Неглект

Колокол звонит по усопшим. Первая снежинка робко, неуверенно сорвалась с неба и, кружась, начала скользить по воздушным перинам вниз. Он поймал ее на ладонь; снежинка мгновенно превратилась в воду. Ноль градусов накрыло голод оглушительно, с треском. В воздухе — аромат хвои, рождественской выпечки и сотни огоньков на домах и улицах. Ночи — долгие, прекрасные, изумрудно-синие, и каждая из них — все равно что последняя. Переживут ли они вдвоем эту зиму? Он везде носит с собой одну и ту же книгу, со скучающим видом расставляет по вазам давно надоевшие ему лилии, которые присылают в дом знакомые и незнакомые ему люди. Шафрановый букет завял. Расцарапанная рука заживает. Перышки отправились в мусорку. Каждый раз — нежность и боль. Они шли рука об руку — с Чонгуком иначе нельзя. Тэхён давно это понял. Он смирился, наверное. Он ничего не говорил, не задавал вопросов и не искал ответов. Он молча сдавался. Руки вверх. На колени. И чем больнее, тем лучше, тем прекраснее. Тэхён втыкает кончик иголки в светлую кожу, царапает. Крохотные кусочки тканей осыпаются, крошатся, краснота проступает на белом, неприятно, больно, хорошо. Чонгук ужинает; у него на тарелке — стейк, но Тэхёну кажется, что там его сердце. Ладно сердце, еще хуже — здравый рассудок. Он давно перестал с собой бороться. Все равно в этом не было смысла. Теперь уже только падать. Странное слово не хотелось произносить вслух, хотелось заменить его более слабыми, отвлеченными понятиями. Не хотелось признавать свою слабость. Но Тэхён именно что слабый. Он был отдельным человеком когда-то, может, не совсем счастливым, но какой-никакой личностью. Это время давно забылось, как сон, потому что теперь в нем вакуум. Пустота. Пустота, что носит чужое имя. — Садизм и мазохизм — всегда две стороны одной монеты, — объяснял Чонгук. — Чувство и сознание вины превращает того, кто возбуждается от причинения боли, в того, кто хочет эту боль испытывать. Одна сторона может преобладать, но всегда присутствует и вторая — в одном и том же человеке. — Откуда оно появляется? — В этом нет ничего необычного, — он наклоняется, берет со стола яблоко, подкидывает его в воздух. Тэхён тянется, ловит его. — Половое влечение и жестокость очень тесно связаны. Всегда были. Тэхён забирается на его колени, кладет голову ему на плечо. Ему хорошо вот так. Он остался бы в таком положении навечно; просто сидеть на темной кухне, прижавшись тесно-тесно друг к другу. Но время неумолимо идет дальше. Оно безжалостно. Оно не остановится даже ради них. И ему надо уходить. Надо, потому что Чонгук любит тишину в доме. Тишину, покой и одиночество. А Тэхён предпочитает сам уйти, чем еще раз почувствовать, как он бросает его в темноте одного. И он глотает слезы, душит слова и молча уходит. Руки Чонгука — теплые, мягкие, но бьют больно. Первый раз это случилось в тот день, когда Тэхён, сам не зная почему, пришел к нему с улицы в одной пижаме. В то утро было минус пятнадцать. Он зашел в дом, скинул обувь. На плечах и в волосах таились первые снежинки. Чонгук с абсолютно равнодушным видом впечатал его в стену, затем ударил ладонью по лицу. Тэхён вскрикнул от боли, схватился за покрасневшую щеку, посмотрел на него испуганно, шокированно. Чонгук прижал его к холодной поверхности, впился ногтями в шею, заехал коленом прямо в живот. Он согнулся напополам, упал на пол, скорчился от боли. Из глаз брызнули слезы. Тяжелая нога в тапке врезалась в бок, оставляя на теле след. Тэхён зажмурился. Прошло пять минут; удары прекратились. Чонгук одним движением поднял его с пола, бросил на диван, лег на него и вгрызся в его губы поцелуем. Тэхён дрожал от страха, слезы омывали лицо, но горячий язык проникал в рот и мурашки бежали по коже. Чонгук целовал его настойчиво, жарко, болезненно-грубо. Рука сорвала футболку; пальцы расцарапали грудь до красных полос. Ему нравилось бить его. А Тэхён был готов на все, только бы быть рядом. Колокол звонит по усопшим второй раз. Пора встать, оглянуться, пуститься в дорогу; он не может, он привязан — цепью весом с целый их город. Тэхён задыхается; Чонгук делает вид, что все в порядке. А все не в порядке. Все давно уже не в порядке. Он запутался. Он, всю жизнь изучавший человеческую психику, в ней же и запутался. И он злится. На себя, на Тэхёна. И на гребанного Ремарка, которого Тэхён уже, наверное, в четвертый раз перечитывает. Он отлично понимает его, но почти ничего не понимает в собственных мыслях, и, по идее, надо было просто убить. Но Тэхёна нельзя вот так легко утащить вниз и забить до смерти, это рискованно. Только поэтому он до сих пор еще здесь, до сих пор бегает по комнатам, фальшиво смеется, улыбается ему и танцует среди теней из ночи в ночь. Чонгук прекрасен и в той же мере жесток в своем равнодушии. Тэхёну было бы легче, если бы он злился, ругался, кричал. Но он слишком спокоен, даже неестественно спокоен. Это убивает в разы быстрее. Кажется, у него вообще эмоций человеческих нет. И в какой-то момент наступает точка невозврата. Тэхён сам идет к нему в дом, садится и отдает пистолет ему в руки, предварительно нарисовав на лбу красную мишень. — Придешь ли ты ко мне, если я не приду сам? — шепотом спрашивает он. Так тихо, что, наверное, он не услышит. — Ты придешь первым, — отвечает Чонгук спокойно. Знает, что это правда. — Мне перестали сниться сны. Уже три недели ничего не вижу. — Это к лучшему. — Можно мне остаться? — спрашивает Тэхён. Чонгук сидит на диване, он лежит у него на коленях. Чужая рука вплетена в его волосы, пальцы играют с сережкой в ухе. — Не стоит. Я хочу заняться делом. Мне нужно личное пространство, Тэхён. Он сжимается. Личное пространство. Да, конечно. Это правильно, это разумно. Так и должно быть. Гребанное личное пространство. — Я ненавижу тебя, — выдыхает Тэхён. И резко садится, приникает к чужим губам. Вкус уже знаком до мельчайших ноток, каждая клетка тела изучена. Он требует от него многого, но не получает ни капли. Чонгук обхватывает руками его лицо, притягивает ближе. Тэхён отрывается от него, шепчет слова о вечной ненависти, кулаками упирается в сильную грудь, словно пытается что-то изменить. Бесполезно. — Мне не нравится эта сережка, — внезапно говорит Чонгук. — От кого она? — От Юнги. — Сними ее. — Сам сними. — Ладно, — поизносит Чонгук. Большой палец зацепляется за кольцо. Резкое движение вниз. Тэхён громко вскрикивает, голова тянется вниз за рукой, сережка рвет мочку уха и расстегивается. От боли перед глазами все темнеет. Кровь сильным потоком льется из раны, попадая на пальцы Чонгука. Тот с отвращением выкидывает кольцо куда-то далеко и припадает губами к рассеченному уху. Соленый вкус будоражит вкусовые рецепторы. Он давно не пил кровь, очень давно. Он скучал по этому аромату. Тэхён захлебывается слезами. Его ладони сжимаются на чужой футболке, он отпихивает его лицо, хватается за ухо. Больно, ужасно больно. И он не понимает, что он сделал не так, что с ними не так, за что к нему так жестоко. В горле обида, детская, глупая обида. Это бесполезно — обижаться, но он все равно это делает. — Так гораздо лучше, — тепло улыбается Чонгук. — Плачь, малыш. Мне нравится, как ты это делаешь. Сердце рвется на кусочки. Тэхён сжимается у него на коленях, всхлипывает тихо, не двигается почти. Боль становится чуть тише, но прикасаться к порванной дырочке все равно страшно. Такова цена его желаний. Чонгук давно уже дал понять, что либо терпеть, либо валить. И Тэхён, идиот, выбрал первое. Кровотечение останавливается, на ухо наклеен пластырь. Сережка летит в окно. Нежность. Боль. — Почему ты так со мной? — спрашивает Тэхён, но не ждет ответа. Губы прижимаются к его груди, целуют ключицы, язык кружит вокруг сосков, приятно нажимая на каждый по очереди. Он лежит спиной на столе. Глаза смотрят в потолок, ищут на нем спасение. А если не спасение, то хотя бы крюк. — Потому что ты этого хочешь. — Чонгук, — тихо бормочет он. — Пожалуйста… я… — Ты — что? Слова зависают в воздухе. Тэхён не знает, что он хочет сказать. Его глупые признания никого не интересуют. Чонгуку все равно. Ему всегда было плевать, это было понятно с самого начала. Вопрос остается без ответа. Чонгук заперся в спальне и долго сидел на кровати, смотрел в стену, закрыв руками лицо. В голове у него проносились сотни мыслей, но ни одна из них не задерживалась надолго. Он давно не ощущал такой пустоты внутри, такого равнодушия. Даже злости не было; он просто чувствовал, что все испарилось. Действительно. Ничто и никогда не имело для него большого значения. Так и в этот раз. Очередное пустое дело. Этим прекрасны мертвые; они тебя не любят. Он не выходит из комнаты день, ночь. Ему не хочется видеть Тэхёна, не хочется слушать его вопросы, обиды, ничего не хочется. Но можно не беспокоиться; когда он спускается вниз, в доме никого, кроме него, нет. Чонгук чувствует смесь эмоций, ни одну из которых распознать не может. Он медленно открывает холодильник, достает оттуда банку пива, пьет. Вкуса нет. Совершенно. Вкуса нет и в омлете с помидорами, и в тушеном мясе тоже. В душе — смятение. Он включает радио, слушает новости, но все слова будто проносятся мимо — он их не слышит. Как странно, думает он. Замороженные куски мяса оттаивают на кухонном столе, под ними лужа кровавой воды. Детские ягодицы. Чонгук промывает их под горячей водой, кладет на разделочную доску, срезает ножом кожу. Она слезает неохотно. Белые слои жировых тканей отправляются в мусорку, он посыпает мясо солью, перцем, прованскими травами. Нарезает мелко чеснок, выкладывает куски в стеклянную форму, наливает воду на дно. Сверху кладет полоски бекона, между шмотками мяса выкладывает картофелины. В голове — пусто. Ни одной мысли. Ни радости, ни грусти, вообще ничего. Духовка — на двести градусов. На улице — минус один. Он каждые десять минут приоткрывает дверцу, набирает ложкой кипящую воду и жир со дна формы и поливает мясо сверху. Оно становится мягким, нежным, пропитывается ароматами трав. По кухне распространяется вкусный запах, но чего-то все равно не хватает. В доме непривычно тихо. Непривычно пусто. Чонгук матерится вслух. И опрокидывает в себя стопку текилы. — Какой адрес? — будничным тоном спрашивает таксист. Тэхён упирается лбом в холодное стекло машины. Намджун звонил три раза. Юнги не звонил, но отправил сообщение. Тэхён вырубил звук. Ему вообще не нужен телефон. Не нужен, потому что… … потому что Чонгук все равно никогда не звонит. Тэхён поджимает губы, закрывает глаза. Слеза стекает по холодному стеклу. Одна, только одна. Он хочет выйти из салона, броситься под колеса первой же попавшейся машины и избавиться от разъедающей тревоги в один миг. Пальцы сжимаются на ткани. Он называет адрес. Свой. Дома тихо и пахнет выпечкой. Тэхён недоверчиво смотрит вокруг и идет на кухню; не может быть, чтобы кто-то здесь готовил. Никто и никогда не готовит еду в этом доме. На столе его встречает коробка доставки из какого-то кафе. Он открывает ее; там теплые булочки с корицей и кофе. От понимания во рту растекается горечь, чувство сожаления, вины. В этом доме его любят. О нем заботятся. Джин играет на рояле, Юнги рисует. Намджун приходит через полчаса, окидывает взглядом всех вокруг, оценивает обстановку, видит убитого, раздавленного Тэхёна и в нем тоже поднимается волна сочувствия. Мальчик сидит на кухне, вытянув руки перед собой и уронив лицо на стол. Запястья покрыты какими-то точками, царапинами. Он вырезал на себе слово «извините». Тэхён молчит, не двигается. Скатерть впитала влагу; кофе остыл а к еде никто не притронулся. — Что произошло? — мягко спрашивает Намджун и садится рядом. Тэхён едва заметно вздрагивает. Снежинки бьются в окно, осыпаются на подоконник, покрывают белым слоем балкон. Декабрь укутывает их пеленой мороза и рождественских запахов. Только до них как будто это настроение не долетает. — Я люблю плохого человека, Намджун, — тихо отвечает он. И едва заметно напрягает плечи, ждет ответа, злости, упреков. Признание наконец-то звучит вслух, но от этого становится только в сотню раз тяжелее. — А почему ты считаешь его плохим человеком? — Намджун достает стаканчик с кофе и придвигает его к нему. Запах приятно щекочет нос, вызывает аппетит. — Мне… мне больно рядом с ним. Стрелки часов переваливают отметку в полдень. От батареи идет горячий воздух, но почему-то холод пронзает его, парализует. — В таком случае правильным вариантом будет расстаться. Тэхён сжимает руки, зарывается в них лицом. Он больше не плачет. Ему нечем; слезы и так пропитали все подушки в том доме. Он уверен, что Чонгук об этом не знает, потому что Тэхён всегда специально их переворачивает, чтобы не ощущалась влага, чтобы спрятать следы своей слабости, своей боли. Но Чонгук прекрасно о них знает. Потому что переворачивает их назад. — Но без него мне еще хуже, — шепчет он. Сердце сжимается в маленький-маленький комочек. — Получается замкнутый круг, — Намджун улыбается, гладит его по спине. Тэхён дрожит; Чонгук тоже так делал. Знал про чувствительные места. — Но этот круг можно разорвать. Нужно принять решение и вырезать этого человека из своей жизни. Сначала будет очень тяжело, но потом это пройдет и ты снова станешь счастлив. Это всегда проходит. Даже если любовь очень сильна, она заканчивается. Иногда смерть наступает раньше, но обычно — нет. — И сколько раз тебе приходилось отпускать? — тихо интересуется Тэхён. — Много. Поверь, гораздо больше, чем ты можешь себе представить. — И как скоро становилось лучше? Улыбка на губах Намджуна замерзает. Бывают случаи, когда лучше не становится. Не становится. Даже спустя двадцать, тридцать, сорок лет. Но он не может сейчас это произнести. Тэхёну нужно вовсе не это. Вообще, будет лучше, если он никогда об этом не узнает. — Первый месяц тяжело. Но проходит. По разному. Полгода, год, — через силу отвечает он. Какая красивая ложь… — Мне жаль, Намджун. Простите меня. Я не хотел. — Тебе не за что извиняться. Тебе нужно поднять голову, сесть и выпить кофе. И поесть что-нибудь. Даже ты не можешь жить на одном только воздухе, уж в этом я уверен. Непонятно, какими силами, но Тэхён действительно заставляет себя подняться, даже выдавить улыбку. Напиток холодом заливает желудок; он тяжело вздыхает, когда Намджун настойчиво кладет ему в руки булочку. Но голод просыпается, и он понимает, что ничего в этом мире не хочет сейчас сильнее, чем сладкое и теплое тесто. Он наконец-то согревается и становится легче. Чуть-чуть. Чонгук меряет шагами комнату. Бутылка текилы наполовину пуста. Мир вокруг него становится искаженным, чудовищным. И постепенно — наливается красным. Он лет пять не напивался до такой степени, чтобы ломать мебель и бить посуду. Но сейчас вся кухня покрыта осколками, вода разлита на полу, на столе, везде. Он мечется из комнаты в комнату, не может успокоиться. Руки рвутся сжечь, разорвать, растерзать. И как назло, в подвале сейчас живых людей нет. Только три трупа. Чонгук вырывается на балкон, пытается охладиться. Но кровь вскипает только сильнее. Он вваливается назад в комнату, разбрасывает предметы, чуть ли не вырывает ящик из стола, пытаясь найти это. И находит. Долбанный бледно-голубой шелк струится вниз, он зарывается лицом в рубашку и вдыхает. Она пропитана его запахом. Чонгук ненавидит теперь голубой. И молочный тоже. А всего больше он ненавидит самого себя. Машина мчится по дороге, но ему кажется, что слишком медленно. Адрес он помнит наизусть; он даже не в курсе, как он его узнал. В голове не осталось ничего, кроме одной навязчивой мысли, идеи. Чонгук — идиот, глупый идиот, который умудрился потерять контроль над самим собой. Руки сильно сжимают руль; кажется, другие машины летят в сантиметрах от его, еще чуть-чуть и авария. Но пьяный мозг не верит в возможность аварии. Ему все равно. Он врывается в дом, открыв дверь копией ключа, сделанной на всякий случай еще месяц назад. В прихожей тишина; кажется, обитатели дома спят. Это лишь к лучшему; он одним махом взлетает по лестнице и уже тянется к дверной ручке, когда внезапно его хватают за плечо. Юнги оттаскивает его от дверей в спальню. Выглядит он спокойно, но не слишком приветливо. — Объяснишься или мне ждать? — негромко спрашивает он. — Заткнись и уйди с дороги, — резко отвечает Чонгук. — Зачем тебе Тэхён? — Не твое собачье дело! — Уходи, — коротко требует Юнги. — От тебя разит бухлом. — Да? Тогда я сам пройду, — цедит Чонгук и, резко приблизившись, достает из-за спины нож. Юнги отступает назад, кидается прочь, но сильные руки хватают его, толкают на пол и прижимают к земле. Он зажимает ему рот и одним движением втыкает лезвие в шею. Юнги кричит в чужую ладонь, дергается от боли, но быстро слабеет и утихает. Почти безболезненная смерть. Чертов везунчик. Чонгук мысленно проклинает его; лучше бы он его как следует изуродовал перед этим, он того заслуживает. Но эта мысль быстро испаряется, когда он вспоминает, зачем пришел. Дверь тихо открывается. Тэхён лежит на постели и спит; одна рука под подушкой, вторая откинута набок. Его дыхание спокойное, ровное. Ненавидит. Блять, как он его ненавидит. Чонгук хватает его за руки, тащит, скидывает с кровати. Тэхён мгновенно просыпается, распахивает глаза и с ужасом смотрит на него. — Чонгук? — нерешительно произносит он. — Я пришел за тобой, Тэхён-и, — улыбается он. Эта улыбка. Улыбка Дьявола с картины. Тэхён вздрагивает, но все еще не понимает, что происходит. Он садится, оглядывается по сторонам. Чонгук резко хватает его за волосы, притягивает к себе и грубо целует. На его губах сильный привкус алкоголя. Тэхён морщится; чужие руки раздирают его рубашку, проникают под одежду, трогают тело. Он пока не понимает, как реагировать, но само его присутствие вызывало в нем странную, глупую радость. Чонгук пришел к нему. Зачем? — Что ты делаешь? — бормочет он, отрываясь от него. Чонгук прижимает его к кровати, одной рукой приспускает штаны. Перед глазами у него пелена, руки трясутся от нетерпения. Он бьет его по щеке; Тэхён хватается за лицо, вскрикивает, но не пытается вылезти или оттолкнуть. Покорный. Смиренный. — Открой рот. Чонгук пропихивает свой член глубоко в его глотку. Волна жара проходится по телу — охуенно. Он так этого хотел. Тэхён с этими его исцарапанными губами, блядским ртом и дурацкой, неприличной красотой стоит перед ним на коленях и сосет только ему, только для него. Никто больше не посмеет встать между ними. Никто. Тэхён давится, рвотные позывы гадко раздирают и выворачивают желудок. Головка члена упирается в стенку горла, и кажется, что слишком далеко. Он закрывает глаза, лицо сильно краснеет. Чонгук вбивается ему в рот остервенело, так, что Тэхён даже не двигается: он все делает сам. Все, что ему дозволено — смиренно терпеть, постанывать и ждать, пока он выбьет всю свою злость в его тело. Сперма густой белой жидкостью льется в глотку. Чонгук крепко сжимает его волосы и тянет назад, желая вырвать их с корнем. Он достает член, пачкает его подбородок, губы, щеку. — Глотай, — хрипло приказывает он. — Шлюха. Тэхён вздрагивает, глотает, вытирает лицо. Чонгука вообще не узнать; он явно не в себе, слишком пьян. От его обычного спокойствия не осталось и следа. Он грубо разворачивает его к себе задом, тянет вниз штаны. Тэхён кладет локти на постель, нагибается вперед, колени упираются в твердый пол. — Ты бесполезен, — хрипит Чонгук. — Никчемная тварь. Я тебя ненавижу. Каждое слово — нож. Тэхён сжимается, опускает голову, утыкается лицом в одеяло. Он в каком-то смысле ждал этих слов. Но все равно — больно, очень. — Я с самого первого дня тебя ненавидел, — Чонгук бьет его кулаком по спине, заставляя кричать и прижиматься к кровати. — Всегда. Хочу, чтобы ты сдох. Я так мечтаю убить тебя, Тэхён. — Убей, — шепчет Тэхён. Чужие руки раздвигают его ягодицы, царапают кожу, и так изувеченную синяками и парой порезов. Столько шрамов на теле, и большая часть — от него, его авторства. Но сейчас даже резать не хочется. Хочется уничтожить полностью. Чонгук входит без подготовки. Тэхён под ним кричит, уже не пытаясь сдержаться, слезы рвутся наружу в очередной раз. Все внутри опаляет, пронзает резкой болью. Он дергается, но его не выпускают. Некуда бежать. И не хочется. — Я ненавижу тебя, — за каждым словом — сильный толчок. С каждым словом задний проход разрывается. Но сами слова во сто раз хуже, чем все остальное. Они замораживают, погружают с головой в воду и не дают вынырнуть на поверхность. Тэхён кричит, рыдает, трясется от боли и страха, терпит жесткие движения, царапающие спину ногти, зубы, вгрызающиеся в кожу. Стерпит. Он все стерпит, все перенесет. Только бы потом стало хорошо… — Почему я не убил тебя сразу? — спрашивает Чонгук, вбиваясь раз за разом быстрее и быстрее. — Почему, а? Может, ты мне скажешь, а, Тэхён? В ответ ему — громкие стоны, всхлипывания. Тэхён, кажется, обезумел от боли: он ноги шире разводит, бедрами двигает несмело, насаживается на стоящий колом член. Жжение особо никто не замечает уже. В порядке вещей. Боль — в порядке вещей. Даже невыносимая боль становится чем-то более приемлемым через какое-то время. — Убей меня, — умоляет Тэхён тихо. Слезы мешают видеть; он закрывает глаза, дрожит, но член глубоко в нем давит и двигается, из-за чего по телу идет странное горячее чувство. Порочность. Все изнутри разрывает, но в то же время оно кошмарно нравится. Глубже. Крепче. — Убью, — обещает Чонгук. И кончает второй раз, заливает его своей спермой, присваивает себе, метит. Тэхён падает на кровать. Все вокруг кружится, плывет черными пятнами. Измученное тело горит в огне, а от внутренностей ничего больше не осталось — все вырвано, раздавлено. В ушах отзывается эхом каждое произнесенное Чонгуком слово. И каждое бьет в живот, лишая возможности дышать. Он сворачивается в клубочек, закрывает лицо руками и беззвучно плачет. Плечи вздрагивают, чуть-чуть, почти незаметно. Слабость. — Можешь выброситься из окна, — резко произносит Чонгук. — И свали к черту из моей жизни. Никогда не приходи больше. Дверь хлопает. Он остается один, но невидимые руки на горле сжимаются ледяной сталью. Тэхён поднимает взгляд на оконное стекло, закрывает глаза, одними губами произносит имя, зовет пустоту.