Неглект

будущее бело. туман. порошок. и один на всех бог. тот самый отче наш. наш отче я кричу: все будет хорошо, я кричу — ты делаешь музыку громче.

***

Чонгук искренне считает, что он не виноват в своей любви к трупам. Но во всем остальном он виноват полностью. От и до. Он не отрицает — в своих мыслях, по крайней мере — что в последнее время слишком часто по его квартире ходят босые ноги, слишком часто открывается дверь в прихожую и слишком много он думает не о том. У него тяжелая работа, требующая физической силы, он должен всегда быть осторожен и осмотрителен. С Тэхёном у него это не получается. Он точит длинный нож, режет помидоры и зелень, заваривает чай в пакетиках. На двоих, автоматически. Никогда не знаешь, когда дверь откроется и в комнату ворвется он. Прижмется к его спине, израненными губами будет целовать шею, шептать что-то в его футболку, молча будет просить дать ему хоть каплю нежности и заботы, которые он почти никогда не проявляет. Чонгук слишком резко проводит лезвием по точильному камню и недовольно хмурится. Уйди из моей головы, думает он. Я не хочу тебя пока что трогать. Я не смогу дать тебе ничего, Тэхён. Не работает. Он осел прочно, будто всегда там был, словно просто вернулся на свое место. Его имя ощущается как нечто очень правильное, верное. Чонгук никогда не путался в своих мыслях. Чонгук любит мертвых, необщительных. Холодные тела и безликие души. Чонгук — Анубис, ему не нужно человеческое тепло. И Тэхён тоже не нужен. Чонгук оттачивает лезвие так, чтобы малейшее прикосновение рассекало кожу. Верхний слой умерших клеток — совсем не больно. А чем ниже, тем больше крови. Ему хочется смеяться в голос и дать себе пощечину. Чонгук никогда не считал себя умнее всех остальных, но и идиотом тоже не считал. А сейчас в душе такой кавардак, что просто смешно. Так смешно, что хочется виски. Но пить нельзя. На пьяную голову не отличишь печень от селезенки… «Перенос». Он включает радио. Тихая квартира наполняется музыкой — какой-то дешевый рок. Но все лучше, чем шепот в уши. Чонгук не зря заварил два пакетика, потому что он действительно приходит. Тэхён мысленно поклялся себе, что больше не появится в этой квартире. Ему надоело, правда, надоело натыкаться на холодное равнодушие, на вечные стены, делать одну и ту же глупую ошибку. Ему нечего здесь делать, нечего. Ему тревожно, тяжело спать, галлюцинации пугают красочностью, реалистичностью. Он уже сбился со счету, скольких человек он убил в своем больном воображении. Месяц терапии не вызвал особо никаких изменений. Кроме того, что ему действительно периодически становится лучше, но почему-то только когда он в этом доме. И он понимает, что с этим что-то не так, но противостоять не может. Дверь привычно распахивается. Чонгук снова на кухне; Чонгук снова готовит. В духовке томится большой кусок мяса, на который Тэхён даже не смотрит. Он забирается в кресло, сворачивается там клубочком, ловит приятные запахи и шум ветра за окном. Рок сменяется классикой, и ему хочется горько смеяться: это снова Чайковский. Он как будто его преследует. — Чай хоть выпей, — предлагает Чонгук. Тэхёну не нужен чай. Ему нужно тепло. Человеческое. Слезы таятся в уголках глаз, но он упорно отрицает само их существование. — Не хочу. — Чего ты тогда хочешь? Скоро будет ужин. От слова «ужин» его тошнит. Ему не нужна еда. Тэхён сжимается в маленький комочек, прячет свою боль от всего мира. На душе грустно, но хотя бы чуть-чуть спокойнее. Не страшно больше. — Ты скоро закончишь? — тихо спрашивает он. — Да. — Снова телятина? — Нет, взрослая корова. Если бы Чонгук обращал на него больше внимания, будь он куском мяса, Тэхён всерьез задумывался бы о том, чтобы этим мясом стать. Их отношения — обиды, недомолвки, тайны. Между ними сплошь холод, и дистанция, как от Земли до Луны. Ни один не понимает, что происходит. Тэхён в очередной раз чувствует, что должен уйти. Но он слишком маленький и глупый, чтобы это сделать. Он не знает, что на чонгуковой серой футболке остаются мокрые пятна от его слез каждый раз, когда он его обнимает. А Чонгук знает. Он их видит. Но ничего не говорит. — Есть что-нибудь крепче вина? — спрашивает Тэхён, садясь в кресле. — Шериданс. — Нальешь мне? Чонгук достает большую бутылку. Ликер льется из двух секций сразу; темный — шоколад и кофе, белый — ваниль. Напиток расслаивается в бокале от светлого к темному. Тэхён подходит к нему, забирает, пьет. В голове — полнейший хаос. Он выключает музыку прямо посередине «Белого адажио». Еще хоть секунда скрипки и он сойдет с ума точно. Чонгук достает из духовки противень с мясом. Горячий пар поднимается в воздух, кипяток шипит. — Я весь внимание, — говорит он, откладывая прихватку и полотенце на стол. — Давай поговорим, если хочешь. Тэхён опрокидывает в себя бокал ликера. Алкоголь на пустой желудок вызывает привычное головокружение. — Вообще-то из нас двоих ты — психиатр. Ты и сам все прекрасно должен понимать. — Я не экстрасенс. Могу только предполагать, почему ты снова злишься. — Ну так предположи. — Это называется перенос. Ты проецируешь на меня свои чувства и эмоции, хотя я — посторонний человек. Поэтому все твои обиды, симпатия, привязанность — не более, чем просто шутка твоего подсознания. Тэхён чувствует, что ему нужно еще как минимум три бокала. Желательно — чистого спирта. — Поверь мне, это обычное дело. С этим сталкиваются все. — Вот как? Замечательно. Спасибо за просвещение, — он хочет уйти, сбежать. Действительно. Пора. Давно уже. В горле ком, обида. Надо просто вырваться и покончить со всем этим. Но уйти ему не дают руки, лежащие на его талии, и за спиной — тепло. Чонгук прижимается сзади, целует его в шею, в плечи. Ладони ложатся на грудную клетку, спускаются вниз, держат, не отпускают. — Пожалуйста, — шепчет Тэхён. И не знает, чего именно он хочет. Домой? Остаться? — Да? — Чонгук водит носом по его волосам, вдыхает их запах. — Что мне сделать? Просто попроси. Не уходи. Тэхён молчит. По коже — табун мурашек. Приятно. И каждый раз слишком мало, всего какие-то минуты. Он чувствует горячее дыхание, чувствует чужое возбуждение. Хочется кричать. Он делает глубокий вдох и тихо произносит: — Вино, которое мы здесь пьем. Оно сделано из крови. В воздухе повисает тишина. Чонгук позади него замирает, не двигается. От этого молчания становится совсем не по себе. — Я не хочу знать, как и почему, — быстро бормочет Тэхён. — Я не хочу ничего знать. Ты обещал, что если я угадаю, ты сделаешь то, чего я прошу. — Я сделаю, — хрипло отвечает Чонгук. Руки опускаются, он ослабляет хватку. — Я хочу лечь спать вместе с тобой. Снова пауза. Кажется, можно услышать, как на улице ездят машины. Тиканье часов нарушает тишину, придает ей структуру, последовательность. Тэхён почти не дышит. — Ты делаешь себе хуже, — мягко произносит Чонгук. В груди что-то больно сжимается и бьется на осколки. — Но, если ты этого хочешь, то пожалуйста.

***

Пальцы подцепляют край штанов и немного стягивают их вниз. Тэхён тихо, отрывисто дышит. Под одеялом жарко, чужие ладони гладят его тело, мягко ласкают спину, плечи. Чонгук прижимается к нему сзади, лежа на боку. Тэхён не видит его лица, но чувствует биение сердца. Он заливается краской; длинные пальцы проникают в него, растягивают его медленно, мучительно. Тихий стон. Чонгук вставляет; ему не хочется долго ждать. Тэхён в его руках выгибается, тяжело дышит, прижимается плотнее. Жжение внутри неприятное, болезненное, но это совершенно неважно. Сильные, быстрые толчки. Хочется раствориться, исчезнуть в нем. Чонгук задевает простату; удовольствие остро вспыхивает внутри огоньком, искрой. Тэхён закрывает глаза. Ресницы дрожат, на щеках румянец. Рука обхватывает член, начинает двигать вверх и вниз, то ускоряясь, то замедляясь. Чонгук в нем. Эта мысль теплится в груди. Их тела сплетены, ничто их не разорвет. Наверное. Почему-то, несмотря на оргазм, внутри заседает глупая тревога, грусть. Он снова натягивает штаны, поворачивается к Чонгуку, осторожно касается его. Так близко. Чонгук протягивает к нему ладонь, гладит по лицу, большой палец играет с мочкой уха. Он смотрит ему в глаза, ищет в них какие-то слова, действия. Но в них ничего нет. Тэхён тянется вперед, целует его губы. Чонгук отвечает. Мягко. Очень нежно. До боли. Все остальное — неважно. Он засыпает, засунув одну руку себе под голову, а вторую положив между ними. Чонгук смотрит на него потемневшими глазами; спящий, беззащитный, хрупкий. Сколько надменности, гордости, равнодушия в нем было раньше, и все распалось, превратилось в песок. Тэхён больше не играл роль. Он открылся ему, показал свою настоящую сторону, слабость, уязвимость. Чонгуку совершенно искренне его жаль; он гладит мальчика по голове, запускает руку в его волосы, ласкает. А потом убирает ее и встает. Кровать тихо поскрипывает. Он надевает тапки, чтобы передвигаться тихо, идет к двери. И не оборачивается. Снова — подвал, спертый запах, полутьма. Чонгук, в основном, предпочитает есть нелегальных мигрантов. Это — исключительно холодный расчет: людей, у которых нет в этой стране родственников и знакомых, бедняков без работы и жилья, а часто и без документов, никто не будет искать. В этом — их несравненное преимущество. Он открывает дверь в подвал, идет в угол, где на грязном полу расстелена ткань. В этот раз ему даже не понадобилось никого связывать. Младенец пухленький, смешной. Он спит; короткие ручки и ножки раскинуты в стороны, а изо рта слюни текут. От звука шагов он открывает глаза, моргает, но закричать ему не дает тряпка. Выплюнуть не получается, и тогда он начинает дергать ручками, словно пытается выразить свое недовольство. Чонгук берет малыша на руки. Тот сначала смотрит на него своим недоуменным взглядом, а затем начинает снова махать кулачками. — Такой маленький, а уже дерешься, — отчитывает его Чонгук. — Ай-яй-яй. Ребенок быстро сдается. Щечки краснеют; из глаз начинают литься слезы. Он пытается кричать, но почти никакой звук не вылезает. Чонгук не переносит детский крик, поэтому заранее об этом позаботился. — И что же мне с тобой сделать… — бормочет он себе под нос. Наверное, лучше зажарить. Мясо будет жирное, но так даже лучше, можно сделать без масла. Желудок урчит. Он совсем забыл поужинать… Малыш заливается слезами. В огромных глазах светлые искорки виднеются. А Чонгук не в настроении сегодня долго играть с ним. Он берет маленькое тело одной рукой за ноги, второй — за руки, размахивается и бьет головкой прямо об стену. Кровавое пятно расползается там, где детский череп столкнулся с бетоном. У Чонгука в руках уже не ребенок, а жалкое месиво. Хотя остальные части тела целы; только голова разбита в хлам. От лица ничего не осталось, а если и осталось, то этого все равно не видно. Чонгук берет из шкафа крупный нож для разделки мяса. Двумя этажами выше Тэхён открывает глаза. Лезвие входит в мягкую, сочную плоть. Чонгук на секунду жалеет, что не оставил малыша в живых; хотелось бы посмотреть, как он мучился бы от такого. Ничего, в следующий раз. Он облизывается. Голод становится сильнее. Чонгук вонзает нож прямо в маленькую попку, ему нужно срезать ягодичные мышцы. Они вкусные, у детей так — особенно. Повезло ему, конечно, что старый друг подкинул такую малышню. В голове уже рисуется множество рецептов, куда идеально впишется такое мяско. К примеру — жюльен. Бурый жир сделает его даже мягче, вкуснее. Чонгук увлекается процессом. Он отрезает обе половинки, потом, уже просто из забавы, разрезает кожу на спине. Детский позвоночник — маленький, неиспорченный временем и тяжестями, как у взрослых. Уже совсем шутки ради он пытается отпилить ушки — хрящ, правда, не мышца, режется плохо. Чонгук бросает это дело. У него вся одежда уже перепачкана, да и подстилку придется выкинуть. А потом — снова уборка. Хотелось бы иметь возможность нанять уборщицу, да только, мягко говоря, это не пол подмести в прихожей. Внезапно его чуткий слух улавливает какое-то движение. Что-то не так. Чонгук напрягается, встает, все еще сжимая в руке нож. Но звук не здесь, наверху. Тэхён не спит, видимо. Ну что же. Подвал все равно заперт. Однако он не планирует тут долго сидеть, вообще-то. Он хочет завернуть куски человечины в фольгу, утащить на кухню и положить в холодильник — а то испортится. А завтра, когда Тэхён уйдет, избавляться от остатков ребенка. Сверху больше не доносится ни звука. Чонгук ждет на всякий случай еще десять минут, потом слегка ополаскивает руки водой и отпирает дверь. На лестнице тихо. Он сжимает в руке пакет с мясом, во второй, на всякий случай — нож. Не хотелось бы, конечно, прибегать к крайним мерам, Тэхён вовсе не иностранец, тут не избежать последствий. О нем точно будут беспокоиться. Да и пока что его совершенно не хотелось пускать на суп, Чонгук неохотно признает это. Да, без него было бы как-то скучнее, никакого риска. Но опасения напрасны. Наверху все так же тихо и пусто. Никого нет ни в гостиной, ни на кухне. Чонгук бросает пакет в холодильник, нож — в раковину, попутно жует какой-то протеиновый батончик, чтобы хоть немного перебить голод, и направляется в ванную. Струи холодной воды смывают с него всю кровь и пот, вновь превращая его в обычного, нормального человека. Он засовывает испачканную одежду в стиральную машину, берет с полки новый комплект серой рубашки и черных штанов. Очередной. Тэхён спускается со второго этажа вниз, босые ноги мерзнут на холодных ступенях. Лестница в доме длинная слишком. Он скользит рукой по перилам, ступает на пол, идет направо — на кухню. Дверь в ванную распахивается прямо перед его носом. Чонгук стоит в коридоре, смотрит на него непроницаемым взглядом. В воздухе повисает молчание. Мальчик кажется уставшим, измотанным, будто за пару часов что-то в нем неуловимо переменилось. — Почему ты не спишь? — спрашивает Чонгук. Внутри ощущается укол совести. Легкий, такой очень просто принять за неприятный порыв ветра. — Я пытаюсь, — пожимает плечами он. Его голос дрожит. Во взгляде — разочарование, боль, подавляемый страх. Чонгук почему-то опускает глаза, не может смотреть. — Но, знаешь, как-то не получается. Ты, вроде, обещал, что останешься там. — Я… прости, — Чонгук хмурится. Когда он в последний раз извинялся перед кем-то? Не помнит… — Что — прости? Знаешь, забей. Я уже привык. Ты приходишь, уходишь. Обещаешь и снова уходишь. Я смирился, — он прижимается спиной к стене и съезжает по ней вниз. Ладони закрывают лицо, плечи вздрагивают. Чонгук опускается на корточки, пытается убрать его руки. — Тэхён, успокойся. — Я спокоен, — почти кричит он. — Ты поступаешь, как мои родители. Ты уходишь. Ты оставляешь меня одного. Почему ты это делаешь, Чонгук? — дурацкие слезы все-таки вырываются на свободу. Тэхён прячет их, закрывает руками, не хочет показывать. Агнец божий не плачет, никогда… — Мне холодно, — шепчет он. — Я не могу так. — Посмотри на меня, — Чонгук мягко убирает его руки. Кристально-ледяные глаза блестят, они полны слез, горечи, обиды. Чонгук не умеет сочувствовать. Он давным-давно разучился это делать. Но он может понять. — Тише, — говорит он, поднимается и тянет Тэхёна за руку. — Вставай малыш, пойдем. Тише, все хорошо. Все хорошо — ты делаешь музыку громче. Чонгук берет его на руки и несет на диван. Тэхён дрожит, всхлипывает тихонько. Первая истерика, которую видит кто-то другой. Он не планировал все это, не хотел, но все вышло из под контроля. — Пожалуйста, — шепчет он. — Не делай так больше. Я уйду отсюда, если ты попросишь, и не буду больше возвращаться, если ты этого не хочешь. Просто скажи мне. Но не уходи от меня вот так посреди ночи… Чонгук опускается на колени рядом с диваном. Он смотрит ему в глаза, осторожно убирает с его лба челку. — Что сделали твои родители, Тэхён? — спрашивает он мягко. Плечи содрогаются. Он снова закрывает лицо, пытается спрятаться. Как будто все слезы, запрятанные за эти годы, хлынули одновременно. — Они… пожелали мне спокойной… спокойной ночи… — голос срывается. Дышать тяжело, но он сглатывает и делает глубокий вдох. — А потом… — Что случилось потом? — Мама… мама встала ночью… она сказала, что идет выпить воды… и папа тоже пошел… они… они… — Да? — Они сказали, что придут сразу… но… но их не было. Не было. Они ушли. Насовсем. Они ушли… Плач перерастает в крик. Чонгук прижимает его к себе, успокаивает, не дает захлебнуться. Тэхён пальцами цепляется за край его футболки, держится за него, как за спасательный плот. Рыдания постепенно, медленно стихают. — Я так долго ждал… все бесполезно… а ты… ты тоже куда-то пропал… извини… — тихий голос снова дрожит. Тэхён — раненый котенок, ластится к его груди, оставляет мокрые пятна-слезинки на ткани, извиняется — непонятно, за что. — Сколько тебе было? — Шесть… Тэхён утыкается носом ему в плечо. Дыхание потихоньку восстанавливается. Внутри что-то болезненно жмется, во рту горечь. Он не хотел об этом вспоминать. Никогда не хотел. — Чонгук… — Да? — Не делай так. Не смей. Не вздумай, понимаешь? — он кричит, задыхается. — Хорошо, — серьезно отвечает Чонгук. — Больше я не уйду. Обещаю. — Никуда? — Никуда. Тэхён успокаивается, кладет голову ему на плечо. Дрожь утихает. Снаружи слышатся завывания ветра; он протяжно, долго стонет, воет волком и заставляет деревья ходить ходуном. Первый звоночек наступающей зимы. Небо заволокли черные, мрачные тучи. Девятый вал не за горами — но пока что пусть буря шумит, пусть укрывает столицу пеленой беспокойства. — Почему дверь в подвал всегда заперта на замок? — шепотом спрашивает он. Девятый вал. Чонгук немного отстраняется, поворачивает его голову обеими руками к себе и заглядывает в голубые глаза. Он серьезен, даже слишком. Тэхён понимает, что, возможно, не стоило задавать этот вопрос, но он не мог не сделать этого. — Ты действительно хочешь знать? Он молчит. Думает. — Я могу сказать тебе все. Но, — Чонгук запускает пальцы в светлые волосы, пропускает пряди сквозь пальцы, гладит, — вряд ли после этого мы еще когда-нибудь увидимся. Ты правда хочешь знать? Выбор за тобой. Стрелка часов отсчитывает секунду за секундой. Он смотрит, как она проходит целый круг, возвращается на место. От двенадцати к нулю. От нулю к двенадцати. — Нет, — тихо шепчет Тэхён. — Не хочу. Мне все равно. — Действительно? — Да. Мне без разницы, чем ты занимаешься. Останься со мной. Все остальное неважно... — Я, вроде, уже говорил это, — Чонгук чуть качает головой. Сомневается в правильности их слов, действий. Вообще во всем сомневается. — Ты делаешь себе же хуже. Тэхён обнимает его за шею. Хрупкое тело дрожит, тает в чужих руках. Ему наконец-то тепло. Ветер протяжно, болезненно воет, ломает город на части. Ломает и характер, и личность, и волю. Тэхёна, как отдельного человека, нет больше. Осталась пустая оболочка, красивая, но пустая, зависимая от другого человека. — Ну и пусть, — упрямо отвечает он. На диване мало места. Чонгук поднимает на руки сонного мальчика, тащит на себе наверх — снова. Кровать уже успела остыть. На часах — три ночи. Тэхён сворачивается в клубочек, обнимает подушку и спит. Чонгук стоит у кровати, не в силах уйти. Он борется, но сам не понимает, с кем. Надо просто закрыть дверь, как обычно, надо спуститься вниз и заняться уборкой, потому что иначе в подвале без противогаза нельзя будет находиться. Надо, в конце концов, замочить в кипятке испачканную кровью одежду, чтобы потом легко было постирать вручную. И он так и не ответил ни на одно из электронных писем, и не перезвонил своему старому другу. Надо идти. Однако он стоит у кровати и не может сдвинуться с места. В чем дело? — спрашивает он сам себя. Что, черт побери, не так? Минута за минутой тянется, но он все еще не уходит. А потом внезапно стискивает зубы, мысленно кроет весь мир матом, снимает одежду и ложится рядом, укрывает Тэхёна, чтобы не замерз, обнимает его и залезает под одеяло сам. Трижды Чонгук вставал с кровати этой ночью, желая уйти оттуда, но так и не смог. Шесть раз просыпался Тэхён, беспокойно ворочался, находил его руку, обнимал ее, успокаивался и засыпал снова. Чонгук себя проклинает, его проклинает, ненавидит все вокруг, но не уходит. Дьявол на картине подмигивает ему; Чонгук закрывает глаза — думает, мерещится. Джанни Скикки отчаянно вгрызается в шею Капоккио, мучает его, терзает. Чонгук всегда считал, что из них двоих он — Джанни, Капоккио — Тэхён. Он — хищник, Тэхён — добыча. Но почему-то сейчас он в этом не уверен. Сатана на заднем плане заливается смехом.