Неглект

Непонятно, в какой именно момент все пошло по наклонной. Никто не мог этого вспомнить; Намджун пытался, но не мог догадаться, Чонгук знал, но не говорил, Тэхён, может, и сложил бы два и два, если бы вовремя покопался в памяти, разобрался сам в себе, но он упорно не хотел этого делать, а потом и вовсе стало поздно — реальность стала прозрачной, похожей на сон, а воспоминания — запутанными, неясными. Беседы с Чонгуком из раза в раз длились все дольше и дольше, но Тэхёну казалось, что чем лучше его знает он, тем хуже он понимает сам себя. На руке, чуть пониже плеча, появилась новая полоска. Короткая черточка, обозначающая день. Их было четыре, почти одинаковых, параллельных, а пятая ляжет поверх, перечеркнет их. В холодильнике у Чонгука лежит порция нарезанного на кубики мяса. На местном кладбище занято на десять мест меньше, чем должно было быть на самом деле. В шкафу три бутылки с вином, сделанным не из винограда, в ящике стола под кучкой синих и ярко-оранжевых перьев распечатанная фотография, сделанная тайно. На ней спящий парень — прикрытые веки, черные брови идеальной формы, белая рубашка и волосы цвета первого снега в солнечных лучах. Ящик теперь закрыт на ключ, чтобы к нему никто не прикасался. У Тэхёна галлюцинации. Фотографии исчезли. Их мог удалить Чонгук, но на телефоне пароль, а еще каждую вторую ночь, когда усталость добивает и без того измотанный организм, Тэхёну снится один и тот же сон. Он вбивает и вбивает гвозди в чужие руки. Иногда это руки Юнги. Иногда — Намджуна. А один раз это ладони самого Тэхёна. Музыка все еще играет в его доме — теперь это Чайковский, «Лебединое озеро» — по кругу одна и та же мелодия, люди все еще приходят к нему, общаются, пьют и едят, на стенах все еще висят шедевры живописи эпохи Возрождения, но ему все это больше не нужно. От алкоголя слегка так подташнивает, а от назойливых разговоров скучно и хочется сбежать. Туда — в квартиру с темными полами, в эту холодную постель, где Тэхён все равно будет один и все мечты будут разбиваться о действительность. Он сменил рубашку молочного цвета на бледно-голубой шелк. Его тело с каждой неделей еще немного слабее, а скулы — чуть выразительнее. Каждый раз, когда Чонгук прикасается к его коже, он ненавидит себя за съеденный за сутки до этого фрукт. Но все исправимо. Голод давно стал фоном, который не замечаешь, особенно когда на тебя смотрит пара угольно-черных глаз, а на талии лежат чужие ладони, которые уже и не чужие вовсе. Он серьезно не знает, что с ним происходит. Губы кровоточат теперь каждый день, невыносимо болят плечи, которые он все время напрягает. Неосознанно. Ему тревожно, беспокойно, и он не видит причины этих эмоций. Тревога лечится сильными руками на его хрупких бедрах и горячим, обжигающим дыханием в шею. Чонгук держал его крепко, но не произносил ни слова. Тэхён закрывал глаза, вдыхал его запах, плавился и таял в чужих руках, но тоже молчал. Они вместе прослушали, кажется, миллионы дождей, что изо дня в день барабанили по стеклу. Огонь в камине освещал дом оранжевым светом, а время, казалось, останавливалось. А потом все рушилось на осколки. Он не помнит, в какой момент он понял, что больше не выдержит. Гордость ломается с громким треском, когда Тэхён в очередной раз выходит из такси не у своего дома. Гордость ломается с треском, со слезами и с болью, похожей на открытый перелом, похожей на кость, что прорывает кожу, только здесь рвется его личность, эго. Он поднимает руку, чтобы нажать на звонок. И опускает ее. Уйди, пока еще есть силы. Уходи, Тэхён. Но дверь распахивается сама и больше нет варианта «уйти». Чонгук спокоен, практически равнодушен. Он жестом приглашает его внутрь. В квартире прохладно, но он давно уже привык. На часах — три тридцать ночи. Тэхён невольно спрашивает сам себя, спит ли Чонгук вообще — он ни разу не застал его в кровати. Ни разу. Пальцы нервно постукивают по поверхности стола. Тэхён слишком долго молчит, слишком плохо скрывает волнение. В этой комнате все вызывает смешанные эмоции, в которых разбираться не хочется. Чонгук возвращается на кухню и продолжает делать то, что делал до его прихода — готовит ужин. Запах жаренного чеснока приятно щекочет нос, вызывает аппетит, который Тэхён по привычке подавляет. К чесноку подмешиваются нотки тимьяна, мускатного ореха и чили. В сковороду отправляется мелко нарезанное мясо, оливковое масло, соль, соевый соус. На стене к деревянной дощечке прикреплены ножи разных размеров, целый набор, и очень хочется взять один, большой, и разрезать мягкую кожу. Тэхён мучается от жажды, которую не утолит ни вода, ни вино. Он садится за пианино в углу и наигрывает какую-то мелодию, которая все время вертится в голове. Он не слишком хорошо играет и никогда этим не интересовался, но руки упрямо просились к клавишам. Три аккорда, пауза, «a», нет, «f». И название все никак не приходит на ум. Танец. Фея. Танец феи Драже. Чайковский. Снова. Опять?! Тэхён резко хлопает крышкой и встает с места. Желание что-нибудь разбить, разорвать на кусочки. — Повежливее с пианино, — негромко говорит Чонгук. — Оно дорогое. — Прошу прощения, — язвит он. Уже куча сомнений в том, что стоило приходить сюда. Тэхён подходит к окну, рассматривает улицу, отворачивается, идет на кухню, пьет воду. Босые ноги мерзнут на холодном полу, но он упорно отказывается надевать обувь или носки. Соблазнительные запахи вызывают раздражение, молчание Чонгука делает его в сто раз сильнее. Голод. Желание. Запах жаренного мяса. Чонгук выключает газ. Черные глаза пронзают его насквозь, но он даже не вздрагивает и взгляд не отводит — не боится. Лед покрывается трещинками и холод куда-то исчезает. — Предложил бы тебе ужин, но ты откажешься. — Что за мясо? — он равнодушно смотрит на еду. От сковородки идет пар. Чонгук улыбается, но в этой улыбке нет ничего приятного. — Телятина. Телятина из беженца с Ближнего Востока, но об этом никто никогда не узнает. — Не сегодня. — Как скажешь. Слова так и замирают на языке. Невысказанные вслух, застрявшие где-то в горле тупой болью. В груди что-то сжимается, и он все никак не может согреться. — Если я не вовремя, — он злится на самого себя, но почему-то эту злость выплескивает на Чонгука. — То просто скажи. — Ты ждешь от меня ответа? — Да. — Я не могу тебе его дать. Тэхён срывается с места, подходит к окну, резко распахивает его. Морозный воздух, предвестие наступающей зимы, врывается в помещение. Чонгук подходит к нему, все такой же спокойный и невозмутимый, хочется стереть с лица это спокойствие, эту уверенность. Навсегда стереть. Он обнимает его сзади, прижимает к себе, зарывается носом в волосы. Слова больше не значат ничего. — Ты замерзнешь. — Мне плевать. — Мне — нет, — шепчет Чонгук. Тишина длится, кажется, целую вечность. Смысл сказанного все никак не укладывается в голове. И, если стоять у открытого окна, то действительно холодно. — Сыграй мне, — просит Тэхён, повернувшись. Чонгук протягивает руку и касается его лица. Весь мир сжимается до маленького кусочка пространства между ними. Пальцы нежно вырисовывают на щеке какой-то узор, гладят кожу, но все это — игра, иллюзия. — Я не могу. Пауза. Почему, спрашивает Тэхён мысленно. Почему? — Потому что тогда не будет слышно, как ты кричишь. — А почему я должен кричать? Руки сжимаются на его горле. В этот раз — гораздо сильнее, чем раньше. Обычно он делал это не всерьез, так, чтобы немного снять напряжение. Только сейчас, кажется, Тэхён и впрямь задохнется. Все происходит в считанные секунды. Он взмахивает руками, нечаянно задевает какой-то предмет на подоконнике. Чонгук резко дергает его на себя, обхватывает обеими руками пояс, чуть-чуть приподнимает его в воздух, а потом буквально бросает на пол, опускается на колени и нависает над ним. Светлый ковер смягчает удар, но все равно спина и затылок неприятно ноют. Тэхён морщится от боли, но не оказывает совершенно никакого сопротивления. — Потому что теперь ты принадлежишь мне, — улыбается Чонгук. И в этом месте надо было уйти. Тэхён протягивает к нему руки и тянет на себя, заставляя наклониться так близко, что расстояние — миллиметры. — Так заставь меня кричать, — тихо просит он. Чонгук накрывает его губы поцелуем, в котором не осталось ни грамма сдержанности. Он давно мечтал это сделать, слишком долго, чтобы ждать еще хоть чуть-чуть. Он грубый, даже агрессивный, а Тэхён словно именно этого и хочет. Боль от удара, губы, которые Чонгук терзает, болезненные, хаотичные ласки — забыть обо всем. Пальцы расстегивают одну за другой пуговицы на шелковой рубашке, убирают ненужную ткань. Чонгук вгрызается зубами в светлую, нежную кожу, на которой расцветают алые цветы — следы от поцелуев. Ногти впиваются в плечи и мышцы рук, словно хотят их разорвать. И однажды так и сделают. В один прекрасный, замечательный день, Чонгук действительно съест его. Но только не сегодня. Кончики пальцев скользят по коже вниз, к животу. Мышцы мгновенно, инстинктивно напрягаются. Тэхён невольно вздрагивает. Тело отзывается на каждое прикосновение, как идеально настроенный инструмент, реагирует дрожью на малейшее движение рук, ласкающих и причиняющих боль одновременно. Он теряется в собственных ощущениях, все кажется слишком ярким, слишком сильным. Вообще все — слишком. — Закрой глаза. Он слушается. Руки расстегивают ремень брюк, стягивают их, ковер приятно щекочет ноги и бедра. Дыхание становится учащенным, поверхностным. Пальцы зацепляют край боксеров и тянут их вниз. Тэхён заметно напрягается, сжимает его плечи. Все тело горит, томится от ожидания. — Раздвинь ноги, — охрипшим голосом приказывает Чонгук. Тэхён медлит. Чужие руки грубо хватают его колени и разводят в стороны. Он цепляется за край чонгуковой футболки, смотрит ему в глаза, читает в них. Холодная стена трескается и ломается. Чонгук гладит кожу там, внизу. В его руке сверкает что-то металлическое. На внутренней поверхности бедра проступает красная полоса. Тэхён вскрикивает от неожиданности и на автомате сдвигает ноги, сжимается. Взгляд ловит лезвие, испачканное в чем-то темном. — Что ты делаешь? — Успокойся, — улыбается Чонгук. — Расслабь мышцы. Вот так. Он откладывает крохотное лезвие в сторону, демонстрирует — руки пусты. Ладонь опускается на колено и ниже, мягко, настойчиво отодвигает ногу. Тэхён напрягается, следит внимательно. Чонгук наклоняется низко, прикасается к тому месту, где порезано тело — пробует на вкус кровь, покрывает нежную кожу трепетными поцелуями, успокаивает, унимает боль. — Я оставлю еще один порез, — шепчет он. — Ты должен расслабиться и закрыть глаза. Тэхён молча кивает. Гораздо страшнее, когда инструмент в чужих руках, и он не может ничего контролировать, но почему-то стойкое ощущение, что это надо, что это необходимо. Он стискивает зубы, мысленно готовится к этому и раздвигает ноги снова, позволяет Чонгуку делать то, что он хочет. Боль снова пронзает внутреннюю поверхность бедра, лезвие входит гораздо глубже, чем в первый раз — Тэхён кричит, дергается, сжимает руки в кулаки, терпит. Кровь каплями проступает на коже. Чонгук отбрасывает лезвие теперь уже далеко, припадает губами к ране. Он оставил свою подпись на его теле, заклеймил, присвоил себе. Они оба знают, что эти полосы не исчезнут. Алая кровь пятнами пачкает белый ковер. Тэхён обвивает руками его шею, просится ближе к нему, прижаться к телу, отдаться полностью. Ему больно, приятно, горячо. Острое жжение на местах, где прикасались чужие губы, отзывается безумным желанием, томлением. Внутри все трепещет. Чонгук ласкает его, хвалит за послушание. — Ты так любишь боль, — шепчет он, улыбаясь. — Так возбуждаешься от нее. Что же мне с тобой делать, а? — Перестань… болтать… — выдыхает Тэхён. Указательный и средний палец скользят в его рот и он послушно принимает их. — Тебе придется как следует постараться. Иначе не будет скользить. Он едва понимает значение этих слов. Чонгук кладет ладонь ему на глаза, не дает смотреть. Пальцы исчезают, в губы упирается головка члена. Он приоткрывает рот, позволяет ему проникнуть дальше, пока член не упирается так глубоко, что хочется закашлять. — Тэхён, — хрипит Чонгук, опускаясь ниже, запихивая глубже в рот. — Блять. Тэхён… Лицо заливается краской, ощущения во рту кажутся до жути неправильными, плохими. Он никогда никому не давал быть сверху. Гордый, надменный, самовлюбленный мальчик, который не отдается. Только сейчас почему-то его используют, и ему это (не)нравится. Он — эгоист и чертов собственник, и он получил то, чего так хотел. Чонгук слишком активно вбивается в его глотку, не обращая внимания на задыхающегося Тэхёна. Ему хорошо. Чересчур. Влажный язык робко, неуверенно кружит вокруг горячей головки, упирается в нее кончиком, слизывает. Губы обхватывают член, одна рука осторожно ласкает яички. Охуенно. Они точь-в-точь картина в чонгуковой спальне. Восьмой круг Ада. Предо мной две бледных голых тени, которые, кусая всех кругом, неслись, как боров, поломавший сени. Ощущение заполненности исчезает, он отодвигается назад и снова нависает над ним, затыкая рот поцелуем. Мокрая ладонь двигается по члену Тэхёна, мягко сжимая его, но не задерживается надолго и опускается ниже. Тэхён вздрагивает, когда сразу два пальца проникают внутрь, не сдерживает тихий стон. Слишком сухо, болезненно. Чонгук смачивает их слюной и снова проталкивает, медленно двигает ими внутри, нащупывает мягкие стеночки, ласкает второй рукой волнистые волосы. — Возьмешь меня целиком? — тихо спрашивает он. Тэхён молча, едва заметно кивает. Одна Капоккио в шею вгрызлась ртом, и с ним помчалась; испуская крики, он скреб о жесткий камень животом. Чонгук медленно входит, вставляет до упора, полностью. Тэхён весь напрягается, стискивает его руки, откидывает голову назад и тяжело дышит. Он слишком сильно сжимает его, глаза прикрываются, жар по всему телу. Внутри оно отзывается сильной болью где-то внизу живота, и негромкий стон все же срывается с губ. Что-то совершенно новое, непривычное. Тэхён невольно краснеет и поворачивает голову в сторону, смотрит на окно. Это плохо, грязно. Это в корне неправильно. Отклонение от нормы, извращение. Но так чертовски хочется еще. Чонгук толкается, начинает двигаться в нем, и приятное давление где-то внутри вызывает дрожь. Все плывет перед глазами. Тэхён чуть-чуть придвигается, насаживается глубже — хочет больше, сильнее, быстрее. Толчки становятся более резкими. Из-за трения и сухости все начинает жечь; он тихо стонет от боли и сознательно делает ее сильнее. Чонгук впивается в его губы, терзает их до крови, вбивается в податливое тело, которое его, только его. Жар. Пот. Безумие. — Молись, чтобы выжить, — бормочет Чонгук. И входит сильными, грубыми движениями, бьет точно в нужное место. Тэхён стонет-кричит, ерзает, извивается. Ему мало, внутри уже точно что-то порвалось, член горячий, опаляет, словно раскаленное железо, но с каждым движением волны удовольствия накрывают. Рука перемещается на пах, начинает скользить, быстро и грубо двигаться, доводя до пика. В голове не остается ни единой мысли. Пустота. Тэхён содрогается, прижимается к нему. Его тело трясет; мир вокруг рассыпается в прах, губы шепчут чужое имя. Чонгук чувствует, как его член крепко зажимает внутри. Сперма изливается внезапно, вытекает из обмякшего, ослабшего тела. Кровавые следы остаются на бедрах. «И смерть твоим сокровным!» — я добавил. Боль болью множа, он в тоске побрел, и словно здравый ум его оставил.

***

Он возвращается домой под утро, растрепанный, уставший. Намджун стоит на балконе и курит. Он, может, тоже хотел бы лечь спать, но его маленький дьяволенок сбежал, и мужчина места себе найти не может. Он выдыхает в холодный воздух, который скоро будет зимним, сигаретный дым, мрачно наблюдает за тучами, надвигающимися из-за горизонта. У него хотя и не мерзнут руки, но на душе тяжело, и внутри ледяная глыба. — Где же ты все время ходишь по ночам? — интересуется он негромко, когда Тэхён заходит в комнату. В голосе не упрек — скорее разочарование. — Тебе-то какая разница? — звучит равнодушный ответ. — Предупреждай нас, когда уходишь, хотя бы пиши, бога ради. Мы волнуемся. Ты слишком неосторожен. — Хватит. Ты мне не отец. Я уже не ребенок, Намджун. — Но именно так ты себя и ведешь. — Где Юнги? — меняет он тему. — Наверху. — Он в норме? — Ну, если бутылка водки на одного считается нормой, — Намджун тушит третью сигарету, разворачивается, заходит в комнату. В гостиной необычно пусто. Тэхён падает на диван; его одолевает усталость. Он не смог остаться в его квартире. Не смог. В нем осталась пожирающая, зияющая пустота. — Вы поругались? — неожиданно спрашивает Намджун. — Что? — Вы с Юнги не разговариваете друг с другом? — Нет. — Тогда в чем дело? — Ни в чем. Намджун вздыхает. Вот так всегда. Разговор ни о чем. — Как ты себя чувствуешь? Ты хоть ел что-нибудь сегодня? — Да. — Не надо лгать только. — Хорошо. Нет. — Ты ходишь на сеансы? — Да. — И как оно? Тэхён молчит, опускает взгляд и рассматривает свои ноги. К счастью, Намджун сейчас в телефон смотрит и не видит его лица. — Нам? — Что? — Я люблю вас, — говорит он, и это чистая правда. Намджун замирает, смотрит с недоверием, ожидая какую-то очередную шутку, манипуляцию. Но ее нет. Его взгляд теплеет. — Мы тоже тебя любим, маленькое чудовище. Тэхён улыбается. Это детское прозвище, которое ему дали в теткином доме, где он вырос. Намджун считает, что оно идеально отражает его характер. А еще он считает, что терапия идет ребенку на пользу. В верхней комнате, которую Тэхён называет «мастерская», а все остальные — «обитель Дьявола» за кошмарный беспорядок, горят четыре настольные лампы и почему-то — гирлянда. Намджун не шутил: пустая бутылка из под дорогой водки валяется на полу. Юнги сидел к нему спиной, перед ним стояло белое полотно, на котором уже проступали какие-то линии, очертания. Все краски, которые он использует — нежных пастельных оттенков, от персикового до мятного, словно в противовес его скверному характеру. — Явился, блудный сын, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Отче! Я согрешил против неба и пред тобою. Прости меня! — Тэхён прижался к нему со спины и обвил руками его шею, обращая на себя внимание. Юнги тяжело вздохнул и отложил кисть. — Что же мне с тобой делать… — Не знаю. — Три дня дома не было. Черт побери, Тэхён, ну ты даешь. — О! Намджун уже достаточно читал мне нотаций. Можешь не напрягаться. — Жаль. Я бы тоже пару слов тебе сказал, — Юнги убрал его руки с плеч и встал. — Тебе тут, пока тебя не было, пришли очередные цветы. — Да? — Тэхён, казалось, вообще не заинтересован. — Что в этот раз? — Как обычно, красные розы, желтые розы, пожелания… и, особенно весело — крокусы с перьями. — Крокусы? — Шафран. — Фиолетовый? — Белый. — Какие еще перья? — Сам иди посмотри, — отмахивается Юнги. — У тебя в спальне стоит. Тэхён кивает, но не идет. Что-то не дает ему уйти. Кажется, будто он должен за что-то извиниться. — Эй, — тихо зовет он. Молчание. Тогда он подходит к нему, разворачивает к себе и вопросительно смотрит. Юнги держит в руках сигарету, которую не успел зажечь. Он холоден, спокоен. За открытым окном слышно шум ночного города. С неба срывается капля воды и, поддаваясь ветру, падает под углом, разбиваясь о подоконник. Дождь вот-вот начнется. — Спать тебе пора, — заявляет Юнги. — Детское время вышло. — С каких пор я ребенок? — бормочет он, приближаясь близко-близко. Глаза большие, светлые, невинные. Кажется, будто в них вообще никакой порок не отражается. Чья-то тень падает на пол и дверь тихо скрипит. Тэхён оборачивается и видит ее. Теперь у нее появились какие-то черты лица. Не все. Она стоит в дверном проходе, она одета в черный. От ее (его) присутствия колени невольно начинают дрожать. Смутная тревога вылезает ядовитой змеей изнутри, шипит, кусается. Тэхён делает шаг назад, прислоняется к Юнги. Он не хочет ее видеть. Она — или он? — подходит ближе. У нее черные глаза и походка Чонгука. Но Чонгука, разумеется, здесь нет и быть не может. Он у себя дома, далеко отсюда. А здесь, в комнате — что-то другое. Что-то похуже. — Ты предал меня, — змеей шипит Чонгук. — Ты пришел к нему. — Неправда, — возражает Тэхён. Голос начинает дрожать; он поднимает свои руки и видит, как они трясутся. По спине стекает холодный пот. — Докажи, — требует тревожность. — Докажи, Тэхён. Шепот в ушах эхом повторяет его имя. Тэхён… Чей это голос? — Докажи, что ты принадлежишь мне, — шипит Чонгук. — Давай. Ты знаешь, что надо делать. — Я… не… — бормочет он. — Не знаю… — Знаешь. Знаешь. Он смотрит на свои руки и с ужасом видит, что сжимает твердую рукоять. Топор. — Докажи, что кроме меня, тебе никто не нужен. Докажи. Тэхён разворачивается, словно под гипнозом. Юнги смотрит на него, слабо улыбаясь. Он не произносит ни слова. — Целься в голову, — приказывает Чонгук. Тэхён размахивается — неуклюже — и наносит первый удар. Лезвие рассекает кожу, натыкается на череп. Юнги падает. На виске быстро растет рана, кровь льется на лицо, заливает левый глаз, стекает вниз по подбородку. Он тяжело дышит, опускает оружие, но этого недостаточно, недостаточно. Чонгук стоит теперь за спиной. Его руки ложатся ему на плечи, словно помогая держать тяжесть. Тэхён переводит дыхание, крепче обхватывает топорище и замахивается. Второй удар приходится в лоб, и ему удается разбить череп. Трещинки бегут по твердой кости. Надо расколоть напополам. Вонзить лезвие в мозг. Разрубить лицо на мелкие-мелкие кусочки. Тэхён облегченно выдыхает, смахивает пот со лба. Получилось. Скрюченное, окровавленное тело лежит перед ним на полу — то, что когда-то было живым человеком. То, к чему он когда-то был привязан. И уже без особых мыслей он отрубает этому руку. Кровь даже не пугает больше. От плеча остается лишь обрубок; конечность откатывается в сторону. Зачем-то Тэхён размахивается топором и отрубает вторую руку тоже. Мысль, что человеческую кость можно разрубить даже такому, как он, если хорошо наточен инструмент, кажется ему забавной. Он не сразу замечает, что его белая рубашка запятнана чем-то темным, что руки липкие, что пальцы трясутся. Ладони исчезают с его плеч. Она подходит к убитому человеку, садится на корточки, раскладывает его на полу и облизывается. — А сейчас, Тэхён-и, — говорит она, — мы проведем урок анатомии. Эти слова рушат опьянение. Тэхён моргает, оглядывается по сторонам, недоуменно смотрит вниз, на свои ладони. И медленно, медленно в его голове что-то щелкает. Зрачки расширяются, тело прошибает холодный пот. Он зажимает рот руками, давит крик. И шарахается прочь, к двери. Дверь оказывается заперта. Она качает головой, недовольно смотрит на него. Нехорошо вот так сбегать, написано у нее на лице. Тэхён прижимается спиной к стене, он весь дрожит. Топор выпадает из его рук. — Учись, Тэхён. Смотри: вот в этом месте — почки. Длинный палец тыкается в бок мертвого. То, у чего голос и одежда Чонгука, весело напевает под нос какую-то песенку. Оно встает, хватает труп за волосы и тащит его поближе к Тэхёну, который пытается кричать, но понимает, что больше не может. Кровь стынет в жилах. Ноги не слушаются и он опускается на пол. — А вот тут — селезенка. Хочешь посмотреть? Не дожидаясь ответа, она достает из кармана ножик. Одним легким движением она втыкает его в живот, качает головой и режет. Кровь марает руки. Тэхён зажимает рот. — Нужно слева, — поясняет она. — И повыше. Не так-то просто добраться… а может, ты сам попробуешь? Тэхён не понимает ее слов. Его резко хватают и тащат к телу. Он зажмуривается, вырывается, но его слишком крепко держат. Крик рвется наружу, долгий, отчаянный. Его должны услышать. Должны… Она хватает его правую руку и засовывает внутрь тела по самую кисть. Там липко, мокро и тепло, как в мягком болоте, кишащем червями. В нос бьет странный, гадкий запах. Тэхён пытается убрать руку, достать ее оттуда; но не получается — что-то сверху мешает. Ему кажется, что труп уже зарастает. Кожа затягивается по краям, срастается вместе в шов вокруг его торчащей изнутри конечности. Вот-вот его рука окажется намертво пришитой в чужом теле. — Селезенка. Найди мне селезенку. Внутри тепло и слизь. Над его рукой ребро, которое не дает вытащить ее наружу. Надо просто потянуть вниз, но этого он уже не понимает. Где-то в ушах раздается оглушительный хохот. Чонгук садится за ним и делает что-то, какие-то странные телодвижения. Через закрытые глаза Тэхён ничего не видит, не понимает, но руки грубо стаскивают с него джинсы вместе с боксерами и он удивленно распахивает их. Она достает из одежды свой член и, продолжая истерически смеяться, загоняет его в остывающее тело. — Что, Тэхён-и? Чего ты ждешь? Давай, присоединяйся! Тут очень много дырок! Тэхён зажмуривается, по его щекам текут слезы. Ему страшно. Он ничего не понимает. Руки его не слушаются, притягивают мертвое тело поближе. Мозг вопит, требуя остановиться, но тело двигается само. Он пропихивает свой член в теплое месиво. Не видно даже, куда именно — все в крови, в ошметках плоти и отслоившейся коже. Чонгук смеется. Тэхён рыдает. И насилует труп. Сначала в одно место. Потом в другое. Потом в третье. На теле столько ран, столько полостей, куда можно залезть. Его рвет — водой, потому что еды в желудке нет. Воздух заполняется вонью, живот выворачивает, он наклоняется и выплевывает слюну вперемешку с желудочным соком. Груду мягкого, слизкого и окровавленного мяса заливает блевотиной. Сознание наконец-то отключается. Когда он открывает глаза, в голове пульсирует слабая боль. Он садится. Под ним — кровать. Вокруг — его комната. Никого нет, тихо, темно. На столе лежит букет из белых цветов — шафран. Тэхён не видит его вблизи, но ему не надо считать, чтобы догадаться, что там двадцать три цветка. Тэхён медленно поворачивается. Память будто стерта; сплошь белые пятна в голове. Хочется пить. Правая рука зудит, и кажется, тысячи иголок впиваются в кожу. Он достает ее из под одеяла: она покрыта черными пятнами. Он срывается с места, подлетает к раковине и начинает остервенело тереть ее. Пятна не сходят; он хватает кусок мыла и втирает его в ладонь, в руке оказывается какая-то штука для мытья посуды, которой он царапает себя до крови. Металлические волокна впиваются в нежную кожу, разрезают ее. Мыло, попавшее в крохотные ранки, начинает ужасно щипать. Тэхён поднимает окровавленную руку. Черных пятен нет и не было.