Что-то ещё
13 октября 2025 г., 19:01
За запотевшим стеклом ветер стенал неупокоенным призраком: свистел холодными порывами меж лип, обгладывая и без того голые ветви, промёрзшие стволы, редкие серые листья, покрытые инеем. Декабрьский мороз проникал на балкон, норовя утащить тебя с собой в пропасть ночи, в бездонный мрак, поглотивший все звуки, раннее издаваемые городом. Сейчас улицы хранили скорбное молчание, словно опасаясь обратить на себя немилость зимней стужи.
— Это неправильно, — сказал я, еле отдышавшись, когда мне удалось отпрянуть от губ Хэви хотя бы ненадолго и не быть за это вовлечённым в ещё более страстный поцелуй.
— Ты пытаешься убедить в этом меня или себя? — спросил он, огладив сверху вниз линии моей талии. Мы находились так близко, что, наверное, между нами не оставалось даже миллиметра расстояния.
Хэви чертовски хорошо умел задавать вопросы и выбирать выражения, несмотря на то, что в повседневном своём поведении напоминал примата. Может быть, на самом деле он никогда не был глуп. Я действительно плохо знал его, отчего совершенно не понимал, кто этот человек. Может быть, я просто никогда не присматривался к нему и не пытался понять. В любом случае, это было не тем, о чём сейчас стоило беспокоиться. Мы по-прежнему оставались братьями. И всё, что происходило между нами, тоже по-прежнему было неправильно. Но до кого я всё-таки хотел достучаться: до Хэви, пытаясь навязать ему несуществующее, или до себя, пытаясь отрицать очевидное?
Я заглянул в его глаза, таящие в своих зрачках истины мира, и попытался отыскать там подсказки. И чем дольше я скитался в дремучем, вечнозелёном лесу, тем больше терялся среди проскальзывающих между стволов вековых елей воспоминаниях: запах проклятого «Олд Спайса», остывший кофе на дне кружки со сколотым краем, барабанная дрожь дождя по стеклу, грёбанный порнофильм на экране ноутбука, привкус «Malboro» на языке и губы «брата» на моих губах.
— Два месяца назад школа заняла второе место на региональных соревнованиях по баскетболу, — отчеканил я.
— М? — Хэви удивлённо вскинул бровь. — И что?
— Два месяца назад Суслика не было на занятиях целую неделю, потому что их команда уехала на соревнования.
Он старался оставаться серьёзным и сосредоточенным, но в это же время набрал воздуха в лёгкие как можно больше и пытался не дышать, как будто это действие могло сделать его невидимым. Он не бегал глазами, не зная, куда же приткнуться, и мне было дозволено видеть в них всё. На его щеках ярко пылали пощёчины совести, и Хэви, чувствуя, как у него горит лицо, всё же отвернулся, пытаясь скрыть предательский румянец прядями волос. Я поднял руку, желая убрать кудрявый локон ему за ухо.
Три стука по стеклу.
— Хэв! Ау-у! Ты чего там стоишь один? Ди не с тобой?
За плотным узором штор нельзя был разглядеть, как я, скрытый крепкой и сильной спиной «брата», выпал в осадок, уставившись в никуда глазами по пять копеек.
— Хэв, ты в порядке? — она дёрнула ручку со своей стороны, но дверь не отворилась.
— На колени, — шёпотом скомандовал Хэви.
— Хэви, ты ебанулся?! — зашипел на него я, когда тяжёлая рука опустилась на мою макушку и надавила вниз.
— Ползи, блять, отсюда! — он легонько подпнул меня ногой в другую сторону, где крайне удачно располагался шкаф, наполовину забитый стеклянными банками объёмом в полтора литра и какими-то тряпками.
Как бы абсурдно то ни звучало, Хэви был прав: если бы мы решили просто отойти друг от друга, то у Лиф возникло бы много ненужных вопросов касательно того, чем мы занимались в такой позе незадолго до её прихода. Фонарь за окном, ставший ночным свидетелем нашего грехопадения, заливал ярким светом всю улицу, поэтому наши тени на занавесках более, чем достаточно были бы заметны и отчётливо видны для глаз смотрящего по ту сторону двери. Единственным разумным решением оставалось проползти снизу, слившись с тенью Хэви и не отбрасывая свою.
Ползком добравшись до шкафа, я тихо открыл дверцу, подвинул гладильную доску внутри деревянной коробки к стенке и закрылся изнутри, стараясь замереть и раствориться в обстановке. Дёрнулась ручка. Пронёсся ветерок, принеся с собой прежние музыку, крики, смех, голоса присутствующих. Дверь закрылась.
— Ди здесь нет. Я один. Со мной всё в порядке. Я один.
«Идиот» — подумал я, чуть не рассмеявшись. Ответы Хэви были настолько напряжёнными и быстрыми, словно он заучил этот текст до дыр, прежде чем его произнести; да ещё и повторил зачем-то два раза.
— Ты так подрос! Я тебя даже и не узнала бы, если бы мне не сказали, что ты пошёл на балкон. Правда, конечно, мне сказали, что Ди тоже здесь. Это так странно, знаешь… Он говорил, что хотел бы остаться дома. Им, наверное, показалось.
— Конечно! Моча в голову ударила!
Лиф действительно писала мне сегодня, чтобы прийти сюда вместе. Но я отказал ей, сославшись на то, что устал. На самом деле мне хотелось остаться дома только из-за того, что мы с Хэви впервые поговорили после того, как не общались два месяца, и мне было интересно узнать, случится ли что-то ещё после нашего разговора на кухне. Я рассчитывал на какое-нибудь короткое, незначительное взаимодействие, которое ну никак уж точно не должно было приобретать романтический оттенок и развивать дальше то, что началось вечером тринадцатого октября. Я хотел бороться со злом, а не примкнуть к нему. Хотя, если быть честным, Хэви лишь вовремя подхватывал цепочку необратимых событий, начало которых были спровоцированы мной — я и есть то самое зло, с которым надо было бороться.
«Так появился он — Тайлер Дерден».
Короче говоря, планы поменялись, и я не стал говорить Лиф о том, что всё-таки намерился прийти, потому что мне бы всё равно не было бы до неё дела. Я должен был следить за Хэви, вовремя остановить его и отвести домой. А что в итоге? Напился сам и поддался напору этого невыносимого придурка. И здесь, выходит, я тоже вселенское зло, с которым должен был отчаянно бороться.«Мы один человек?».
Тьфу ты. Но, честно говоря, я жалел. Я жалел, что не сказал ей, что приду. Если бы она знала, то мы бы, с наибольшей вероятностью, проводили бы время вместе за выпивкой. Я бы расслабился и забыть забыл про «брата». Уже потом, когда все бы стали расходиться, я бы нашёл его и мы бы отправились домой. Сцены на балконе бы не случилось. Я бы не чувствовал себя мудаком. Наша и без того безнадёжная ситуация, которая вот вроде бы только стала налаживаться, не пришла бы в ещё более абсурдное и безвыходное положение. Может быть, ещё не поздно одуматься, перестать играть в молчанку и поговорить обо всём как есть, апеллируя лишь сухими, голыми фактами? Я был уверен в том, что стерплю, проглочу и осилю всё, с чем столкнусь; заставлю себя не думать, забыть, игнорировать. Я не хотел, но мог. Вопрос всегда состоит только в том, не хочешь ты или не можешь? — А я уже решила, что вы наконец поладили и даже пришли вместе. — А разве мы не ладили? — Ну-у… Я с трудом могу назвать ваши отношения дружными. Да наши отношения в целом с трудом можно как-либо охарактеризовать! Особенно теперь, когда от, грубо говоря, рукоприкладству мы пришли к жопоприхуйству. — Почему это? — Слушай, я расскажу это, но только по секрету, лады? Ди не должен ничего знать. Будет круто, если после этого вы сможете найти общий язык. «Ди не должен ничего знать…» — мысленно передразнил я, скривив лицо в идиотском выражении, — «Это по секрету… Ну рассказывай, подруга! Знала бы ты, как здорово мы из без тебя этот твой общий язык нашли». Я услышал, как щёлкнула зажигалка. Обонятельные рецепторы почувствовали резкий запах тлеющего табака. Мне хотелось верить, что дымок сквозь щель меж дверок шкафа исходил не от подожжённой сигареты, вытащенной из оставленной мной на подоконнике пачки. — Ди тебя совсем не ненавидит, просто он имеет некоторые проблемы с выражением того, что чувствует. — О! — протянул Хэви. Готов поспорить, что в этот момент он, вскинув бровями, деловито закатил глаза, — Это точно. — Да-да, вот и я о чём! Ему намного легче, наверное, стать кандидатом наук или учёным, чем нормально объяснить то, что он думает. Он сам себе на уме. А вообще, понимаешь, Ди такой… Травмированный парень. Прикусив язык, я бросился к Богу в ноги с молитвами о том, чтобы эта женщина закрыла свой рот. — При всём моём уважении, конечно, но ваши родители его в детстве нормально так в очко поёбывали. Ну, с оценками там, олимпиадами, ВПРами всякими. Ну, вот у него на этом фоне, наверное, менталка и засвистела. Он говорил, что всё лето напролёт раньше за книжками сидел, заучивался, чтобы от отца нагоняй не получить. В нормальном смысле! Ай-й, короче, ругали его сильно, понимаешь? Ну а потом, как бы, ты в школу пошёл… Лишь чёрту известно, что за неведомые силы держали меня и отговаривали от того, чтобы не выругаться вслух и не выдать не то, чтобы даже своё местоположение, а присутствие. Я никогда не хотел и не думал ударить женщину, но сейчас мои руки чесались. — … С тобой как-то по-божески было, а Ди на этом, выходит, говна поел. Ну, типа, это нечестно, чувак. Нет! Я виню не тебя! Ни в коем случае! Я думаю, что проблема не в тебе, а в том, что ваши родители, при всём моём уважении, обошлись очень неправильно, знаешь. Ну вот… Потом его вообще с тобой ещё нянчиться заставили. А он в твоём возрасте уже тогда самостоятельный парень был: уборки делал, еду готовил, в магазин… Больше не имея сил терпеть, я, зажмурившись, закрыл свои уши ладонями, не желая более слышать всё, что говорила Лиф. Однако, к несчастью, даже так её слова долбили мне прямо в мозг, словно судья, выносящий приговор особо опасному преступнику. -… Он по малолетке уже выпивать начал, курить. Такое. И ведь это ещё при условии того, что его отец контрил всё время: чтоб ни капли в рот, как говорится, ни сантиметра в жопу. С каплей в рот родители уж точно недоглядели, это точно. Было бы здорово, если грозящий сантиметр в жопу они тоже не лицезрели. -… Ну, короче, хуёво ему. Очень. Как мило и лирично. — Он меня, хочешь сказать, ненавидит? — Да-а-а не-е-ет, я не об этом. Он тебя не ненавидит. Его просто разбалтывать надо, понимаешь. До-о-олго разбалтывать! Свиду и не скажешь, но он на самом деле очень разговорчивый и не такой уж и душнила, как кажется. Я не знаю, что он о тебе думает, но точно знаю, что он тебя не ненавидит, даже если всё время ругается и открещивается от тебя. Ему привычно быть одному, так как иное ему неизвестно и в своё время не было дозволено. «Молодец, Лиф. Ты разболтала, что я доверил тебе по секрету» — корил я себя за то, что выложил ей это всё однажды ночью на этом же самом ебанном балконе. Она мне нравилась. Это правда. Иногда моё желание проводить с ней больше времени и узнать её лучше доходило до фанатизма, за что мне было ужасно стыдно спустя время. Нам нравилось одно и то же, мы разделяли общие ценности и позиции, нам почти никогда не было не о чем друг с другом поговорить. И, стоит быть честным, она действительно была очень красивой! Очень! Мне нравились её стиль и макияж. Однажды она даже накрасила меня, как себя, когда мы собирались на тусовку. И на этой же тусовке я спьяну рассказал ей обо всём, что только мог; и про свои чувства я рассказал тоже.«Чува-ак! Ты мне тоже очень нравишься! Я тебя, скажем так, даже люблю! Но, знаешь… Если бы мы играли в камень-ножницы-бумагу, то я бы точно продула… Понимаешь… Я бы могла выкидывать только ножницы, хах».
Лиф была лесбиянкой. И я, разумеется, в это её утверждение не верил. Дело было не в том, что я находился в отрицании и не мог принять факт того, что ни о каких отношениях между нами речи быть и не может. Дело было в том, что я знал, что она соврала. Никогда раньше она даже не давала повода думать или намёка о том, что ей нравятся девушки. Она визжала, когда на мониторе появлялся Леон, а не Ада Вонг. Ей нравился Кадзи, а не Мисато Кацураги. И в «Сумерках» она выбирала Джейкоба, а не Эдварда. Она смотрела все серии «Боку но пико», шарила за «Рыцаря-вампира», имела все тома «Благословления небожителей» и писала фанфики по Драмионе. Более важно то, что она играла в ту же самую китайскую донатную помойку, что и Хэви. И на её аккаунте красовались не кошко-жёны, милфы и, как она выражалась, «слэй-гёрл». Нет! Вот они, справа налево: Тарталья, Итто, Ризли, Ифа. В отряде Лиф не было места не то, чтобы ни одной женщине — какая-то тумбочка не удостаивалась бегать по миру; она играла только за этих четырёх шифонеров. Она отшила меня, сделала это самым глупым и низким способом. Зачем же надо было врать, когда можно было ответить, как есть: «Ди, ты не в моём вкусе». Или: «Ди, я сейчас не хочу отношений». Я не знаю, что говорят люди в таких случаях, потому что признавался в симпатии лишь раз в жизни. И следующего раза мне более не хотелось. После её «признания» я перевёл тему на вымышленную ей же «ориентацию» и сделал вид, что её отказ не задел меня. С тех пор мы стали общаться и видеться значительно реже, по большей части по моей инициативе, если так можно выразиться. Я больше не испытывал к ней былых доверия и восторга, а моя симпатия зачахла спустя неделю с той ночи. Но заканчивать общение насовсем я тоже не спешил. Может быть, я боялся остаться один? У меня не было друзей, кроме Лиф. Но разве не лучше ли быть одному, чем с кем попало? Время от времени моя подруга напоминала о себе предложениями прогуляться, поболтать по телефону или пойти вместе на тусовку. Но каждый раз я находил оправдание, которым чаще всего выступал Хэви. И как мне оправдываться теперь, когда она прямо сейчас курит с ним на балконе во время попойки? Что мне ответить, когда она напишет снова в следующий раз? — Всё понятно. Ди не рассказывал мне об этом. Мне казалось, что он уже родился ёбанным Джимми Нейтроном. Сейчас Хэви говорил очень убедительно и уверенно. -… Я всегда думал, что он ненавидит меня, но никогда не решался спросить напрямую о том, что он на самом деле чувствует. Артист! — … А вообще ты права: любим же мы языками сцепиться, да. Ну, ты знаешь: быть братьями — дело такое. Ага. Семейное, как говорится. Шутник проклятый. Они болтали ещё какое-то время, пока Хэви тактично не сообщил Лиф о том, что хотел бы побыть немного один, якобы ему надо совершить какой-то очень важный звонок. Как только дверь захлопнулась дважды — на балконе и в спальне — я медленно открыл дверцу шкафа, не торопясь выходить. — Фантазёрка, — прокомментировал я, стараясь не кривить лицо от злости. — Разве? — задал вопрос Хэви, не оборачиваясь ко мне. — А мне кажется, что всё действительно так и есть. — Она утрировала и преувеличила — забудь. Мало ли, что она там сказала. Я тоже придумывать умею. Хэви бросил на меня недоверчивый взгляд. Его лицо не выражало ровным счётом ничего: ни интереса, ни сомнений, ни удивления. Почему-то сейчас зрительный контакт мне удавалось не прерывать куда тяжелее, чем минут так десять назад. Неестественно было то, что мы пытались вести себя естественно. Лиф наговорила много лишнего, но даже это было сейчас не так важно, как-то, что происходило на этом же проклятом балконе буквально пятнадцать минут назад. Я не знал, с чего начать и что сказать. В этой жизни мне были ненавистны только три вещи: уязвимость, неизвестность и фрустрация. А сейчас эти три вещи собрались в комбо, словно сговорившись, и убеждали меня закрыться в шкафу обратно, поддавшись панике. События, которые последуют после сегодняшней ночи, зависели теперь уже не только от меня, но и от Хэви в том числе. Одному лишь Богу было известно, что теперь следовало делать, чтобы выбраться из этого дерьма с минимальными последствиями. Я не мог ничего предпринять сходу. Трезвость ума не спешила вернуться ко мне, поэтому картинка в глазах по-прежнему была словно написанной маслом. — Поговорим? — Не здесь. Я вышел первым, оглядываясь в темноте по сторонам так, как будто сделал что-то невероятно ужасное и теперь хотел незаметно улизнуть — вынес технику, например. Быстро передвигаясь в тени на носочках, мне удалось прошмыгнуть в прихожую, столкнув плечом пару ребят, притаившихся в углах коридора. Я схватил куртку, берцы и босиком выскочил на лестничную площадку. Спустя пару минут вслед за мной так же босым вышел и Хэви с бутылкой «чего-то» в руках. На шатающихся ногах он отошёл от двери и слишком громко её захлопнул. — Это не я, это сквозняк! — Да мне-то что, не моя же дверь… Не на меня же заявление накатают за порчу имущества… Рыжий тщетно пытался натянуть на ступню ботинок, прыгая на одной ноге. Услышав сказанное мной, он едва не свалился. — Че?! — пискнул «брат», — Да всё нормально, она не сломана, смотри! — я дёрнул его за шнурки на вороте худи и потащил за собой вниз. — Придурок. На лестничных пролётах царил полумрак, где лишь слабый свет лампочек, качающихся на синих проводах, бросал тени на стены с облупившейся зелёной краской и почти стёршимися номерами этажей. Они мелькали перед глазами в порядке убывания по мере того, как глухие стуки подошв об бетонные ступеньки отсчитывали всё больше и больше шагов. Заваренные мусоропроводы в тёмных углах лестничных пролётов нехотя провожали нас хищными глазами, устремлёнными в спины — зеркалами и стёклами, сваленными друг на друга и прислонёнными к загрузочным клапанам. Перепрыгнув последние две ступеньки, я влетел в тамбур первый, нажал кнопку и толкнул тяжёлую дверь. Декабрьская ночь обняла меня каруселью снежинок, парящих в пронизанном морозом воздухе. Я ощущал, как стужа щипала кожу, докрасна царапая мне лицо, превращала в пар каждый мой выдох и заполняла лёгкие холодным воздухом. На улице властвовала гробовая тишина; мертвенная и великая. «Шурх-шурх-шурх» — скрипел снежный покров под нашими с Хэви ногами. Я любил зиму. Просыпаешься — темно. Идёшь в школу — темно. Возвращаешься домой –темно. Ложишься спать — всё ещё темно! Я не был фанатом солнечного света, потому что для меня он автоматически ассоциировался с дневной суетой, чередой утомительных дел, разговоров, ожиданий. Мрак создавал в моём восприятии иллюзию неприкасаемости. Я не чувствовал хода времени, потому что тьма за окном убеждала меня, что спешить некуда. Зимой отец не заставлял меня прорешивать рабочие тетради на каникулах. Зимой маленький Хэви надолго уезжал к Чесу. Зимой палящее солнце не било по стеклу, повышая температуру комнаты до значений, приемлемых, скорее, для бани. Зимой можно было носить классные свитера и худи, не вылезая из них днями. Зимой мне нравилось выбираться на редкие прогулки: снежинки бьют по лицу и путаются в ресницах, в наушниках играет любимый плейлист, пока ты бредёшь во тьме по сугробам куда-то в чёрную мглу, время от времени освещаемую высокими одинокими фонарями. Зимой я всегда валялся недельку с температурой — хронический тонзиллит нередко настигал меня в это время года. Мы брели сквозь дворы под пристальным надзором великанов-многоэтажек. Они пугливо обращали к нам свои глаза-окошки, словно боялись выдать своё присутствие светом по ту сторону стёкол. Но стыдливый, даже страшащийся взгляд панелек никогда меня не отталкивал. Я всем сердцем любил родные дворы своего города. Я любил их утреннюю дрёму, я любил их дневной гомон, я любил их вечерний шепоток, и я любил их ночное безмолвие. Вот за этой трансформаторной будкой я выкурил свою первую сигарету. На этой лавочке я дискутировал о эвтаназии, перерождении и прочей ерунде с давешним другом. А вон той качелей мне в юношестве зарядили в нос. На врытых в землю шинах я однажды допрыгался и упал, разодрав колени до мяса; девочка, которая мне нравилась, приложила к ранкам подорожник. На этом дереве мы с дворовыми ребятами построили шалаш из мусора, что притащили с помойки — на следующий день домика не оказалось. Чем младше я был в собственных воспоминаниях, тем больше они для меня значили. В детстве у меня не было возможности часто гулять, как и не было друзей. Я водился с теми, кто был во дворе, и нередко больше не играл с ними после того, как наступало время расходиться по домам. Я ценил обрывки «детства». Не было интернета, не было телефонов — были только помойка, деревья, песочница, палка, крапива и ты. Большего для счастья не требовалось. Удивительно то, что однажды вы все выходите поиграть во двор последний раз, но никто из вас об этом даже и не догадывается. Хэви считал, что целью моих ночных вылазок были тусовки, Лиф или обычные посиделки в компаниях. Он заблуждался. Я приходил сюда — в мою мрачную, забитую, унылую обитель, многоэтажную серую клетку. Я мог часами слушать музыку, курить, сидя на холодной лавочке, и смотреть в глаза-окошки, размышляя о том, сколько историй в себе хранили деревянные и пластиковые рамы. Иногда я снимал наушники, опускал веки, задрав голову кверху, и слушал тишину родных мест, желая слиться с ними; потерять и найти себя в вечном бетонном молчании. Тени деревьев вытягивались, словно длинные когти, скребущие по небу. Разбитая горка, ржавая и измятая, выглядела как изломанный зуб, торчащий из-под промёрзшей земли ни к месту, будто появление его было абсолютно случайным, неестественным для окружения. Старые качели, скрипя и гремя, качались сами по себе, словно кто-то невидимый толкал их из темноты, как бы приглашая. Ветер шептал сквозь проржавевшие цепи, создавая зловещие звуки, похожие на шепот. Минуя детскую площадку, я остановился и упал на скамейку, исписанную вдоль и поперёк чёрным перманентным маркером. Хэви опустился рядом со мной, почти вплотную расположившись в развязной позе. Никто из нас не стремился заговорить первым. Я поднял голову вверх, уставившись в угольный купол неба. Снежинки били в глаза, залетали в нос и били по щекам, опадая с кожи безжизненными каплями воды. Я провёл в рефлексии около минуты. Хэви всё это время разглядывал крыши домов, будто пришёл сюда говорить с ними, а не со мной. Может быть они действительно вели беседу? Телепатически, невербально. Я засунул руку в порванный карман куртки, пошарился среди кучи вещей и наконец выудил пачку сигарет. Всё так же молча я открыл картонную коробочку и протянул её Хэви. Он, отчего-то улыбнувшись, вытащил одну сигарету вместе с зажигалкой, после чего забрал упаковку и положил её в карман. Пальцы с покрасневшими костяшками зажали сигарету меж губ, подожгли; рыжий сделал пару затяжек и протянул курево мне. Я неловко принял предмет из его рук, поймав неловкое прикосновение, отчего мой и без того яркий румянец на мочках ушей ещё больше налился горячей кровью. — Ну… Так что там с Сусликом? — спросил я, натянув капюшон зипки практически на лоб. — Разве не очевидно, что не было никакого Суслика? — Хэви выхватил сигарету из моих рук стоило мне только вдохнуть в себя табачный дым. — Ты ведь уже всё понял — зачем спрашиваешь? Ты хочешь объяснений? — Я не знаю. И я действительно не знал то, о чём хотел бы поговорить или узнать — это пугало меня. Раньше мне казалось, что я действительно ёбанный всезнайка, который умеет правильно задавать вопросы и давать чёткие ответы хотя бы самому себе. Куда же растерялись мои навыки теперь? Я трясся то ли от мороза, то ли от страха. Раньше я только то и делал, что кричал, ворчал и обзывался на Хэви, ошибочно считая, что его уровень развития застрял где-то в возрасте лет двенадцати. Так почему же сейчас смелость покинула меня, уступив место желанию позволить брату взять инициативу и ответственность на себя? Или то лишь спутанный, невнятный голос пьяного разума? Я больше не контролировал ни ситуацию, ни «брата», ни себя. Трезвость медлила. Я терялся. — Чувак, я искал предлог. Да, я не настолько умный и аккуратный, чтобы придумать план получше, но признай, что это было неплохо. Моя маленькая ложь прожила целых два месяца, — он протянул мне сигарету, но почему-то я не спешил взять её, вместо этого накрыв кисть Хэви своими пальцами. Я неосознанно задержал дыхание и замер, не решаясь встретиться со взглядом зелёных глаз, бегающих по моей фигуре то ли в ожидании чего-то волнительного, то ли в поисках ответа на немой вопрос, повисший в табачном дыме. Я не понимал, отчего так кружилась голова и сводило живот. Слова застряли в пересохшем горле и отказывались срываться с губ. Я не убирал пальцы с руки Хэви. Его кожа была тёплой и мягкой, как будто она не знала изнурительных тренировок и безжалостных драк. Что-то внутри кричало в рупор о неправильности моего жеста. — Почему? Не важно, кто собрал остатки воли: алкоголь, страх или требовательный взор зелёных, словно бор, глаз. Я поднял голову и вцепился взглядом в конопатое лицо, изо всех сил стараясь не паниковать и не отворачиваться. Что-то ещё. Он сказал что-то ещё. Он сказал это легко, почти не шевеля искусанными губами. Он сказал это без секунды раздумий и промедления: разбуди его средь ночи, и он ответит так же уверенно и быстро. Он сказал это серьёзно. Он сказал это так, будто говорил мне это раннее уже тысячи, а, может, и миллионы раз. Он сказал это, едва улыбнувшись уголками рта. Он сказал это, будто то было само собой разумеющимся. Он сказал это искренне. — Потому что я люблю тебя. Что-то ещё. Он сказал что-то ещё. Я не слышал ничего из того, что он говорил потом. В ушах стоял гул, звон, вой ветра? Меня оглушило, как будто я был контуженным. Всё, что мне оставалось — сверлить взглядом в пустоту сквозь него. Мне казалось, что я провалился в другую реальность, телом оставаясь на этой же самой скамейке. Время от времени моё сознание вырывали из ступора обрывками фраз, что мой мозг воспринимал либо на другом неизвестном миру новом языке, либо никак. -… Ну, вот как-то так, — закончил монолог Хэви, зарывшись пальцами в рыжую копну волос на затылке. — Почему? — «Почему» что? Почему он так поступил? Я не знаю, чел. Мне не с кем это обсудить, кроме как с тобой. Мне кажется, что никто не должен знать о том, что я и, выходит, ты знаем. — Нет, я не об этом. Ты сказал, что любишь меня, — я отчего-то боялся. Боялся так сильно, что казалось, будто умру в следующую же секунду. Никогда мне не было так страшно, как сейчас. Я боялся? — Я люблю тебя. А за что меня, собственно, любить-то? И как меня вообще любить? Как брата?! Увольте! Мне смело можно было вручить очередные золотую медаль и почётную грамоту в номинации «Самый худший брат в мире». Или как личность? Тоже мимо! Я не мог отличиться ничем, кроме обширных знаний, чаще наделяющих мою персону статусом душнилы, и смазливой внешностью, когда не перевешивала на чаше весов с первым. Может быть, как объект симпатии? Я ненавидел Хэви практически всю свою жизнь и почти каждый день предоставлял ему поводы для того, чтобы однажды ночью перекрыть мне доступ к кислороду подушкой. Мне никогда не выпадала возможность попросить у него прощения за все грубые слова и несправедливые действия с моей стороны (или я просто не хотел потому, что боялся?). О чём может вообще идти речь, если когда-то меня посещали мысли о том, что лучше бы Хэви исчез из моей жизни раз и навсегда бесследно. Я не отличался исключительными внешними данными. Я мыл голову «кудрявым методом», наносил кучи средств и тратил уйму времени, чтобы пористые волосы стали хотя бы на долю похожими на кудри. В противном случае мои космы в своём естественном виде больше напоминали гнездо или мочалку. Я пытался скрыть консиллерами, тональными кремами и пудрами веснушки, что крайне неуместно и глупо выглядели на моём лице. У мамы и Хэви такая особенность кожи шла в комплекте по праву цвета волос! А в моём случае генетика или решила пошутить, или решила насолить авансом за всё то, что я сделаю после рождения «брата». Я не имел никакого рельефа тела. Оно определённо было маскулинным, но едва ли привлекательным. Я всегда говорил, что не считаю нужным для себя иметь мышечную массу и заниматься спортом. На самом деле мне было лень совершать какие-либо усилия для того, чтобы с гордостью любоваться собой в отражении и гордо носить в жару майки (ещё одна причина ненавидеть лето). Как-то раз я скачал себе пару приложений для занятий спортом, думая, что спустя дней так тридцать смогу утереть нос Хэви. В результате меня хватило ровно на десять отжиманий — то была лишь разминка. Придя в себя спустя минут пять, я встал, чтобы выполнить вертикальную планку, но, как оказалось, мой организм был готов разве что к горизонтальной. На спине. Постуральная гипотензия — коварная штука. Хотя, может, я свалился из-за низкого содержания железа в крови. Короче говоря, я продолжал всем отвечать, что качаюсь исключительно в интеллектуальном плане и горжусь этим. Я совершенно не принимал свою физиономию без макияжа. Во мне не было никаких акцентов от слова совсем; лицо было тусклым и попросту терялось. Вкупе с бледностью кожи мой образ напоминал призрака. Нет, не этого сексуального драматика, что погиб пару веков назад во имя любви! Совсем наоборот. Я был похож на тощее, прозрачное, измученное, но убожество, что часто в играх предстаёт духом ванной комнаты. Всё, что мне оставалось: чёрные тени, карандаш для контуринга и чёрная тушь. Это делало меня смазливым, но ещё делало и несчастным. Я не знал, как мне выжить среди людей. Мне было жизненно необходимо говорить с каждым медленно, растягивая слова, чтобы за это время придумать продолжение фразы так, чтобы это звучало убедительно, достаточно разумно и, наверное, безразлично. Иногда случалось просчитывать все шаги наперёд, представляя в голове разговоры, которым только предстояло произойти. Не было ни дня, чтобы я говорил не подумав прежде. Люди бывают разными: в большинстве своём они злые, злорадные, безэмпатичные и глупые. Я точно знал это. Упомяни в разговоре хотя бы малость свои позиции, правды, интересы, предпочтения, цели или мнения — это станет твоей болевой точкой, на которую будут давить все, кому не лень, всякий раз, когда у этого появится выгода. Мне надо было быть достаточно умным, индифферентным, догадливым и осторожным, чтобы никому не позволить коснуться моей тонкой душевной организации. Я выстроил стены, отделяющие меня от людей. И стенами стало моё альтер эго: безразличное, неприступное, безынтересное, бесчувственное и чёрствое. Неуязвимое. Может, на самом деле настоящим мной был этот угрюмый и надменный парень, а тот, что по ту сторону палисада — потерянный, бессильный, нервный и напуганный — был никем иным, как выдумкой? Я так долго игнорировал в себе себя, что не мог совершенно точно определить, какая из моих версий вообще была мной. Но мне ничего больше не оставалось. Я боялся утонуть в своей паранойе, поэтому выбирал погрязнуть в одиночестве. Я чувствовал себя несчастным и разобщённым даже рядом с Лиф, ставшей моим первым настоящим другом, потому что так и не смог позволить себе расслабиться, довериться и вести себя естественно рядом с ней. Внутренний мизантроп лупил меня по затылку, подгоняя ставшую комом в горле ипохондрию ближе к кадыку. Я до одури боялся позволить кому-то меня узнать, потому что мне было известно, что на самом деле моя личность ни представляет из себя ровным счётом ничего. Залог счастья в том, чтобы быть, а не казаться. Однако, мне это было недоступно. Настоящего «меня» не за что любить. — Больше не говори так, — ледяными пальцами я ненароком дотронулся до его тёплых, мягких губ и медленно отнял от них практически истлевшую сигарету, — Меня не за что любить, — пальцы поднесли курево к устам. Я сделал последнюю глубокую затяжку и постарался задержать дым в лёгких как можно дольше, — Ты… — табачное облако врезалось в студёный воздух и унеслось куда-то высоко-высоко к крышам. — Ты просто перебрал, понимаешь? — я говорил тихо, почти шёпотом, будто произносимое было чем-то запретным, чуть ли не уголовно-наказуемым. — Сейчас тебе может казаться, что всё так и есть. А утром… — Ты меня слушал вообще? — Хэви нахмурил брови, легонько ткнув меня локтём в плечо. — Ди, я люблю тебя уже два года. Как мне может, блять, такое казаться? Пф, дурик… — рыжая макушка опустилась на моё плечо, мягко потеревшись об ткань куртки. — Я люблю тебя просто за то, что ты есть. Не говори мне больше, что ты и говна не стоишь.Два года.
Эти два слова застряли в моих ушах, не позволяя ничему более заполнить неспокойный ум. Сегодня навалилось так много событий, что я просто сидел и пребывал в рефлексии, пытаясь отрезвить разум и принять хоть какое-то решение. Но идеи так и не посещали меня. Я был уверен, что Хэви заблуждался. Кажется, только это меня и тревожило. Да. Я должен был желать всем сердцем, чтобы слова «брата» были его очередной тупой «ржачкой», но вместо этого искренне хотел, чтобы это было правдой. Это было неправильно, но спорить с таким выводом я, увы, не был в силах. И одновременно с этим я всеми правдами и неправдами отговаривал себя, пытаясь отрицать очевидное. — Как брата? — Дурик, — прошипел рыжий. Его рука сжала ворот куртки и потянула к себе. Я, не противясь требовательным движениям, подался вперёд, особенно не рассуждая о том, что и зачем делаю. Мои действия были инстинктивными, как машинные; будто я делал так всегда, словно это было привычным и естественным. И так же обыденно я закрыл глаза. Губы Хэви — горячие, чуть влажные и искусанные — прильнули к моим, обдавая жарким, хмельным дыханием холодную кожу. Я пьянел, кусал бессовестные уста, царапал шею ледяными руками, врезался взглядом в зелёные глаза, приказывая смотреть лишь на себя и только на себя. Его рука обвила мою шею, обжигая касаниями тёплых пальцев, зарылась в волосы на растрепавшемся хвосте и тянула к себе. Ближе было уже некуда. Казалось, ещё немного, и мы растворимся друг в друге, слившись в единое целое и став чем-то большим, чем мы есть сейчас. Я никогда не смогу описать то, что чувствовал в тот момент. Всё во мне смешалось в кашеобразную субстанцию и сжалось до размеров чёрной дыры, забравшись глубоко за грудину и скатившись вниз, куда-то в селезёнку. Мне было и радостно, и страшно, и грустно одновременно; я ощущал фантомные боли в сердце, внутренний мятеж, скребущий по работающим на пределе стенкам органа. Но ярче всего я запомнил чувство облегчения, несмотря на завязывающие на моей шее петлю стыд и вину. Не было больше ни времени, ни смысла думать ни сейчас, ни позже о том, какой же я мудак. Да, я мудак. Более того, возможно, я ещё и эгоист. Пройдут дни, недели, месяцы или годы, когда Хэви поймёт, что я навсегда останусь в его жизни главной травмой и фатальной ошибкой. Воспоминания об одной только моей комнате или, например, том самом проклятом балконе будут повергать его в кататонический ступор, заставляя снова и снова проживать каждую секунду в наваждении ужасов прошлого. Я бы мог лишить Хэви этой перспективы. Нет! Я должен был остановить это хотя бы для его же блага. Но мои руки всё так же оглаживали наружную поверхность его бёдер сквозь ткань штанов. Его зубы по-прежнему прикусывали мою нижнюю губу. Клубы пара из наших ртов до сих пор смешивались и растворялись в студёном воздухе, когда мы на доли секунд отрывались друг от друга в наивных попытках перевести дыхание. — Я очень не хочу прекращать, — еле слышно прошептал Хэви, отстранившись от меня, — Но я сейчас обоссусь нахуй. Я закатил глаза.***
На часах был час ночи. Нам повезло вернуться и забежать домой за пару минут до того, как началась метель — всё благодаря мочевому пузырю Хэви и его отличной физической подготовке, коей я похвастаться вот не мог, в следствие чего спустя уже минуты три быстрой ходьбы чуть ли не валился в сугробы, готовые с распростёртыми объятиями вместить в себя моё тело и заморозить его до смерти. Кофта липла к вспотевшему телу, волосы выбились из тугого хвоста и лезли на лицо, а ватные ноги застревали в снегу. К счастью, когда идея сдаться практически завладела мной, в конце улицы показался дом, и мы поспешили как можно скорее попасть внутрь. Хэви успешно справил нужду и по моему настоянию ополоснулся, чтобы утром, если родители вдруг вернутся рано, отец не имел никаких подозрений или поводов считать, что мы, не дай Бог, распивали спиртное! После я и сам удостоил ванную визитом. Сейчас, стоя перед зеркалом и с недоверием вглядываясь в своё отражение, я отчего-то волновался, то и дело поглядывая на ящичек с косметикой. — Разве ты не мыться уходил? — с полным ртом чипсов спросил Хэви, переведя взгляд от мобильной игры в телефоне. Он как-то по-хозяйски развалился на моей кровати, закинув ноги на стену. — Я мылся, — ответил я, кинув полотенце в угол комнаты. Оно, как заговоренное, приземлилось ровно на напольную вешалку. — Да? — Хэви отбросил телефон в сторону, после чего подозрительно прищурился, — Тогда что это? — он указал пальцем куда-то на моё лицо. — Где? — я отчего-то занервничал, мой тон стал раздражительным. — Подойди. Я сделал пару шагов и, очутившись у края кровати, чуть наклонился вперед, чтобы наши с Хэви лица были ровно напротив. Не прошло и секунды, как моё лицо накрыли тёплые ладони, потянув вниз. — Ты забыл смыть макияж, — заявил Хэви, заглянув в мои глаза. Раньше перед сном отец всё время заходил в мою комнату, чтобы убедиться, что я смыл, как это называла мама, «боевой раскрас». Он мог часами зачитываться лекциями о том, как важно следить за состоянием кожи и не вредить себе использованием макияжа. Однажды он даже отвёз меня в магазин, где мы вместе купили мне уходовые средства и качественную косметику. Более того, к слову, отец даже показал мне то, как правильно использовать каждую из баночек. Мне было до ужаса неловко, но ещё я был безмерно ему благодарен. Однако… Я старался не смывать макияж настолько долго, насколько это было возможно. Я мог являть свой «прекрасный» лик без нанесённой косметики, меня не смущали ни подколки мамы, ни ошарашенный взгляд Хэви. Это было некомфортно и стыдно, но я уговаривал себя игнорировать. Тогда почему сегодня я не решился? — Да, действительно, — ответил я, для правдоподобности коснувшись рукой глаза, — Завтра утром смою. — Не, чувак, так не пойдёт, — сказал Хэви, скривившись в недовольной гримасе. Он всё ещё держал моё лицо, — Коже надо отдыхать, всё такое… — От одного раза ничего не будет, — я обхватил его запястья, намереваясь убрать его руки, — Какая разница? — Большая, чел! О себе, вообще-то, надо заботиться. Покроешься потом прыщами, угрями, черными точками, белыми запятыми… — И буду некрасивым? — усмехнулся я. Вопрос был задан абсолютно точно вовремя и к месту — Хэви насупился и раскраснелся. — Ты всегда красивый! Очень! Особенно утром! — едва проговорил Хэви, как будто вот-вот был готов расплакаться. — Правда? А отчего же утром я такой, как ты говоришь, красивый? — игриво спросил я, растягивая слова и пытаясь заглянуть в глаза лежащему подле меня «брату», что всё время отводил их. Мне было очень по душе ощущать положенное по праву возраста превосходство, вгоняя в краски младшего «брата». Тот, нужно признать, выглядел достаточно мило и забавно, когда искался с ответом на смущающий вопрос. Отсветы без устали работающих гирлянд терялись в моих белокурых прядях волос, поглощая свет огоньков и не позволяя им неряшливо падать на конопатого Хэви, и без того достаточно яркого и светлого, чтобы освещать собой любое помещение, куда бы он ни входил. Разбивающиеся об стекло крупные снежинки пытались отвлечь меня мольбным стуком от длинных рыжих ресниц, смущённо прикрывающих зелёные, словно еловый бор, веки, и потрескавшихся от холода губ, но я не слушал. — Ты очень красивый, — короткая пауза, — Особенно утром, когда только проснёшься, потому что ты выглядишь… По-домашнему, — шартрезовые радужки стыдливо сверкнули в моей тени, — Ты очень красивый без макияжа. И… — он сказал это тихо, будто боялся остаться неправильно понятным, — И с распущенными волосами тебе очень идёт. Мне это очень… В нормальном смысле нравится! — А может быть ещё в каком-то смысле? — спросил я, издав взволнованное «кхм-кхм-кхм», и вцепился в крепкие, жилистые руки пуще прежнего, сам того не замечая. — Ну… — Хэви, перестав моргать, уставился на меня, действительно о чём-то задумавшись, — … Да. То есть, хах, нет! — он отпустил моё лицо, и там, где его руки касались меня, стало невыносимо холодно, будто мои щёки огрели ледяными пощёчинами. Он, закинув руки за голову, гордо и уверенно сказал, — В общем, ты действительно очень красивый! Не знаю уж, что ты там себе навыдумывал, а умыться надо! — я уже хотел ему возразить, однако он продолжил, — Или я сам отнесу тебя в ванную, прямо как сопливую принцесску, и помогу умыться. — А не дохуя ли ты хочешь? Хотелка-то ещё не выросла. — Пф-ф-ф! — Хэви закатил глаза, — Ну так ты идёшь или мне помочь? — Сам справлюсь. Отчего-то я послушался его и действительно отправился в ванную для выполнения своего ежедневного ухода: сначала гидрофильное масло, потом пенка для умывания, потом энзимная пудра, потом тоник, потом крем… Мне нравилось подчиняться наказам Хэви, будто я действительно опасался принуждения с его стороны. Дело было не в том, что я на самом деле боялся — нет, конечно. Скорее, я бы не хотел, чтобы наши взаимоотношения становились окончательно абсурдными, ведь если мне, старшему, нравится то, как мной помыкает младший, то, должно быть, это определённо какое-то извращение, а если он ещё и будет физически заставлять меня выполнять его приказы, а я буду ему подыгрывать, то это уже диагноз. И всё это звучит уже неадекватно, если не брать в учёт то, что мы родные братья. Хэви, кажется, сегодня рассуждал на эту тему, но я совершенно не слышал его, сражённый сказанными им словами прежде. Я никогда не испытывал к нему никаких чувств, в том числе и родственных. Он никогда не давал мне повода думать, что у него ко мне есть чувства хотя бы родственные. Проклятое тринадцатое октября. Долго и мучительно я варился в котелке, наполненном собственными сомнениями и уговорами, и два месяца казались мне бесконечностью. Я витал в ожидании чего-то, проживая все шестьдесят дней так, будто они были лишь филлерными сериями. Я всё знал. Я знал, чего я жду и чего желаю. Два месяца мы играли в прятки и «угадайки», нас было двое — я и трезвый голос разума. Это я оттолкнул Хэви. И я сделал правильно. Это я провёл между нами черту. И это было истинно верным. Это я первым притворился, что его не существует. И я поступил корректно. Это я убежал себя в том, что мне тошно и противно. И это имело место быть. Это я доказывал себе, что так будет лучше. И я не ошибался. Но что-то утекало сквозь пальцы, не фокусируя на себе моё внимание, и я не мог осознать это. Я не мог отличить настоящего себя и услышать себя. Собственные мысли ускользали, смешиваясь с нескончаемым потоком рассуждений, вопросов, сомнений и утверждений. Последний раз заглянув в зеркало, я тяжело, неровно вздохнул. Руки перебрасывали пряди волос то туда, то сюда, отделяя кучи вариантов пробора, но, в конце концов, устало повисли, не добившись никакого «вау» эффекта, что удовлетворил бы мои глаза хотя бы на немного. Показав призрачному убожеству в отражении средний палец на прощание, я наконец перешагнул за дверь ванной комнаты. Беспокойство качало кровь усерднее и усерднее с каждой пройденной ступенькой, завязывая между рёбер тугие петли дисфории. Они, прочно скованные, практически отказывались подниматься и впускать воздух в лёгкие, когда я остановился в спальне «брата» напротив двери в свою обитель. В конце концов, моя рука дрогнула, и петли жалобно заскрипели. — Долго же ты, — Хэви, развалившись в постели так, словно отныне кровать принадлежала ему, укутался в клетчатый плед по самый нос и по-прежнему был увлечён мобильной игрой. Он поднял на меня взгляд и застыл, восхищённо улыбнувшись. — Ахуеть. — Только не надо пялиться, ладно? — фыркнул я, после чего сел на край кровати и тоже забрался под плед. Хэви, как ошпаренный, потянул край ткани на себя, скривив до смеха странную физиономию, и прибился ближе к противоположному краю ложа. — Ну… Чем займёмся? — Я бы, конечно, предложил пару каток или фильм, но у меня есть предложения интереснее, — он аккуратно перевернулся на живот и вытащил из-под кровати бутылку недопитого «Ягермейстера» и два стакана, всё так же рассматривая меня так, будто видел впервые. — Гений, нам нечем запивать, — я вскинул бровь, которую, наверное, было едва видно из-за отсутствия на ней теней и геля. Хэви, словно фокусник, вновь нырнул рукой за кровать и, деловито усмехнувшись, представил взору двухлитровую бутылку колы. Я покосился. — … И закусывать. Не говоря ни слова, рыжий кинул передо мной небольшой полиэтиленовый мешок, что был спрятан за подушкой. Я, не представляя, откуда и когда он всё это достал, боязно заглянул внутрь. — Хэви, это мамина косичка! Она тебя вместо неё потом сожрёт! А мной норму белка доберёт… И перестань уже на меня пялиться! И положи на место мамину косичку, чтобы потом мама не положила на месте нас! Хэви, всё так же осторожно перевернулся обратно на спину, то и дело поправляя плед. — Попозже отнесу… Я, тяжело вздохнув, тряхнул головой, чтобы белокурые пряди упали на моё лицо так, чтобы его было сложно разглядеть, и взял в руки «Ягермейстер». Разлив по стаканам коричневую жидкость, резко пахнущую «Доктором Момом», я долил в оба газировку. — Только перед сном надо будет всё проветрить, помыть и убрать. Встаём рано утром, чтобы успеть почистить зубы и закинуться гвоздикой. Мало ли, а то вдруг приедут, когда мы спать будем, а от нас нести будет за километр… От бутылки я сам избавлюсь. Если отец узнает, чем мы занимались, то точно нам башку открутит. — А чем именно мы занимались? — усмехнулся Хэви, приняв стакан из моих рук, — Ты про то, что мы сейчас распиваем алкоголь дома, или про… — Пей уже, придурок, — бросил я, махом выпив мешанину до дна. Спустя пару стаканов я забыть забыл о том, что очень стеснялся своего лица, и о том, что меня прежде что-то сильно гложило. Во мне говорили алкоголь и откуда-то взявшаяся в себе уверенность. Мне было легко, спокойно и хорошо (впервые за долгое время). Мы говорили обо всём на свете и одновременно ни о чём, активно жестикулируя и болтая свисающими с кровати ногами. С каждым выпитым стаканом я чувствовал себя всё более смелым, поэтому, набравшись решимости, подвинулся с Хэви чуть ближе и улёгся к нему на плечо, как будто бы невзначай, на самом деле надеясь, что этот мой жест останется незамеченным. Спустя мгновенье он опустил свою голову на мою. Рыжие локоны упали на мой лоб, щекоча кончиками нос и щёки. — Так, к слову… Что было у вас с Лиф? Чувак, не подумай лишнего! Я не ревную, типа, просто интересно. Я думал, что вы… Ну… — Что? — Мутите, типа. — Боже, Хэв, — выпалил я, сам не заметив, как назвал «брата» такой формой имени. Мне показалось, что это было чем-то особенным и интимным, поэтому, затаив дыхание, я напрягся, ожидая реакции. Однако, ничего не произошло. Я не мог видеть того, как яркий румянец залил конопатое лицо. — У нас с ней ничего не было. Она мне быстро понравилась, но так же быстро разонравилась, так что забудь. Мы, типа… Бро? Я не знаю. Что-то вроде бестис, — не знаю, соврал ли Хэви, сказав мне, что он не испытывает ревность, однако у меня язык чесался сообщить ему о том, что Лиф позиционировала себя лесбиянкой (даже если я знал, что это не так). Однако, несмотря на пьяный угар, я вовремя опомнился, решив сохранить в тайне маленький секретик подруги за зубами, — Мы даже не целовались, поэтому… — А с кем ты тогда целовался до меня? — Хэви возбуждённо соскочил, уронив мою голову, и уселся ко мне на колени. Он уперся ладонями в мои бёдра и ликующе, чуть наклонившись вперёд, заглянул мне в глаза. — А не слишком ли много вопросов ты задёшь, говнюк? — хмыкнул я, сложив руки на груди, — Не хочешь рассказать, например, что за блондиночка чуть ли не пыталась от тебя оплодотвориться воздушно-капельным путём? Она бы ещё залезла на тебя и трахнула прям там! Мерзость! — О, ты всё-таки ревнуешь? Не бери в голову, дорогуша: меня интересует только одна блондиночка… — Отец, блять? — Дурик, бля, — сконфузившись, Хэви изобразил приступ рвоты, высунув язык. Стальной шарик штанги блеснул в свете гирлянды. Я схватил «брата» за локоть и потянул на себя. Наши лица вновь оказались в паре сантиметров друг от друга. — Покажи, — моя просьба отчего-то прозвучала крайне тихо. Хэви, не произнося ни слова, высунул кончик языка, демонстрируя прокол. Выглядело донельзя горячо и возбуждающе; настолько, что я почувствовал, как кровь закипела в моих артериях, приливая в неприличные для упоминаний места. — Больно? — спросил я, заглянув ему в глаза. — Если не считать, что мне хуйнули сосуд, то нет, не больно. Больно было первую неделю есть и разговаривать. Хотя, признаюсь, я особо не делал ни первое, ни второе. Волшебным образом наши лица становились всё ближе и ближе, пока мы не соприкоснулись кончиками носов. Из-под ресниц я обратил взгляд в зелёные радужки Хэви, желая утонуть в них, потеряться в дремучем лесу его глаз. — Дурик, — пробубнил я в губы Хэви, после чего, почти потеряв сознание, прильнул к ним, надеясь, что неугомонные удары сердца заглушит стук снежинок об окно.
