Неглект

Затем следуют загадочные садисты, нежные стремления которых не знают иной цели, кроме как доставлять боль и мучения своему объекту, от намеков на унижение до тяжелых телесных повреждений, и, словно для равновесия, их антиподы, мазохисты, единственное желание которых – претерпеть от своего любимого объекта все унижения и мучения в символической, равно как и в реальной, форме. Зигмунд Фрейд, «Импульс влечения (сборник)», издательство АСТ, 2017

***

Впитался намертво, и каждая частичка воздуха теперь — молчаливый крик о нем, что белые пятнышки в памяти, когда листает странички их проклятого либретто. Чонгук одним чертовым касанием к одеялу уже ощущает на себе его присутствие, запах, запах его тела, кровать им пропитана насквозь, и сильные мужские руки накрывает безумная дрожь, как когда-то, в юношеском возрасте от первого поцелуя весенним вечером. Он отдергивает пальцы и жалеет мгновенно, что вообще дотронулся, поскольку не сможет теперь устоять. Шестой круг — стены города Дит; ад страстен, полон горечи и страшной любви; там они, против воли и по ней же, лежат в гробницах докрасна раскаленных, горящие спины ноги плавятся от жара, изнывают в боли. Преисподняя расступается пред ними, словно в знак уважения к их грехам: сонм душ, ищущих покоя, бродит пред Италийскими вратами. Волнение в первый раз накрывает город, во второй — громче, в третий — оглушительно. Поскольку он, девятый вал, нагрянул наконец, поскольку фиолетовый окрасился в белый, лунная ночь отбила четверть и по небу пронеслась песнь. Чонгук дверь на балкон распахивает, всматривается вдаль. Грохот выбивает окна, терзает слух тысяч людей, ведь начинается вигилия, или же иначе — всенощное бдение. Часы бьют, не полночь — двадцать четвертое, тихо шепчут «сочельник», тихо добавляют «не спите». Не спите, не спите, молитесь, с шести вечерних до восьми утренних, сомкните руки и возвращайтесь в свои дома, ибо Симеон возвращается в Город Давида. Тэхён сжимает в руках роман «Мёрфи» Сэмюэля Беккета, а на фоне — stille Nacht, heilige Nacht; до самых косточек пронизывает мелодия голосов на полуночной мессе. Чонгук смотрит в чужие закрытые глаза. Перед ним голова. Только голова; от остального он избавился. Кожа синевато-белая, на ней синяки, кровоподтеки, следы насилия. Губы давно иссохли, волосы напоминали пропитанную жидкостью тряпку, под носом — засохшие сопли, или еще что-то похуже. Чонгук берет ее в руки — она холодная и твердая. Если бы Тэхён это видел, думает он. Но он не увидит. Чонгук об этом позаботится. От Юнги больше ни кусочка не останется, ни следа, ни одного образца ДНК никто больше не обнаружит. Юнги для него — особенная жертва, как ни крути. Не вызывает отвращения, лишь… удовлетворение. Нет, он не даст ему узнать. Сначала хотел специально сохранить ее, чтобы потом достать прямо у него на глазах, посмотреть на его реакцию, рассказать наконец-то правду. Но теперь все изменилось. Где-то в глубине души Чонгук понимает, что этого Тэхён ему не простит. А потому — лучше будет оставить все, как есть. Ведь звук падающего дерева никто не услышит, если рядом никого нет. Чонгук возвращает голову в пакет, заворачивает, завязывает узел и встает с места. Вода мощной струей смывает с рук грязь и частички чужой сгнившей кожи. А потом, не садясь за стол, он прислоняется к кухонному шкафчику и пьет горячий чай. Но почему-то, несмотря на то, что уже двадцать четвертое, на телефоне до сих пор ни одного уведомления. Он берет его в руки, держит долго-долго. Время — четыре тридцать. Все еще никаких звонков, и даже сообщений нет. Но зачем ему это, зачем? Все это — глупости. Он откладывает телефон теперь уже окончательно, доливает в кружку кипяток, греет руки. Спустя много лет он теперь носит тапки и носки, потому что пол ощущается как лед, а еще он впервые в жизни закрывает на ночь все окна и врубает батареи, чтобы хоть чуть-чуть меньше мерзнуть. Год обрывает с календаря последние листочки. На кухне горит свет. На кухне он сидит, сидит и смотрит в окно, на снегопад. Красиво. И как-то не по себе. Он снимает стресс единственным известным ему методом — выбивает непрошеные эмоции на очередном трупе. Труп холодный, твердый, сероватого оттенка, мышцы окоченели, суставы забились окончательно. Плоть потихоньку, медленно гниет. Из тела выпирают ребра, на коже мерзкие, неприятные нарывы, она кусками отслаивается, вот-вот начнет отпадать. Из заднего прохода и ран на теле вытекает жидкость, на разлагающийся труп садится залетевшая в подвал на тошнотворно-сладковатую вонь муха. Прелесть. Превратить бы все это в кашу, мелькает у него в голове. Запихнуть в большой блендер и превратить в однородную массу из гниющих тканей, внутренностей и костей. У него нет блендера, но есть набор ножей, хирургические ножницы и мачете — подарок от кого-то с хорошим чувством юмора. Чонгук чувствует умиротворение от вида мертвых, разлагающихся тел. Спокойствие. Три мертвеца в его темном подвале. И один человек без сознания, но еще живой. На востоке когда-то существовал один особо извращенный метод пыток. Он тащит на свет одинокой лампы небольшую клетку. За прутьями — серые, длиннохвостые существа. Изголодавшиеся. Их злые черные глаза высматривают в темноте пищу, они принюхиваются, выжидают. Чонгук улыбается. Сейчас вам будет еда, думает он, и придвигает ближе большое деревянное ведро, опускает туда коробку, а затем открывает ее. Три крупных, голодных крысы вылезают из клетки, маленькими лапками перебирают по прутьям, но вылезти из западни не могут и застревают внутри. Он убирает коробку, оставляет животных в ведре. Они копошатся, перелезают друг через друга, пытаются разрыть деревянное дно. Принюхиваются снова. Мужчина на полу — голый и потерявший несколько частей тела — напичкан какой-то дрянью, то-ли метом, то-ли еще чем, что принял по собственной воле незадолго до того, как его поймали. Чонгук, стиснув зубы, обхватывает его за подмышки, поднимает с пола, тяжело вздыхает, опускает грузное тело в ведро. Большой голый зад проваливается вглубь, но мужчина все еще спит. Пока одна из крыс не догадывается укусить. Лицо мужчины искажается до безобразия, белеет, вытягивается; он дергает телом и, видимо, пытается подняться, но руки и ноги у него обрублены. Чонгук позаботился о том, чтобы избавить его от ненужных кистей и ступней, но не дал умереть слишком рано, и кровотечение тоже специально остановил. Крысы, видимо, слишком долго терпели голод. Маленькие острые зубки вонзаются в анус, отрывают мелкие кусочки плоти и мяса, они погружают свои носики в теплую, сочащуюся из ран кровь. Кушают. Чонгук смотрит на эту картину, и понимает, как ему спокойно на душе. Да, он — такой. Вот такие у него вкусы, вот такое ему нравится. У него нет принципов. Чувства неправильности у него тоже нет. И с этим мужиком он даже говорить не будет, не хочет портить прекрасный момент смерти. Интересно, как быстро человек может умереть от зубов одичавших животных? Наверное, не так уж и скоро. И все-таки он не понимал, почему его не веселит все это так, как раньше. Чонгук хмурится, взгляд скачет по телам, перемещается на дверь. Заперто. Насекомое жужжит у уха; он отмахивается от него и муха летит к еде. Крысы едят, мухи едят тоже — злой закон природы. Однако почему-то все это слишком быстро надоедает ему; он находит в коробке для инструментов длинные ножницы, вытаскивает кляп и без особых колебаний засовывает их мужчине в рот. Концы стали впиваются в заднюю стенку горла, режут слизистую оболочку, протыкают мягкое небо и глотку. Кровь брызгает в рот, перемешивается со слюной. Мужчина издает странные, сиплые звуки. Чонгук немного раздвигает ножницы, захватывает ими маленький красный отросток, свисающий сверху — язычок. Щелк. И снова они теряют сознание от боли. Все одинаковые. Все эти люди — одно и то же. Он тыкает ножницами в миндалины — или, по крайней мере, ему кажется, что в миндалины, потому что в тусклом свете и в залитой кровью полости рта все равно ничего не видно. Чонгук отбрасывает ножницы, хватает мужчину за волосы, вытаскивает из его «сиденья». На ягодицах, уже наполовину превратившихся в сплошное кровавое месиво, висит, зацепившись зубами, крупная серая крыса. Он морщится, отрывает животное от тела — в ее зубках остается кусочек теплой плоти. Он бросает ее в ведро, а затем долго стоит и думает. В голову не приходит ни одной путной идеи, и тогда он, зевнув, достает из шкафа канистру с вязкой бесцветной жидкостью, перчатки, очки, респиратор. И льет жидкость прямо в ведро, на серые головы и хвосты. Кислота шипит, разъедает плоть, шерсть, мышцы несчастных животных. Чонгук открывает все окна в подвале — проветривает.

***

Юнги сидит за полотном и пишет. Он хмурый, сосредоточенный, серьезный. Рука наносит мазки один за другим, цвета кажутся чересчур яркими и насыщенными. Он пишет маслом и краска ложится тончайшим слоем, она пропитана светом, сияет, переливается. Тэхён же соскальзывает с края стола и тянется, разминает затекшие от долгого сидения мышцы. — Готово? — интересуется он. — Почти. — Можно посмотреть? Юнги качает головой. Нельзя. Не готова картина. Но Тэхён все равно подходит, на полотно не смотрит — смотрит только в глаза. Юнги спокоен. Он вообще всегда был спокоен… — Извини меня, — произносит Тэхён. Юнги протягивает руку и треплет его по волосам. Конечно, извинит. Тэхён поворачивает голову, смотрит на картину. Но на полотне нет ни одного мазка. Оно белоснежное, будто к нему никогда не прикасались. Он хмурится, удивленно смотрит на художника. Тот не произносит ни слова, не отрывает взгляд от окна. — И где здесь я? — спрашивает мальчик. — Я хотел нарисовать тебя. Но, понимаешь, проблема в том, что тебя нигде нет. — В смысле? — В прямом. Нельзя написать портрет пустоты, так ведь? Тэхён хмурится. Внезапно появляется стойкое ощущение, что надо отодвинуться подальше. Как-то не по себе. Юнги спокойно встает с места. А затем вдруг сгибается напополам и заходится в кашле. Он не может вдохнуть. Из горла вырываются хриплые, сдавленные звуки. Что-то из его рта вылетает на пол, он наконец-то делает вдох, успокаивается, нагибается и поднимает это. А затем протягивает Тэхёну. — Селезенка, — говорит он. Тэхён смотрит вниз. Оно небольшое, темно-красное, покрытое слизью и ошметками крови. От нее поднимается неприятный кислый запах. Тэхён хмурится, хочет выкинуть эту мерзость, но внезапно в его руках она раскрывается, словно разрезанная ножом. Из органа брызгает желтовато-зеленый гной. Густая, вонючая дрянь пачкает белые руки, одежду, пол, обильно льется на его колени, коричневые кусочки загустевшей, творожной массы летят на лицо, попадают в глаз. Тэхён трет рукавом веко, пытаясь прочистить, но все бесполезно; мутная жидкость растекается на полу большой, грязной лужей. Селезенка раскрыта, внутри на ее стенках — накопления гнойных выделений, по цвету похожих на горчицу. Они покрывают всю полость, внизу накапливается полупрозрачная жидкость с плавающими наверху капельками жира. Тэхён отшвыривает в сторону мерзкий, загноившийся орган, отползает в сторону от лужи. Она растекается больше, течет к его ногам. — Не нравится? — удивленно спрашивает Юнги. — Зря. Ему нравится. Как ты будешь вместе с ним, если у тебя это вызывает отвращение? Пора бы тебе пересмотреть приоритеты. Тэхён вздрагивает и открывает глаза. Яркие лампы освещают всю столовую, в нос бьет запах еды — много-много запахов — копченый лосось, три вида салата, гребешок, запеченная индейка, ангельский бисквит. Праздничный ужин уже начался. Юнги здесь нет. Конечно же, его нет. Намджун сидит напротив и о чем-то беседует с дамой справа. Она нелепо улыбается, быстро-быстро кивает ему в ответ. Тэхён наконец-то приходит в себя окончательно, немного отодвигает свой стул назад, бросает взгляд на часы, оглядывается на сидящих вокруг людей. Вино тонкой струйкой льется по бокалам, негромкий смех хозяйки звучит где-то на фоне, а время, которое они здесь провели, потрачено, по его мнению, совершенно впустую. В гостях у госпожи Кан — двадцать человек, стол ломится от закусок, а музыка — исключительно джаз. Зал огромный, с мраморным полом и позолоченными люстрами, роскошь даже не мелькает перед глазами — кричит, орет о своем присутствии. Музыканты на короткий миг затихают, а потом рояль звучит снова, еще громче. Слева от Тэхёна сидит мужчина за сорок, справа — госпожа Мин, тетка Юнги. И разговоры, восемь бесед параллельно. Он едва слышно вздыхает. Вино сухое, терпкое. Капля за каплей стекает в горло. — …нет, ну, знаете, это невозможно. — Почему же? Вот один мой знакомый так сделал. Поднялся за месяц, а потом словно в воздухе испарился. Искали его все следующие пять лет по всей Европе, да так и не смогли дотянуться — он замел за собой все следы и через месяц скрылся, насколько мне известно, где-то в Великобритании. Хороший был парень, умный очень. Смог каким-то волшебным образом пройти все проверки, даже документы где-то достал. А власти и проглядели. — Мой покойный отец, — начала хозяйка, — мечтал ограничить передвижение между странами, чтобы подобной проблемы не возникало. Он считал, что Интерпол только и делает, что ворон считает, и преступники сегодня толпами пересекают границы без каких-либо препятствий. Тем более, что некоторые государства их специально покрывают, потому что им это выгодно. Когда разоблачили слежку в США, Сноуден тоже преспокойно сбежал, и до него так и не добрались. — Да-да, помню этот случай. Мы с вашим отцом тогда это обсуждали, такой шум вокруг всей этой истории с разоблачением поднялся, кошмар просто. Но лично мне кажется, что ничего странного тут нет, правоохранительные органы постоянно работают спустя рукава, ничего нового. Они до сих пор не нашли моего племянника. Надеюсь, все это не получит огласки. Не хотелось бы участвовать в очередном скандале. — С другой стороны, может, не стоит переживать по этому поводу? — замечает сидящая рядом женщина средних лет, с аппетитом уплетая пирог. — Такая тайна привлечет много внимания. Журналисты, репортеры, СМИ, почему бы и нет, в самом деле? Можно обернуть это в вашу пользу, сделать неплохую рекламу. Вы же собирались вернуться к своей карьере? Вот и используйте эти обстоятельства. Вам же это только на руку. — Дурная слава… да, в чем-то вы правы, конечно… но все равно, как-то это мерзко, честно говоря. Не знаю, не знаю… — Но какая история! Публика такое обожает. Исчезновения, преступления, как трагично… не хватает только тайного брака и любовного треугольника для полноты картины. Люди такие странные. — Ничего странного. Это человеческая природа. Жестокость вообще некоторых заставляет терять голову, — с видом знатока заявляет доктор Кан, привлекая внимание слушателей. Все затихают, поворачиваются к нему. — Я лично твердо уверен в том, что все люди без исключений любят убийства. Просто у кого-то есть смелость в этом признаться, а у кого-то — нет. Вообще, в наше время у каждого мало-мальски известного преступника есть целая толпа поклонников. Сколько любовных писем и постов было написано для всяких мошенников и убийц, вы и представить себе не можете. Целые поэмы! И ради чего? — Вы сейчас про Тэда Банди, да? Вот уж не ожидала, что вы об этом заговорите. — Как вы сказали? — Да был один такой американец в семидесятых… кучу фанаток насобирал. На одной из них даже женился прямо во время заседания суда. Совершенно потрясающая история. Познакомились на работе, произвел на нее впечатление стеснительного, обаятельного и немного закрытого человека. Знаете, есть такие мужчины, с темным прошлым и ореолом таинственности вокруг себя. Женщины их обожают. Кто бы мог подумать, что этот Черный Принц по ночам забивал до смерти молоденьких студенток? Ну, а когда ему предъявили обвинения в убийствах, ее это, похоже, вообще не смутило, потому что она согласилась стать его женой прямо во время дачи показаний в суде. Разве не иронично? — Как это вообще возможно? Вы не шутите? — Нет, — серьезно отвечает доктор. — Дело в законах штата. Во Флориде в те годы для заключения брака достаточно было устного согласия обоих партнеров в присутствии судьи. Ну, а так как в зале судья был — естественно, кто-то же должен был вести дело — получается, брак считался законным. Три минуты и все. Вот такая вот история любви… Кэрол Энн — жена — даже дочку ему через какое-то время родила, хотя он в это время уже в тюрьме сидел. — Это история не о любви, а о больной психике. Причем у обоих, — замечает тетка. — И что потом? Жили они долго и счастливо? — Да ни разу. Развелись. Его казнили через пару лет после этого, а она уехала в другой штат, — мужчина усмехается, отрезает кусок рыбы и подносит его ко рту. — Очень вкусно, у вас невероятный талант. Хозяйка смеется, откупоривает бутылку шампанского. Намджун сидит напротив нее, не произнося ни слова, но его руки чуть крепче сжимают столовые приборы. Отличную тему для обсуждения они выбрали, что ни говори. Тэхён достает под столом телефон. «Приезжай». Экран гаснет. Отправлено. Просмотрено. — Во вторник будет выставка в галерее моего друга. Не желаете прийти? — спрашивает тетка. Золотые украшения блестят в свете лампы, когда она наклоняется через стол за бокалом. Широкая улыбка на ее лице делает его искаженным, уродливым, словно раскрывает внутреннюю злобу. — Какая эпоха? — спрашивает мужчина. — Импрессионизм и модерн. Будут французы, австрийцы, чехи — Климт, Муха, ну и так далее. Собрали лучших художников двадцатого века, в основном, конечно, венских, но не только. Поверьте, мои знакомые отлично организуют такие мероприятия, там есть на что поглядеть. Новое искусство, как они его называют, хотя сейчас, конечно, оно уже не очень-то новое. Конец века, словом. — Fin de siècle? — О да. Прислать вам приглашения? — Да, обязательно присылайте. «Выходи». Он поднимается совсем немного быстрее, чем позволяют правила приличия, но ему сейчас на эти правила наплевать совершенно. — Уже уходите? — хмурится хозяйка. — Вы почти не ели. — Прошу меня извинить, — он кивает ей, бросает извиняющийся взгляд на Намджуна и торопливо идет к двери. Чонгук стоит у подъезда, прислонившись к машине, руки сложены на груди, взгляд скользит по окнам здания. Он снова в черном и сером, на нем ни шапки, ни перчаток, лишь снежинки в волосах сияют россыпью крохотных алмазов. Тэхён на секунду замирает, не может сдвинуться с места. Чонгук смотрит на него, оглядывает с головы до ног, затем бросает взгляд на часы. Короткий кивок. Тэхён пулей подлетает к нему, нетерпеливо, соскучившись, срывается, словно ветер. Чонгук ловит его, поднимает в воздух и прижимает к себе. Мальчик счастливо прикрывает глаза, выдыхает в его куртку, ногами обхватывает бедра, и все равно, что они — посреди улицы, все равно, что люди смотрят. Чонгук пахнет дорогим одеколоном, ночью, коньяком, силой, и чем-то таким, от чего подламываются колени, а руки немного дрожат. — Ты пришел, — бормочет Тэхён. На лице расцветает глупая, радостная улыбка. — Неприлично это — сбегать посреди праздничного ужина, — отвечает Чонгук, гладя его по волосам. — Бедные хозяева, они решат, что чем-то тебя обидели. — Ты не представляешь… они все такие скучные… — Понимаю. Я гораздо лучше. — Вовсе нет, — краснеет Тэхён. — Как ты? Что сказали врачи? — Да так… ничего нового. — Хорошо. Давай свалим отсюда, — предлагает Чонгук, опуская его на землю. Снег лезет в ботинки, холодит ноги. Он открывает дверь машины, толкает его внутрь, садится сам. Руки сжимают руль. Улыбка гаснет. Он все понимает. Машина легко срывается с места, несется по дороге вдаль. Снегопад становится гуще; небо темнеет, часы прекращают свой ход, город превращается в тысячу маленьких осколков, из которых каждый — лишний. Время заката. Тэхён откидывается на спинку сиденья, смотрит в покрытое каплями воды стекло, считает пролетающие мимо деревья, закрывает глаза. Они минуют все важные повороты, проезжают мимо всех нужных улиц, словно Чонгук просто решил пересечь этой ночью все магистрали страны, покинуть навсегда Сеул. Но в конце концов машина начинает замедляться и замедляться, пока не останавливается окончательно в незнакомой части города. Чонгук долго сидит на месте, глаза смотрят куда-то в пустоту. В голове вертятся сотни мыслей. Он не сомневается в том, что собирается делать, не боится, но медлит. Как будто хочет оттянуть момент. Отложить на потом. Тэхён ерзает на месте, смотрит на него с этой своей наивной, доверчивой улыбкой, такой яркий, такой красивый этой ночью, словно только что с полотна сошел, только лишь немножко сохранив в себе блеск масляных красок. Масло — живопись, полная света, играющая в полутонах, полутенях, полунамеках; Тэхён такой же сложный, непонятный и двусмысленный, и ни одно искусство ему не под стать, никакое направление не отразит его полностью. В нем переплетаются сотни эмоций и желаний, что аж уши закрыть охота и зажмуриться, чтобы не видеть, оно как кость, вставшая в горле, как четвертое блюдо в меню, которое не лезет в желудок, как противная боль в плече, которая, может, и не слишком сильная, но точно подбешивает. Тэхён бесполезное, ненужное ничто. — Чонгук? — вопросительно бормочет мальчик. — В чем дело? — Ни в чем, — тут же очнувшись, он отпускает руль и выходит из машины, открывает перед ним дверь — сама галантность. Тэхён выбирается наружу, утопает в снегу, держит его за руку. Внутри все трепещет, дрожит от восторга. Потому что Чонгук ему слабо улыбается, гладит нежно по щеке. Потому что все в нем говорит «да». Тэхён тает, пугается этого и все равно шагает навстречу. Антилопа, когда видит гепарда, тоже сама подходит к нему, пробегается совсем рядом, перед его мордой, провоцирует специально. Как будто хочет, чтобы ее поймали. Но она знает, когда нужно бежать. Тэхён не знает. Он обеими руками держит его ладонь, смотрит в небо, считает звезды. Ловит в памяти названия созвездий, путается в них, улыбается. Снежинки падают на его лицо; каждая его черта красива до невозможности, до ужаса. Чонгук идет рядом молча, тайно любуясь блеском светлых глаз, радостью, что в них светится. Тэхён чувствует себя самым счастливым человеком на свете. … маленький камешек под ботинком срывается вниз. Перед глазами разворачивается вид на город. Под ногами — каменный выступ, а ниже — десять метров пустоты. Обрыв. Ряд деревьев создает полукруг, в центре которого валуны и небольшая плоскость, за которой нет никаких ограждений, просто выход в воздух. Пропасть. Врата в тартар. — Красиво, да? — бормочет Чонгук, всматриваясь куда-то вдаль. Тэхён делает три шага вперед, останавливается у самого края обрыва, сдерживается, чтобы не посмотреть под ноги. Луна выходит из-за тучи и холодный свет водопадом льется вниз. Лучики играют на крышах домов, на тротуарах и городских башнях. Чонгук тихо-тихо приближается к нему сзади, осторожно протягивает к его спине свои руки. Сомнениям нет места. Пора уже завязывать. Подвести к логичной и понятной концовке, к завершению. Все очень, очень просто. Не будет крика, не будет свидетелей. Один толчок и все. Он избавится от всех своих проблем. — Чонгук, — тихо шепчет мальчик. — Чонгук… — Что? — Мне так хочется уметь летать. Прыгнуть и скользить по воздуху — как по льду. Понимаешь? Чтобы руки — как крылья… Чонгук кашляет, мысленно дает себе пощечину. Почему он стоит и слушает его? Если Тэхён так хочет лететь, так пусть летит. Вниз. Эти его глупости раздражают, бесят, откровенно выводят из себя: Тэхён не замечает ничего вокруг, не замечает пустоту у себя под ногами, живет в каких-то фантазиях, в иллюзорной любви. Чонгук презирает наивных людей; презирает тупость, ограниченность, слабость, которая так присуща людям, потому что она их и губит. Ни один человек, погибший от его рук, не хотел умирать, они кричали, сопротивлялись, боролись за жизнь. А Тэхён не борется. Глупый, бесполезный, никчемный. — Ты сошел с ума, — бормочет Чонгук и шагает к нему. Если что, он сможет вовремя оттолкнуться, Тэхён не утянет его с собой. Хорошо, что никто не знает, куда и с кем он уехал. К нему не будет никаких вопросов, а если все пройдет гладко, скоро он улетит из страны. — А мы поедем смотреть салют? Там, над рекой, под Новый год, в полночь. Пожалуйста! Я хочу посмотреть его вместе с тобой! В его голосе звучит такой искренний, детский восторг. Чонгук стискивает зубы. У Тэхёна глаза светятся; впереди — бескрайние возможности, бесконечная жизнь, тепло, уют, дом. Объятия. Чонгук для него в такое короткое время стал большим, чем просто слово в лексиконе, чем номер в списке контактов. Первые настоящие чувства кажутся неземными, они ярче, чем положено, словно легкое (или не очень) опьянение, они красивые и похожи на мимолетный всплеск эмоций, и каждому всегда кажется, что они особенные, что именно их история — что-то отдельно трогательное и нежное, очень ребяческое, что хочется сохранить надолго в светлых воспоминаниях. Тэхён парит над землей, ему хочется кричать о настоящем, о будущем, кружиться в воздухе вдвоем, потому что так нужно, чтобы его приняли и погладили по волосам, чтобы прошептали на ушко ласковые слова. — Обязательно поедем, — отвечает Чонгук. И протягивает руки к его плечам, оставляя минимальное расстояние. Но медлит. Он так много медлит. Почему? Тэхён разворачивается к нему неожиданно. Не ожидав увидеть его так близко, он вздрагивает, слегка переставляет ногу. Опасно близко к краю. Но, кажется, будто в нем совсем нет страха и подозрений тоже нет. Он заглядывает ему в глаза, преданно, покорно, тихо просит: — Обними меня. Чонгук застывает, словно его окатили водой, ведром ледяной воды; эта честность, эта открытость заживо режет, потому что нельзя, нельзя быть настолько глупым и безумным одновременно. Он спрашивает у самого себя, какого черта он ничего не делает. Руки опускаются, слегка подрагивают; Чонгука чутка тошнит уже от самого себя и собственных противоречивых желаний, нет, не потому, что он в лицо ему беспощадно врет, а потому, что слишком долго решается, ведь он привык действовать сразу. Но Тэхён стоит напротив него, смотрит прямо в глаза, ждет, а потом сам робко протягивает к нему руки. Неуверенно, будто в первый раз, будто они никогда друг к другу не прикасались. Чонгук ломается, его потряхивает, распирает от ужаса. Он недоверчиво смотрит на свои вспотевшие ладони, словно не может поверить, что действительно… не может. Не уверен. Он машинально обнимает его, Тэхён в этот раз сам тянется к его губам, срывает мимолетный поцелуй, осторожно делает шаг вперед, уводя их обоих от обрыва. Чонгук не слышит звуков; не слышит, что он ему говорит, все вокруг словно размывается от воды. Он не готов был к тому, что сам себя же предаст. Тэхён о чем-то смеется, улыбается кривой, яркой улыбкой. Луна окутывает его прозрачным одеялом, то синева, что где-то на границе с сиреневым, и мягкий свет потоками льется вокруг его тела, утягивая в водоворот. И последнее, последнее, что было в нем, тлеет, ради этой ночи, ради неправды, которую Чонгук говорит в ответ. Тэхён хочет прыгать, носиться, как ураган, по его, нет, теперь по их общему дому. Он каждый вечер теперь видит, как Чонгук спит, как тихо опускается и вздымается его грудь во сне. Видит, как он просыпается, как он недоволен по утрам и как раздражение сменяется спокойствием буквально через какие-то десять минут. Чонгук в период с шести до половины восьмого — самый настоящий подросток, который ничего не соображает, лишь глазами хлопает и огрызается; он, как оказалось, не любит музыку, только когда на улице минус десять готов что-либо включить, чтобы воздух в доме заполнился если не ароматом еды, то хотя бы звуками. У него в шкафу столько черных и серых футболок, что отличить их друг от друга можно только на ощупь. Тэхён больше не вызывает такси; оно ему не нужно. Снежинки липнут друг к другу на оконных стеклах: Чонгук варит кофе на двоих каждый божий день, и его молчаливое согласие, смирение, принятие становится самым важным в этом мире. Тэхён счастлив до громких криков из окна, до дрожи в пальчиках, до светящихся глаз. Впервые в жизни он точно знает, что не хочет умереть во сне. Впервые он любит этот мир, и мир любит его в ответ. Часы бьют три, четыре, шесть раз.