Неглект

Рифмы скорчились, почернели, упали пеплом на белый снег, мы стали слабыми, в самом деле, мы не способны на скорый бег, мы обманулись в своих надеждах — на землю рухнули облака, наверное, так исчезает нежность, так ночью в окнах вскипает тьма...

***

Ветер беспощадно разметал город в прах и пыль; разносил на мелкие кусочки январские будни. Тепло разливается по телу сладкой, тягучей патокой, когда по утрам они просыпаются рядышком, совсем близко, в одной постели. Тэхён настолько помешался, что видит в чужих действиях любовь, ответную, такую же сильную. Он путает понятия, да, возможно, заменяет одно на другое, потому что он ребенок и физически, и психологически — дисбаланс. Чонгук думает об Эрике Берне. Чонгук вспоминает основы трансакционного анализа. Чонгук ненавидел в школе трансакционный анализ, поскольку он давал ответы, правдивые, а оттого — болезненные. Чонгук знает, что неосознанно ведет себя с ним как родитель, причем как очень плохой родитель, знает, что эта связь носит ужасные черты инцеста, знает, что она гораздо разрушительнее, чем кажется на первый взгляд. Под гладкой поверхностью воды бурлит ворох комплексов и травм. Чонгук примеряет на их отношения все типичные игры и сценарии, пытаясь понять, что происходит. Они играют в «Если бы не ты», повышенный уровень сложности, ставки — жизнь. И осознание этого не радует совершенно, но Чонгук, хоть и чертов аналитик, все равно не способен сам себя за ручку из этой игры вывести. А Тэхён уж и подавно не пытается, ведь когда ты одновременно счастлив и на грани истощения, не хочется анализировать, думать, вообще ничего не хочется. Поэтому он делает то, что ему скажут. Чонгук скажет встать на колени, он станет на колени. Чонгук скажет раком, он встанет раком. Чонгук скажет молчать, и он замолчит… и будет рыдать беззвучно. И просить еще. И все равно, что ему хочется нежно и аккуратно, потому что чужой член слишком большой, чтобы можно было его так просто без подготовки принять внутрь, что каждое движение слишком болезненное, чтобы он мог стерпеть его без крика. Чонгук его рвет, преспокойно, даже с улыбкой. Рвет своей любовью. Чонгук берет так, как надо ему, когда надо ему и где надо ему. Тэхёна — не спрашивают. Чонгук берет ремень, когда хочет поиграть. Мышцы краснеют от быстрых, хлестких ударов. Тэхён стонет, уткнувшись лицом в подушку и лежа на животе; двигает бедрами, оттопыривает пятую точку, словно просится, словно хочет продолжения. Он плавится от простой порки, как масло в раскаленной печи, все тело горячее от желания, внизу живота что-то тянет болезненно. Чонгук бьет коротко, сильно и прямо по нужным местам, отбрасывает ремень в сторону, залезает на кровать, гладит растерзанную кожу, мнет распухшие ягодицы. Тэхён под ним ерзает от нетерпения, потому что возбуждение слишком сильное, потому что тело отзывается, бурно реагирует. Ему неловко, ведь такое не должно нравиться, но приятно очень, и все горячее и мокрое, а щеки горят от стыда. Чонгук его знает досконально, все изучил, за какие ниточки потянуть и в каких местах нажать. Он по пальцам может перечислить его самые чувствительные места — это плечи, зад, мочки ушей и ладони, точка чуть левее и ниже середины, на которую стоит лишь надавить и мальчик рассыпается в прах под ногами, как по взмаху волшебной палочки. Чонгук берет ремень, когда хочет поиграть. Когда он настроен серьезно, он берет нож. Чонгук хочет вырезать себе глаза, когда видит Тэхёна обнаженным, потому что мальчик умирает у него на глазах. От него осталось так мало, и то, что осталось, покрыто синяками, разноцветными, уродливыми, гадкими. На белой коже шрамы, которые Чонгук оставил, и те, что оставил сам Тэхён, совершенно не думая о том, что это навсегда. Чонгук чувствует, как горло что-то сдавливает кольцом, и ненавидит в такие моменты свой живот, потому что он поел и он сыт, в то время как Тэхён мучается от голода. Анорексия со свойственным ей изящным уродством заставляет организм пожирать собственные органы, потому что таково лицо этой болезни, таков ее почерк. От мышечной массы ничего не осталось; щеки впали, под глазами появились огромные мешки, а Тэхён все улыбается, жалко, нежно, преданно. Чонгук готов волосы на себе рвать, потому что Тэхён в этом не виноват. Он тащит его на кухню, почти бросает на стул, ставит перед ним миску с горячей лапшой. Тэхён, только что вышедший из душа в одном полотенце, удивленно на него смотрит. — Не вздумай отказаться, — угрожающе произносит Чонгук. — Возьми гребанную ложку. — Я не хочу есть, — отвечает Тэхён. Старая, заезженная фраза. Чонгук размахивается и влепляет ему пощечину. Щека краснеет, но мальчик все равно улыбается ему. У него давно что-то в теле не работает, рефлексы сломались, он дрожит и все равно смотрит в чужие глаза таким искренним и невинным взглядом, что Чонгук начинает себя ненавидеть. И очень хочет выбить из этого непослушного ребенка всю дурь, растерзать на кусочки, заставить что-то, наконец, с собой делать. — Пожалуйста, — рваным голосом бормочет он. Потому что больше ничего не остается. Потому что от ударов самому Чонгуку во сто раз хуже теперь. Глупый гепард, если не сжирает вовремя, рано или поздно проникается сочувствием к своей антилопе. На его языке — контрперенос. — Не надо. Не заставляй меня. Все равно ничего не выйдет. — Ты опять упадешь в обморок. — А ты будешь рядом. Чонгук молчит. И отходит назад. И отворачивается. Дверь в спальню закрывается с тихим щелчком. Чонгук сползает по стене, тяжело дышит, прикрывает руками лицо. Страх сковывает все тело от головы до пальчиков ног. Он не может побороть ее, эту проклятую черную тень, эту нездоровую часть чужой психики, которая уничтожает его изнутри, впервые он сталкивается с тем, что бессилен совершенно: нельзя насильно спасти человека, он должен захотеть этого сам, а Тэхён не хочет. Но хуже всего не это, хуже всего тупая боль в районе груди, хуже всего то, что что ему должно быть все равно, но почему-то нет. И рыдания вырываются наружу, словно река, что прорывает столетнюю плотину. Чонгук смотрит на свои мокрые ладони. В горле стоит ком, плечи невольно вздрагивают, трясутся. Он видит, прекрасно ведь все видит. Он знает, что такими темпами Тэхён не то что до весны, до конца января не доживет. Ослабнет окончательно на его руках, или, еще хуже — свихнется. Потому что тревожность доводит людей до края. Ее никто не замечает, не считает важной проблемой, не боится всерьез, вот только она все ближе и ближе подкрадывается, а потом малейшее дуновение ветра — и человек рассыпается. Чонгук знает, как это происходит. Он видел. Тэхён стучится в двери, зовет его, спрашивает, в чем дело. В ответ ему — молчание. Он ждет минуту, а потом нажимает на дверную ручку. — Уходи, — резко вскрикивает Чонгук и останавливает рукой открывающуюся дверь. — Чонгук, давай поговорим. — Проваливай! Оставь меня в покое! Пауза. А потом слышны удаляющиеся шаги. Тэхён уходит. Чонгук зажимает руками рот. Соль попадает в царапину на щеке и щиплет. Горячая влага на ладонях — давно забытое детское ощущение. Перед глазами все снова размазывается, расплывается в цветных разводах. Все, что он чувствует, это неправильно и ненужно, но от этого только тяжелее. Он запутался, запутался во всем, и больше всего он мечтает отмотать время на пару месяцев назад и никогда, черт побери, никогда не встречаться с ним. Чонгук больше не хочет ругаться, резать, кромсать на кусочки. Только не его; только не это полумертвое тело. Поток эмоций слишком для него сильных прорывается наружу, и он не задыхается, нет, только кости немножко выворачиваются наружу. Война с самим собой проиграна окончательно. Чонгук больше не хочет делать ему больно. Тэхён возвращается вниз один, весь дрожа от холода, с пульсирующей болью в районе лопатки, с высохшими дорожками на щеках. На столе стоит холодная лапша, которую он видеть не может и есть — тем более. Пальто, ботинки, шарф. На улице бушует зима, ласково-безжалостный мороз. Он возвращается спустя неделю к себе домой. Чонгук сам попросил его уйти. Чужие слова ранят. Тэхён улыбается криво, вымученно. У него дома — тишина, спокойствие, одиночество. За столом сидит она, его вечная спутница-тень, тревога, нелюбовь к самому себе, черная желчь. Тэхён смотрит на нее, не отрываясь. Он может сколько угодно ее ненавидеть, но она в нем живет, получается, отказаться от нее — все равно что пытаться раскаленными щипцами вырвать из себя себя самого. Тэхён без тревожности — никто: она его характер, его занятие, его суть. Вся его личность на ней построена. Тень кивает ему, скалится, шепчет. Тэхён отдается в ее руки.

***

И тогда их снова вызывают на допрос. — Лучше не отвечай им ничего, — пробормотал Намджун, как только вышел из помещения. — Мне это надоело. Предлагаю тебе отказаться от дачи показаний без адвоката. — Зачем все усложнять? — Тэхён тяжело вздохнул и поднялся с места. — Уголовный процесс — безжалостная штука. Слишком просто использовать твои же слова против тебя. — Мне нечего скрывать, Намджун. — Я знаю. Но им надо поставить кого-то перед суд. Думаешь, полиции так уж сильно хочется действительно во всем разобраться? Тэхён молча отвернулся от него и открыл перед собой дверь. Допросная — помещение с серыми стенами и запахом, как в офисе. Посередине — большой стол, три черных стула, бумаги, пластиковые стаканчики с водой, кружки с чаем, ручки, карандаши, над ним — экран. За столом — двое полицейских, один — помладше, в рубашке, второй — постарше, в пиджаке. Оба вымотались, но не дают усталости отразиться на лице. Тэхён молча сел напротив них и стал ждать. — Я включаю запись, — предупредил первый и нажал на кнопку. Раздался странный писк. — Начало допроса: тринадцать сорок пять, двадцать восьмое января две тысячи пятнадцатого года. На допросе присутствуют детектив-констебль Пак Со Хун и детектив-инспектор Кан Мин Хо. Тэхён вздохнул. Опять все по кругу, опять… одни и те же вопросы, одни и те же взгляды, все время в его словах пытаются найти нестыковки, но все бесполезно. Бесполезно. Они не найдут останки тела. Их давно уже нет. — Назовите свое полное имя, пожалуйста, — сказал второй. — Ким Тэхён. — Дата рождения. — Тридцатое декабря тысяча девятьсот девяносто пятого года. — Вам известно, почему вы здесь? — Да. Еще бы ему не было известно. Но давайте, повторите все это еще раз. Как будто это поможет. С каждой минутой ему все больше хотелось выбежать из помещения и никогда больше сюда не возвращаться. Атмосфера давила на психику, он отчетливо чувствовал неприязнь к себе, хоть полицейские и держались очень вежливо. Но это — пока. Методы допроса обычно включали в себя манипуляции, запугивание, подмену фактов, даже прямую ложь в глаза, все ради того, чтобы заставить человека сболтнуть лишнего. Давление выдерживали далеко не все. В числе излюбленных приемов — демонстрация документов, связанных с делом, ведь их всегда вроде бы немного больше, чем в действительности, обсуждение статей уголовного кодекса, разговор об уликах, которых может в реальности и не быть вообще. Разговорить человека легко, особенно если он уже с самого начала что-то утаивает. Презумпция невиновности здесь не работает, если дело довели до суда — значит, на то были причины. Дыма без огня не бывает. Проблемы начинались только в тот момент, когда подозреваемый не произносил ни слова. Или — когда он знал, что делает. — Двадцать первого декабря, ровно в тринадцать ноль пять в коридоре второго этажа в вашем доме на улице Ханчён-ро в районе Тондэмунгу господин Ким обнаружил следы крови, принадлежавшей одному из ваших общих друзей по имени Мин Юнги. Его семья сообщила об исчезновении на следующий день. Все это вам, без сомнения, прекрасно известно. — Да. — В таком случае вы наверняка знаете и о том, что с тех пор ваш друг так и не был найден. Ночь с двадцатого на двадцать первое число вы провели у себя дома? — Да. — Господин Мин был в вашем доме? — Да. — Кто еще присутствовал в доме тем вечером? — Никто. — Вы были вдвоем? Опять. Все та же песня. — Да. — Вы ушли спать. Во сколько? — Я не помню. — Постарайтесь вспомнить, это необходимо. — Я не могу вспомнить. — Это было до или после девяти? — После. — То есть, вы помните. — Нет. Точное время я не знаю. — Что было после этого? — Я поднялся в спальню и не выходил оттуда до утра. — Что делал в это время господин Мин? — Это мне неизвестно. — Вы не знаете, чем он занимался в вашем доме, неужели? Это вы пригласили его в гости? — Нет. Он сам пришел. — У него есть ключи от вашего дома? — Он пришел с Намджуном. — Ага. Когда? — Днем. Около трех. — Для вас это в порядке вещей? К вам часто приходят гости? — Постоянно. — Как насчет родственников? — Иногда приезжает двоюродная сестра вместе с родителями. — То есть, вы не бываете дома один? — Нет. Все время кто-то приходит, уходит... я привык. — Вернемся к тому вечеру. Вы легли сразу? — Да. — Вы писали сообщения кому-то? Может быть, звонили? Заходили в соцсети? — Нет. — Вы уверены? — Да. — О чем вы разговаривали до того, как уйти в спальню? — Не помню. — Вам придется вспомнить, это важно. Вы, случаем, не поругались? Может быть, поспорили о чем-то? Нам необходимо знать об этом. — Нет. — Он не говорил вам, что собирается с кем-то встретиться? — Нет. — У вас остаются люди на ночь? — Нет. Только когда... только когда я сам не ложусь. — То есть, вы не говорили ни о чем, ушли к себе и не выходили до утра, и вас не смущало присутствие в доме чужого человека. Вы знакомы всего пару месяцев, не так ли? — Да. И что с того? — Этой ночью происходило что-то необычное? Быть может, что-то показалось вам странным, но вы не уделили этому особого внимания? — Ничего не происходило. — И вы действительно не покидали помещение? — Нет. — Уж извините за назойливость, но есть у меня чувство, что вы от нас что-то скрываете, — мужчина откинулся на спинку стула, продолжая сверлить его внимательным взглядом. — Тебе тоже так кажется? — Несомненно, — отозвался младший детектив, отпивая кофе из большой, просто огромной кружки. — Не представляю себе, чтобы человек ни разу за ночь не вышел из тесной комнаты в течении целых четырнадцати часов. А в уборную? Или выпить воды? — У меня в комнате есть раковина, — холодно заметил Тэхён. — Не сомневаюсь. Итак, согласно вашим показаниям, вы закрылись в спальне. Вы заперли дверь на ключ? — Нет. — Как насчет входной двери? У кого есть ключи от нее? — У меня и у Намджуна. — Но она была заперта. — Да. — Замок не был взломан. Тэхён молча сжал ручку. И потянулся за бутылкой, принялся жадно пить. — Вы слышали ночью шум или звуки из коридора? — Нет. — Вы быстро засыпаете? — Обычно — нет, — помедлив, ответил он. — А в тот вечер? — вмешался инспектор, наклонившись вперед. — Тоже. — Почему господин Мин оставался в вашем доме? У него спросите, чуть не выплюнул Тэхён им в лицо. — Он часто так делал. — Не находите это странным? — спросил мужчина с улыбкой. — Невероятно тесная дружба. Он, если я не ошибаюсь, на пять лет вас старше? — Да. — Вы спали вместе? — Это не ваше дело! Инспектор удовлетворенно хмыкнул. Тэхён сжал в руках стаканчик из тонкого пластика. Вот, опять. — Ответьте на мой вопрос. — Нет. — Дружеские отношения? — Да. — Интересно. Чрезвычайно интересно. Итак, вы легли спать, и… когда вы проснулись? — Утром. — Что было потом? — Я уже отвечал на эти вопросы. — Нам надо убедиться, что вы еще не забыли вашу версию событий. — Я встал, когда в дверь постучались. — Ага. Кто постучал? — Намджун. — Он ваш… — Близкий друг. — Дайте глянуть... а, друг вашей семьи. Вашей тетки, если не ошибаюсь. Напомните, она сейчас... — В Пусане. — Да, да, верно. Кстати, мне сказали, что вы проходите курс психоанализа. — Уже нет. — Вам был поставлен диагноз? — Генерализованное тревожное расстройство. — Это все? — Да. — Вы прошли обследование в частной психиатрической клинике. Напомните, когда это было? — В конце весны. — Но вы отказались от лечения. — Да. — Почему? — Я счел это лишним. — Но вы все же наладили общение с… дайте посмотреть… о, господин Чон. Он вас лечил? — Вы прекрасно знаете, что он давно никого не лечит. — Вы не ответили на мой вопрос. — Нет. — Но вы проводили регулярные сеансы. Четыре раза в неделю, если не ошибаюсь. — Неформально. — Разумеется, разумеется. Многовато встреч для классической терапии, не находите? Четыре раза в неделю… каждый второй день. Очень часто. Какой характер носили эти встречи? — Мы просто… — Что? — Разговаривали. Детектив бросил взгляд на темное стекло. За ним — трое человек, для них невидимки. Свет из допросной проникал сквозь окно в соседнее помещение, позволяя видеть и полицейских, и подозреваемого. Плюс — камеры, записывающие устройства. Все как на ладони. Человек за стеклом придвинулся ближе. — Вас беспокоят ночные кошмары, Тэхён? — неожиданно спросил констебль. — Иногда. — Проблемы со сном? — Иногда. — Ваш психиатр ничего вам не сказал по этому поводу? — У меня нет психиатра. — Вы не ответили на вопрос. — Вы неправильно его поставили. — Мне кажется, вы немного заблуждаетесь относительно вашего положения в данный момент, — улыбнулся он. — Знаете, все, абсолютно все факты указывают на одно. Это весьма похоже на умышленное убийство, не находите? — Без комментариев, — пробормотал Тэхён. — Примечателен тот факт, что нет трупа. Ваш дом обыскали, но не обнаружили никаких следов тела. Что же надо такое сделать со взрослым человеком, чтобы он бесследно исчез? Кремировать? Закопать? Разделать на куски и распродать органы? Может быть, съесть? Тэхён вздрогнул, но не произнес ни слова. Детектив покачал головой и тяжело вздохнул. — Вы экономите электричество? — поинтересовался он. — Нет… — Но свет выключаете, когда уходите из дома. — Да. Конечно. — И на ночь перед сном? — Да. — То есть, в коридоре было темно, когда вы ложились? — Да. — Если бы под дверью была полоска света, вам бы это помешало заснуть? — Не думаю... но к чему вы клоните? — А клоню я к одному простому вопросу. Почему в коридоре утром горела лампа? Секундная пауза. — Не знаю. — Вы только что сказали нам, что свет был выключен. — Да. Когда я засыпал. И утром его тоже не было. — Не было, однако показания вашего друга расходятся с вашими. Позвольте уточнить: вы не включали лампу, так? — Нет, не включал. — Кто тогда это сделал? — Может, Юнги сам зажег свет. Я понятия не имею. Да и какая разница? — В таком случае, почему он его не выключил? — Я не знаю. — Я закончу за вас. Потому что его зарезали. Там, на месте. Он сжал в руках несчастную ручку, чуть не сломав ее. — И, стоит еще раз отметить, что ключи от дома были только у вас и у вашего друга. Выходит, вы видели его последним, а господин Ким нашел единственный след. Интересная картина, не находите? — Мне нечего сказать. — Вам известно, что следы крови были обнаружены на лестнице, в прихожей и рядом с входной дверью? Повисла тишина. Инспектор удовлетворенно хмыкнул, делая пометку в тетради. — Вывод прост. Тело, скорее всего, унесли из дома. Встает логичный вопрос: куда? — Мне откуда знать? — Подумайте. Если в доме, по вашим словам, кроме вас и убитого никого не было, какой вам смысл тащить тело на улицу? Даже ночью высока вероятность, что увидят. Как вариант — унести труп в машину и увезти, но, насколько нам известно, у вас нет машины. Верно? — Да. — Можно было разобраться с ним дома. Итак, что вы с ним сделали? — Вы допрашиваете меня как свидетеля или как подозреваемого? — Тэхён отодвинулся от стола, устало посмотрел на темное стекло, пытаясь разглядеть за ним очертания фигур. Про себя он надеялся, что все эти люди хором подавятся и задохнутся. — Вам это и так известно. — Тогда не обвиняйте меня в том, чего я не делал. — Я переформулирую. Допустим, вы убили человека. Что бы вы сделали с телом? Куда унесли? — Я понятия не имею. — Напомните, во сколько пришел господин Ким? — Я спал в это время. Не позднее часа. — А конкретно, по его словам — в двенадцать сорок. Можно узнать, с какой целью он приходил? — Он каждый день приходит. Ничего странного в этом нет. — Мы так не считаем. Знаете, если бы вы не отказывались сотрудничать, мы бы давно закрыли это дело, но вы почему-то продолжаете молчать. Поверьте, мы занимаемся этим уже не первый год. За это время учишься определять, когда человек лжет, а когда — нет. Язык тела, жесты, интонация, все в вас кричит о том, что вы недоговариваете. Вы не обманываете напрямую, это слишком рискованно, так ведь? Просто опускаете некоторые моменты. Почему, Тэхён? Какова причина? Он промолчал. Сердце билось, как сумасшедшее. Инспектор вздохнул, покачал головой. — Буду с вами откровенен. Я не считаю, что вы совершили преступление, однако все складывается не в вашу пользу. И если вы не заговорите — честно и без утайки — это дело повесят на вас. Знаете, сколько лет светит за убийство? Младший детектив бросил на коллегу обеспокоенный взгляд. — Поэтому я хочу, чтобы вы рассказали нам, что конкретно вы делали той ночью, когда и как вы легли, с кем вы общались, кто приходил, о чем вы говорили с вашим, как вы выражаетесь, другом, писали-ли вы кому-нибудь, звонил-ли кто-нибудь вам, все от начала и до конца, пока вы не заснули и не проснулись на следующий день. Нам нужно услышать все именно от вас, понимаете? Я уверен, что вы никого не трогали, но кто-то этой ночью определенно вошел в ваш дом и определенно что-то сделал. Как я сказал, дверь не взламывали, то есть, его впустили изнутри. Кого? Ради кого вы молчите? Он не успел ответить. Что-то запищало и механический голос назвал чужое имя. Инспектор поморщился, но сложил папки вместе и поднялся. — Допрос прерван в четырнадцать ноль девять. Но даже спустя шесть часов им так и не удалось ничего добиться.

***

Когда Чонгук настроен серьезно, он берет нож. Но с последнего такого раза прошло уже очень много времени. На хрупкой мальчишеской спине, прямо над позвоночником, остались маленькие крестики — последний штрих, который Чонгук оставил на чужом теле. И уже больше месяца он не прикасался к своим инструментам, не смотрел на них даже. Тэхён мог лишь догадываться, почему. Вот только одно Чонгук учесть так и не смог. Тэхён кричит и дергается, когда лезвие рассекает кожу на груди, когда холодный металл движется наверх, к ключице. Кровь хлещет из раны, кусочек отрезанной плоти держится лишь на тонкой кожице, загибается чуть-чуть, открывает мясо, соленый вкус во рту будоражит рецепторы. Тэхён заливается слезами. Он думал, что знает о боли все, но чем больше он любит этого человека, тем больше открывает перед собой совершенно новые, неизведанные грани. Лучше бы он этого не делал. Тэхён в такие моменты тысячу раз жалеет, что не закинулся вместо этого наркотиками, что не пытался хоть немного подправить собственные же мозги. Но если ему не сделает плохо кто-то другой, он сделает себе плохо сам. Потому что в глубине души он убежден: без ран его тело уродское. И совершенно не заслуживает любви. Боль парализует, не дает двинуться с места. На кухне так темно, что он даже не видит, сколько из него вытекло, но с его малокровием явно больше, чем необходимо. Он стискивает зубы, откладывает нож, пытается отдышаться, утихомирить боль. Дома никого нет; бесполезно ждать, что его кто-то спасет, он должен сам справиться со своими же проблемами. Тэхён откидывает голову назад, смотрит в посиневшее от холода окно. Из него все льется и льется; капля за каплей, его покидает жизнь. Будет так забавно, если однажды он ошибется в расчетах и по ошибке выпустит из себя слишком много, потому что умирать он совсем не хочет, нет. Тэхён не мечтает о смерти. Он просто танцует с ней вальс. Тэхён улыбается в пустоту, опирается головой о прикрытую дверцу шкафа, ждет, пока боль станет чуточку терпимее, и потом только тянется к телефону. Чонгук берет трубку сразу.