Штрихами кисти в его руках
22 ноября 2021 г., 19:43
Before we begin, you must all be warned. Nothing here is vegetarian. Bon appétit. @Dr. Hannibal Lecter
***
Прошло несколько дней — а может, уже неделя или две, он не помнит. Огни приближающихся праздников сверкали с каждой ночью все ярче. И чем ярче они сияли, тем глубже в ноги Чонгука впивались осколки раздробленной посуды, оставшиеся на полу в кухне. Рождественские гирлянды украсили каждый дом, каждое здание. А тарелки летели в стены, бились на кусочки. С Новым Годом, Тэхён. В доме все стало мрачным и неприятным. Юнги исчез бесследно. На полу в коридоре второго этажа остались пятна крови. Его крови. И единственный, кто мог быть к этому причастным — сам Тэхён, ведь, разумеется, Чонгука в доме нет и не было. На бумагах не было, такие Тэхён дал показания офицерам полиции — не хотел его в это впутывать. Не хотел даже думать о том, что произошло на самом деле. И у него получилось отбросить эти мысли. Тэхён смеется от своей наивности, хотя надо бы рыдать, но он упорно считает, что Юнги жив — шутит просто глупо. Он мог инсценировать свою смерть. Это в его духе. Он не знает, конечно, что Чонгук забрал бездыханное тело назад с собой, уволок в подвал и бросил в угол. Он верит, что все это просто совпадение. И Намджун активно поддерживает его, не допускает и мысли о самом плохом, и поэтому не так сильно страшно. У полиции было много вопросов. У Тэхёна были синяки под глазами размером с дурацкие, везде валявшиеся теперь апельсины, ключицы, о которые пальцы резались в мясо, и вид поломанного на части человека. Анемия прогрессировала. И вскоре его оставили в покое. Тэхён сидел за пианино часами. Не играл. Смотрел на те клавиши, к которым прикасались его пальцы, пытался вспомнить любимую мелодию, которую Юнги все время играл. Но в голове была пустота — память отказывалась работать. У Чонгука получилось — Тэхён ломался. У него внутри все всему в корне противоречит. Хотелось вернуться. Прибежать, поговорить, заглянуть в угольно-черные глаза, увидеть в них хотя бы что-нибудь. Хотелось прижаться поближе, ощутить его тепло, рассказать, что больно было, и обидно тоже, что простит все равно каждое слово, потому что он для него важнее. Потому что его руки на теле важнее. Тэхён дает сам себе пощечину, затем еще одну — это приводит его в чувство. Он обнимает себя, обнимает дрожащие плечи, сворачивается клубочком в кровати и говорит себе «нет». Как в детстве. Нельзя конфетку. Вернее, нельзя класть руку на включенную плиту. Он бы не выдержал и сорвался, если бы только Чонгук не запретил ему приходить. Глупо лезть в пламя, а потом обижаться на огонь за свои ожоги. И Тэхён действительно не выходит из дома. Он, может, глупый и несчастный мальчик, но он послушный. Он ждет. Непонятно, чего — наверное, пули в глотку. Лбом — в пианино. Голова играет целую октаву одновременно. В гостиной снова сидят люди. Тэхён вымученно улыбается, здоровается с гостями. Все эти вечера ему по барабану, но Намджун настаивает. Хочет, чтобы в доме была жизнь, общение, несмотря на пропажу близкого друга. Вот и сейчас он за спиной стоит, кивает всем вокруг. Им обоим ни холодно ни жарко, но это хотя бы отвлекает. Женщины в дорогих платьях, мужчины одеты в повседневно-деловом стиле. Шум разговоров. Везде расставлены закуски, приготовленные приглашенным на дом поваром. Apéritif. Тэхён встает со стула, скользит между людьми, берет бокал, ощущает на губах полусладкий мускат. Его репутация в высшем обществе, судя по всему, давно перестала быть белой и незапятнанной, но сейчас ему как никогда все равно. Он холоден как лед с каждым человеком здесь, но мерзнет почему-то сам. Намджун говорит с Джином, они подходят к нему, что-то обсуждают. Разговор летит мимо него. Тэхён смотрит на «Коронование» на стене и ему хочется стать Иисусом с картины — таким же спокойным и принявшим свою участь. Он мог бы написать письмо своему любимому художнику. Письмо, что начнется со слов Милый Вильям… Тэхён возвращается в гостиную, не обращает ни на кого внимания, идет к балконной двери. В стекле отражается комната, в стекле отражаются люди в ней. В стекле отражается темный силуэт в арке. Тэхён давится воздухом. Чонгук не двигается. Он вновь в черном с ног до головы, с влажными от растаявшего снега волосами, в джинсах, кожаной куртке и с золотыми часами на запястье — Воланд собственной персоной. Великолепный, безжалостный, он завораживает и в то же время пугает, лишает возможности двигаться, думать, дышать. Он стоит, прислонившись спиной к стене, и ждет. Взгляд — на него, только на него смотрит. Спокойно. Равнодушно. Кажется, уже четвертый бокал сейчас разобьется на мелкие осколки. Тэхён не в силах подойти, но отвернуться почему-то тоже не может. Угольные глаза пронзают его насквозь, разбирают на кусочки и заживо вспарывают, выталкивают внутренности. Ноги ватными становятся. Внутри все перемешивается от какой-то дикой радости, восторга, но Тэхён даже не улыбается. Не может. Чонгук отрывается от стены, подходит к нему, молча хватает за рукав и ведет за собой. Надо вырваться, вернуться в дом, оттолкнуть его. Тэхён стискивает зубы, опускает голову. Надо. Но он — глупый маленький мальчик, который кладет руку на плиту снова и снова. На ладошках — пузыри с жидкостью от ожогов, кожа слезла и обнажила красное влажное мясо, но он продолжает это делать. Чонгук привозит его к себе домой, не дает даже шагу самому сделать — хватает на руки и тащит в комнату, сажает на низкий стол в гостиной и впивается в его шею. На коже россыпи пятен-цветов, алых, розовых, темных. Некоторым больше недели. Поверх старых ложатся новые, красивее, ярче. Тэхён откидывает голову назад, прижимается к нему, задыхается. Слезы просятся наружу, но он сдерживает их. Чонгук обхватывает руками его лицо, целует безумно, дико, болезненно. По телу жар льется, и тепло, ему наконец-то снова тепло… — Я скучал, — бормочет Тэхён, опускает лицо в черные волосы, не ждет ответа. Ему не нужен ответ. Он просто дает знать, что любит, что ждет. Всегда ждет. Чонгук одним движением разрывает на нем рубашку, вжимается бедрами в пах, терпит давление грубой ткани на эрекцию. Пальцы зажимают еще не зажившую окончательно мочку уха, касаются нежно почти, но никто уже не знает, где эта грань между «нежно» и «больно». Для них она невидима, стерта. Ложь так и не звучит вслух. Чонгук трезвый, а потому — спокойнее. Он сам понимает прекрасно, что скажи он «а я не скучал», он даже сам себе не поверит. Потому что сам сорвался. Не выдержал. — Я знаю, — отвечает он. И Тэхён осознает. Он понимает мотивацию этого мальчика, который обжигает руки о горячую поверхность. Он просто тоже хочет согреться. Обжигающее дыхание на коже, и кажется, что температура до ста градусов подскочила. Чонгук снимает с него одежду, разводит его ноги в стороны. Пальцы касаются двух симметричных полосок на внутренней стороне бедра — оставленная им подпись. Его произведение. Раны затянулись давно, превратились в светлые шрамы. Синяки, лиловые, зеленоватые, местами синие, некоторые даже черные, украшают спину, колени, руки. Единственное, к чему Чонгук не прикасался — лицо. Не смог. Даже у него есть чувство прекрасного, даже он не способен уничтожить шедевр богов. Но Тэхён сам прекрасно с этой задачей справлялся — голодовки, малокровие, депривация сна. И круги под глазами. Но так даже лучше. Тэхён обвивает его шею руками, прикрывает глаза. За окном — метель. Снегопад. А на душе разливается тихим потоком спокойствие, умиротворение даже. Он знает, что гребанный девятый вал не за горами. Он знает, что нет, не доживет до конца зимы. Но ему хорошо. Если умирать от его рук, то все не так уж плохо. — Возьми меня, — шепчет Тэхён. В глазах просьба, почти мольба. Спина ложится на твердый стол, ноги — раздвинуты, согнуты в коленях и приподняты вверх. Дыхание сбитое, прерывистое, тяжелое. Одежда летит на пол — шелк закрывает собой осколки. Чонгук нетерпеливо льет смазку на член, грубо пропихивает в узкую дырочку два пальца, вводит глубоко. Тэхён ерзает, цепляется за скатерть, выгибается. Щеки заливает краска, но стыд делает желание только в десять раз сильнее. Да, порочно, неправильно, извращенно. Неестественно. Но ему нравится, ему хорошо. Слишком. Красная, блестящая головка скользит внутрь, но не двигается дальше. Тэхён шумно вдыхает, разводит ноги еще шире. Чонгук выходит, снова вставляет — чуть-чуть, даже не наполовину. — Проси меня, — произносит он, сжимая бедра до боли. — Проси, чтобы я это сделал. Тэхён сглатывает, нервно елозит по столу, пытается ближе придвинуться — не получается. Чувство, будто его обманули, обещали и не выполнили, проигнорировали. Глаза закрыты, он тихо, сдавленно стонет, мучается. Чонгук не шевелится, дает понять, что сам, в общем-то, может и обойтись. — Пожалуйста, — задыхается Тэхён. — Я… — Громче. — Прошу… пожалуйста. Чонгук улыбается, впивается ногтями в кожу, двигает бедрами вперед. Член входит до упора. Тэхён кричит, выгибается до хруста в спине, по телу крупная дрожь, перед глазами — пятна. Больно. Скользко. Влажно. Чонгук нагибается вперед, ищет его губы, снимает боль мокрым поцелуем. Язык проникает внутрь, исследует рот, вкус белого вина смешивается с нотками ментола. Зубы прокусывают нижнюю губу до крови снова, снова будут царапины, снова опухнет кожа, но Тэхёну все равно. Он здесь. Чонгук рядом, он близко, его руки обхватывают его запястья и держат крепко-крепко. Все остальное пропадает. Снова сильные толчки в мягкое, податливое тело. Снова жар, волнение, вкус крови во рту, снова стоны — голос, обычно глухой и низкий, в разы выше, когда мальчик на грани. Чонгук достает член, одним резким движением снова загоняет его внутрь. Тэхён чуть ли не плачет, сбивчиво шепчет его имя, просит быстрее, царапает его спину, жмется к его груди. Горячие тела тесно сплетаются, с каждой секундой глубже погружаясь в их похоть. — Чонгук… — слабым голосом просит он. Остаток предложения тонет в тихих вздохах, в хлюпающем звуке смазки. — Сейчас, — хрипло отвечает Чонгук и ускоряется. Короткие, рваные движения. Одна рука упирается в поверхность стола, вторая сжимает чужой член, резко проходится вверх и вниз, большой палец кружит по головке, давит на нее. Тэхён откидывает голову назад, тяжело дышит, закрывает глаза. Тело пронзает заряд тока; из горла вырывается громкий стон, горячая жидкость растекается по конечностям. Сперма пачкает все: скатерть, живот, бедра, зад, руки. Чонгук изливается внутрь него, так, как ему нравится. Из пульсирующей дырочки вытекает белесая жидкость. Наслаждение спадает, оставляя после себя сильное послевкусие и усталость. Тэхён садится на край стола, шатается, опасно наклоняется вперед — полетит сейчас. Чонгук подхватывает его на руки, прижимает к себе. Слабое тело дрожит, трясется. Оно слишком горячее, кожа блестит от влаги, челка прилипла ко лбу. Тэхён держится за его руки, прячет лицо. Нос утыкается в теплую грудь, чувствует где-то внутри отчаянно бьющееся сердце. Они не могут сказать друг другу ни слова. Теплая вода смывает все, даже запах. Тэхён выключает душ, выходит из ванной, находит свою рубашку, валявшуюся на полу, одевается. Он не знает, стоит ли ему оставаться. В нерешительности он ждет, стоит на кухне, прислонившись спиной к стене. Внутри — пустота, полость. Чонгук моется вторым, пока он сидит на полу. Вернее, не моется — упирается лбом в плитку на стене, позволяет струям воды стекать по телу, заполнять ванну. Он не шевелится, глаза в одну точку смотрят. Он не знает тоже. Ни куда теперь идти, ни что теперь делать. Стрелки часов показывают шесть вечера. На улице снова начинается очередная метель. Он выходит из ванной полчаса спустя, молча идет на кухню, пьет воду. Тэхён все еще сидит на полу. Он бледный, измотанный. Кажется, еще чуть-чуть и вырубится прямо там, но глаза пока открыты. — Ты еще здесь? — равнодушно спрашивает Чонгук. — Хорошо. Сядь за стол, давай поговорим. Тэхён поднимает на него взгляд. В глазах боль, покрытая бесконечной усталостью. Он поднимается, садится на стул, кладет локти на столешницу, роняет лицо в ладони. Чувство, будто тяжелейший груз на плечи лег. — Я не знаю, стоит ли нам вообще разговаривать, — тихо произносит он. — Послушай, — Чонгук берет его руки в свои, заставляет смотреть в глаза. — Мне нужно уехать. — Как — уехать? — Тэхёну кажется, что он плохо слышит. — Куда? Почему?***
Тэхён боялся и надеялся, что все так и закончится. Но боль съедала изнутри заживо; он вернулся домой, проигнорировал все вопросы и закрылся у себя. У дверей его комнаты стояла она — черная тень по имени Чонгук, олицетворение его тревоги. Просто стояла, смотрела, не трогала. Тэхёну снилось по ночам, что она кидается на него и втыкает в его грудь длинную толстую иглу. Он задыхался, кашлял, просыпался в холодном поту. Она, все еще с размытым лицом, залезала к нему на кровать и насиловала его, после чего он с криком просыпался снова. Это были сны, просто сны. На простынях оставались невидимые пятна крови. Каждый день он рвал на кусочки очередную книгу. Каждый день он запирался в комнате, обещая себе, ей и небесам, что он не приедет к нему. И каждый день он приезжал. Чонгук теперь не говорил почти. Он просто трахал его; во всех позах, на всех местах и поверхностях, часами, бесконечно. Тэхён молчал в ответ, стискивал зубы, терпел боль и позволял ему все. Вообще все. Чонгук бил его; Тэхён молча принимал удары. Чонгук рвал его толчками; Тэхён сам его об этом просил. Но всего хуже были объятия — жаркие, бесконечные, невыносимо-приятные. И поцелуи. Мимолетные. В ключицы, в мочки уха, в губы. Тогда казалось, что Чонгук изменился, что он тоже хочет пойти навстречу, что он тоже может проявлять нежность, заботу. Не может. Чонгук мягко гладил его спину и разминал его плечи, когда чувствовал, что мышцы забиты и болят. Он зарывался носом в его волосы, целовал веки, уголки губ, острые скулы. Он делал все это, а потом — снова удары, снова нож режет бедра, снова грубые толчки. Это было невыносимо. Тэхён не мог без этого жить. Людям свойственна амбивалентность, говорил Чонгук когда-то. Но ему больше свойственна жестокость. Он не держал его, но и не отпускал тоже. А Тэхён то порывался уйти, то передумывал, пока в конце концов все эти попытки не прекратились. Он загоняет под кожу иглу — в очередной раз. Кончик легко рвет ткани, клетки, проходит вглубь, вызывая острую, неприятную боль. Только так он чувствовал себя живым. Либо с Чонгуком, либо с расцарапанной рукой. Чонгук планировал свалить из страны далеко и надолго. Он сделал бы это хоть завтра, но, к сожалению, документы оказались проблемой, на решение которой требовалось время. Поэтому он мог все еще проводить дни у себя, готовить паштет из печени какого-нибудь случайного человека, попавшего ему в руки, забивать молотком до смерти свои будущие обеды и ужины, слушать сдавленные стоны, когда под ним и Тэхёном в очередной раз тряслась кровать. Он упивался его криками, наслаждался ими. Сжимать в руках его хрупкое тело, оставлять на нем кровавые рисунки, все это перемещалось в какой-то безумный вихрь эмоций, чувств и мыслей, в котором невозможно было разобраться. Чонгук купил еще две бутылки текилы. У Чонгука едет крыша. Он с размаху бьет кулаком в стену, терпит боль, пьет и швыряет очередную тарелку на пол. У него новое хобби — превращать посуду в груду осколков. Он втыкает один из них в глаз какой-то темнокожей женщине, с безумным удовольствием смотрит, как она дергается, как ее лицо искажается от боли. Она кричит, орет — но все безуспешно, во рту кляп и ни звука не слышно. Чонгук садится поудобнее, одной рукой держит ее за шею, второй пропихивает палец между глазным яблоком и черепом, выдергивает второй глаз. Кровь, много крови, женщину трясет, колотит. Чонгук смеется. Он тем же осколком режет зрительный нерв, позволяет ей потерять сознание от боли. А потом срезает с нее верхнюю часть бедра и жарит ее на сливочном масле. На гарнир — салат. Вместо воды — гребанная текила. И пора менять на абсент, потому что тридцати восьми градусов мало, чтобы перекрыть все идиотские мысли, что беспокойно вертятся в голове. Чонгук больше не делает вид, что все нормально. Он бьет тарелки на куски. Тэхён — рвет книги. Осколки стекла и обрывки Ремарка. На западном фронте все до сих пор без перемен. На их войне — блокада, диверсия, капитуляция. Почему, спрашивает Тэхён сам себя, когда Чонгук душит его молча в очередной раз. На балконе — метель. Босые ноги тонут в снежном покрове — мерзнут, краснеют, и тысячи иголочек впиваются в кожу. Они, конечно, оба об этом знают. Потому и стоят там. Чтобы Тэхён замерз как следует, чтобы ему еще хуже, еще больнее стало. Чонгуку очень хочется задушить его. Но что-то вечно останавливает, и тогда он толкает его в снег, заходит в комнату и закрывает дверь. Во взгляде — пустота. Равнодушие. Он знает, что Тэхён никуда от него не денется. И от этого душно, мерзко, тошнотворно. От самого себя в первую очередь, потому что он все эти его чувства принять не может. Чонгук открывает дверь спустя двадцать минут. Тэхён в тонкой рубашке и домашних штанах вообще мог бы этот холод не пережить. Он едва держится на ногах, шатается, трясется от переохлаждения, зубы стучат, ноги красные слишком, уши тоже. Чонгуку приходится его ловить, потому что иначе лоб себе расшибет точно. Он и не предполагал, что это может как-то плохо закончиться. Чонгук вообще не задумывался о последствиях. Тревожный звоночек мелькает, когда он тащит его в дом. Мальчик не произносит ни слова; движения вялые, кожа приобрела странный синеватый оттенок. Он оставляет его на диване, а когда возвращается в комнату, глаза у него почти закрыты, а дыхание… Обморок. Он довел себя до края. Чонгук ощущает прилив раздражения, злости, и почему-то — страха. Он долго стоит, смотрит на него, думает, что делать, и не придумывает ничего лучше, чем укрыть его одеялом и ждать. Тэхён приходит в себя нескоро. На улице уже глубокая ночь. — Когда ты последний раз ел? — интересуется Чонгук. И злится. Очень. Он не отвечает. Возможно, он даже не слышит. Чонгук тяжело вздыхает, качает головой и уже хочет было уйти, но поворачивает не туда. Не на лестницу. На кухню. Два пакетика чая. Три ложки сахара. Он берет горячую кружку, садится рядом с ним и касается пальцами его губ. Холодные. Палец мягко давит на подбородок, заставляет открыть рот. — Выпей, — настаивает он. Тэхён не помнит, как обжигающая сладкая жидкость попала ему в рот, но он послушно пьет. Опять все вертится вокруг температуры. В голове у него все так медленно и неохотно работает, что легче не думать вообще. Одеяло не греет, но горячий чай — да. И руки. Руки на его теле. Чонгук молча поднимает его, ведет за стол, сажает. И ставит перед ним хлеб, вторую кружку, которая изначально была для него самого, но сейчас уже пофиг. Он не уверен, что кормить его жирным и калорийным сейчас безопасно; если желудок совсем отвык от еды, обернется рвотой. Тэхён давится куском хлеба, но жадно жует, глотает, запивает. По прежнему мысли пустые, ни о чем. Он чувствует себя, как после шести-семи рюмок крепкого алкоголя — с той разницей, что озноб все тело бьет. Чонгук неуверенно придвигает к нему стакан теплого молока. Надо хоть на чем-то передвигаться. Глупый мальчик, неужели ты не знаешь, что люди от голода умирают? Часы показывают четыре. Чонгук устал смертельно, но он не уходит. А Тэхён, кажется, прямо за столом готов заснуть. И ему ничего не остается, кроме как стиснуть зубы и смириться с тем, что спать он будет у него. Он мог бы оставить его на диване. Он относит его наверх. Тэхён просыпается среди ночи — точнее, под ее конец. Он не может понять, где он. Вокруг — темная комната, постель, напротив — картина. «Данте и Вергилий в аду». А логичней было бы — «Чонгук-и и Тэхён-и в аду». Он лежит рядом и спит. Тэхён впервые видит Чонгука спящим. Он выглядит беззащитно, даже мило. Веки опущены; тихое, спокойное дыхание, кулак под щекой, вторая рука — под подушкой. Их ноги под одеялом слегка соприкасаются. В комнате уже не холодно, наоборот даже. Он осторожно берет его ладонь, прижимается к ней щекой, целует трепетно, с восторгом детским. Она теплая, мягкая, пахнет чем-то очень знакомым и родным. — Ты же не хотел, чтобы я здесь был, — шепчет он в тишину. Тишина молчит, не дает ответа, освобождает от оков, позволяет говорить правду — впервые свободно признаться. Искренне. — Я любым тебя жду, — слова тихие. Неслышные. Ресницы дрожат; под ними снова влага, снова пелена. Но он привык. — Мне все равно, что ты сделал или сделаешь потом. Мне неважно, какие у тебя тайны. Все равно… просто приходи. Тупая боль в голове, в горле ком, а во рту — привкус соленого. На улице — метель. А напротив них Сатана закрывает глаза. Кажется, спит. — Все, что хочешь, можешь делать, — бормочет он. Уже не в ладонь; в сторону. — Я все равно жду. Любым. Я все в тебе принимаю, не только хорошее. Понимаешь? Метель спадает. Ночь подходит к концу, утекает ручейком по краю тротуара, водопадом мелким стремится в прошлое. Город дремлет, но вот-вот проснется. А Чонгук не собирается даже. Он спит крепко, глубоко. Шрам на щеке в темноте не видно, но Тэхён находит его кончиками пальцев и целует несмело, робко. Кажется, Чонгук вздрагивает, когда он отрывается от него. — Я боюсь прийти сюда и увидеть, что тебя здесь нет. Я ничего не боюсь так сильно, как этого. Мне мерещится, что ты мертв. Мне кажется иногда, что ты специально хочешь, чтобы мне снились эти сны. Он отпускает его ладонь. Прощается. Сатана, как выяснилось, не спит. Он просто моргнул. — Спокойной ночи, Чонгук, — шепчет Тэхён. С Новым Годом.
