телу. Он вырывается, сопротивляется, порывается то-ли упорхнуть, то-ли ближе прижаться, чтобы не останавливали силой, чтобы сдаться добровольно. Чонгук отпускает его, ладонь ложится на шею, на затылок, вроде удерживает, а вроде и нет. И Тэхён не рвется больше выскользнуть. Некуда. — Отдай, — просит он. — Тебе он не нужен. Ты же хочешь спать. Как только эти слова звучат вслух, Тэхён понимает, что действительно хочет. Уже давно, на самом деле. С прошлой ночи. Глаза закрываются, будто их кто-то или что-то ласково, но настойчиво слепляет. Непонятная сила невидимой рукой давит к земле, мозг отключается. — Ложись наверху, — шепчет Чонгук в его ухо. — Я приду. — В твоей спальне? — Ты боишься? — Нет, — тихо отвечает он. Ветер шумит за окном, воет, плачет. Тонкие ветки деревьев, потерявшие листву, покачиваются — поток воздуха расшатывает их из стороны в сторону. После грозы всегда — штиль, а затем снова поднимается буря, и вот-вот вроде бы грянет известный девятый вал, но не сейчас — сейчас еще рано, еще не время. Тэхён чересчур легкий, практически невесомый. Он засыпает почти мгновенно. Сквозь сон теплые руки аккуратно кладут его вниз, отпускают, прячут. Чонгук накрывает его пледом, задергивает в спальне шторы — чтобы даже молнии случайно не помешали вспышкой света — и запирает дверь на замок. В ту же секунду на его лице появляется улыбка. В подвале спертый, неприятный воздух. Тело безвольно торчало в углу, насаженное на кол, конечности свешивались вниз, голова тоже опустилась. Похоже, судьба сжалилась над ним; мужчина не шевелился. Его все же разорвало изнутри довольно быстро — видать, слишком жирным был, толстым, вот и съехал вниз так скоро. Любил пожрать как следует. По дереву стекала какая-то жидкость, источающая гадкий запах. — Доброе утро, — здоровается Чонгук с трупом. У него к мертвым — особые чувства, теплые. Мертвые не кусаются, не дергаются, не орут. Вонь от них, правда, омерзительная — но у всех же свои недостатки. В конце концов, люди не виноваты в том, что порой начинают разлагаться. — Как дела? — интересуется он, закрывая дверь на замок. — Надеюсь, все путем. Давай быстренько с тобой закончим и пойдем отдыхать. Он трогает плечо — тело холодное, остыло уже. Приподняв голову мужчины, он заглядывает ему в лицо. Глаза трупа еще почему-то открыты, на роговицах — черные пятна-полоски, похожие на кровавые разводы — пятна Лярше. Чонгук оживляется, с искренним восхищением любуется этим зрелищем. Личность человека до смерти его ни капли не интересует, но вот в таком виде он любит всех совершенно без разбора. У мужчин за сорок есть, правда, существенный недостаток. Чонгук направляется в другой угол, где стоит шкаф с, как он их называет, учебными принадлежностями. Он мог бы, будь у него желание, проводить лекции по анатомии в каком-нибудь седьмом-восьмом классе. Не в мед пока, конечно, вуз требует слишком много экспертных знаний, но на каком-нибудь базовом уровне — вполне. Он достает хорошо наточенный нож для мяса, любуется сияющим металлом и возвращается к мертвому телу. Чтобы отрезать кусок, нужно неплохо так постараться. Лезвие входит в кожу неохотно, труп уже начинает потихоньку коченеть, к тому же у мужчины толстая прослойка жира на теле. Чонгук упорно нажимает, погружает нож глубже в тело, наклоняет рукоять так, чтобы срезать грудную мышцу. Конечно, есть части и повкуснее, но убитый слишком грязный и старый, поэтому и так сойдет. Лезвие постепенно разрезает мышечные волокна, сухожилия. Кончик ножа упирается в кость. — Ой, — смеется Чонгук. — Прости, ребро задел. Мясо, срезанное с недавно умершего человека, явно лучше, чем замороженные полуфабрикаты. Чонгук удовлетворенно кивает сам себе, когда работа завершена. В руках у него большой кусок окровавленной плоти — добротная порция грудной мышцы, подкожный жир и сама кожа. На ней даже волос нет; мужик, видимо, зачем-то избавлялся от растительности. Можно было бы заподозрить в его психике неосознанное стремление к женскому, даже какую-нибудь парафилию, но сейчас это, в общем-то, неважно. Чонгук осматривает неровный срез, свои руки и нож, покрытый густой кровью, и вздыхает. Как много придется убирать. Он достает из шкафа ведро, открывает бутылку воды, выливает ее туда, добавляет немного жидкого мыла из полупустой упаковки, бросает инструмент в раствор и в нем же слегка полощет руки. Мясо отправляется в полиэтиленовый пакет и Чонгук, напоследок помахав рукой трупу, уходит из подвала. На замок запирается одна дверь, потом вторая — остается только бросить одежду в стирку. Тэхён открывает глаза и видит сцену из Данте. Постель холодная, одеяло смято и брошено в угол. Он садится на кровати, протирает глаза, протягивает руку в поисках выключателя. Свет резко ослепляет его, он моргает, жмурится, поворачивается и опускает ноги на пол. Ступни приятно щекочет пушистый ковер молочного оттенка. На нем все еще брюки и рубашка, в которых он пришел с улицы, но, видимо, владельца кровати это не смутило. В карманах и на прикроватном столике телефон не обнаруживается, и непонятно, сколько прошло времени. На стене напротив него — картина, каждую деталь которой он давно выучил наизусть. Это опять Вильям Бугро. Тэхён нежно любит каждое его произведение, Бугро великолепен в жанре ню, но это — особенная работа, потому что ни до нее, ни после художник больше не писал таких сюжетов. Слишком много ужаса, страха, отчаяния на лицах ее персонажей. Он спрыгивает с кровати и подходит ближе, дотрагивается до изображенных тел. Мужчина вгрызается в шею другого мужчины, крепко удерживает его, тот вскидывает руки и кричит. Это — восьмой круг Ада. На заднем плане — Данте и Вергилий, а за ними корчащиеся в муках души и Сатана, который должен по задумке наблюдать за незваными гостями. Тэхён вздрагивает. Дьявол смотрит на него в упор, и, кажется, подмигивает. Картина слишком хорошо вписывается в характер Чонгука, отличный выбор для спальни. Под таким засыпать страшно, как раз чтобы воспитать настоящего эстета-садиста. — Нравится? — раздается голос. Чонгук стоит в дверях, плечом прислонившись к косяку. Он — чертов Воланд. Воплощение всего, что никакие художники так и не смогли изобразить на холсте. В нем столько черного, столько темного, что кажется, белых крыльев и волос не хватит, чтобы вернуть равновесие — утопиться если только. Ему даже делать ничего не надо, он просто одним взглядом ставит все на места. Тэхён может хоть трижды быть демоном, но Чонгук гораздо хуже, хуже даже самого дьявола. Тэхён терпеть его не может. Каждую черту лица, каждое слово, которое он произносит. Потому что не получит. И потому, что он обещал прийти. Но в кровати — пусто. — Мне холодно, — говорит он. Тебя нет, думает он. Ты занят, думает он. Одиночество отзывается тревогой, навязчивыми мыслями о смерти, постоянным страхом, который приходится глотать и душить подушкой. Раньше это перекрывалось вином, близостью, физической болью, а сейчас почему-то не получается. — Ну так закрой окно. Ну да. Надо всего лишь закрыть окно. Тупой ком стоит в горле, но Тэхён упорно мотает головой, не дает ни одной эмоции отразиться на лице. Агнец божий не должен иметь слез. Чонгук заходит в комнату, закрывает за собой дверь.