«Вроде, с этого места мы и начинали»
30 ноября 2025 г., 22:00
— Гулять? Мужик, ты серьёзно?
— Я имею ввиду не сейчас, а вечером. Ты же любишь по потёмкам шароёбиться.
Плотная ткань штор не пропускала тусклые лучи блеклого рассветного зарева, поэтому, сколько бы я не моргал и не щурился, мне не удавалось сфокусировать взгляд и рассмотреть лицо Хэви, нависшего надо мной. Я аккуратно подтянулся на месте выше и приподнялся на локтях, заключенный между ногами и руками брата. Он стоял в постели на четвереньках и смотрел мне в глаза, приблизившись практически в упор.
— Сколько времени? — спросил я, проведя пальцами по векам, и закрыл лицо руками, стараясь освободиться от сонного наваждения.
— Десять часов утра, — бодро отозвался Хэви.
Вероятно, он возник в моей комнате не сразу после пробуждения: успел умыться, позавтракать, выйти на пробежку, провести время со своими ненаглядными турниками, принять душ, ещё раз поесть, поиграть в компьютер, выполнить какое-нибудь отцовское поручение, сходить в магазин, вернуться домой… Хэви был ёбанным жаворонком, который лучше любых будильников поднимал тебя ни свет, ни заря в часов так шесть утра: он всегда что-то ронял, хлопал дверьми, разговаривал сам с собой, не уменьшал громкость динамика во время просмотра видеороликов из «Инстаграма», шумел водой, гремел посудой. Но это было не самое критичное из его «послужного» списка.
и стояк.
— Сука…
Со дня «балконных посиделок» прошли почти три недели. Всё это время мы, как бы сопливо ни звучало, обжимались по всем углам дома и школы; держались за руки во время просмотра фильмов; гуляли, целуясь в каждом грёбанном тёмном переулке; ну и прочее, прочее, прочее, чем обычно занимались сладкие парочки вроде нас.
Хэви понемногу переехал в мою комнату, теперь находясь в ней большую часть времени, исключая время, отведённое для сна. Родители посчитали, что мы «выросли» и, наконец, нашли общие язык и интересы, поэтому, пользуясь случаем, стали заселять во время пьянок в комнату Хэви Чеса, так как после последнего раза тётя Анна наотрез отказывалась вновь делить с тем ложе (хотя, думаю, настоящая причина крылась совсем в ином, однако то — совершенно другая история). Каждый такой раз я высококлассно делал вид, что возражаю против соседства брата в моей кровати. И цирк этот в большинстве своём был организован не для родителей, а для Хэви. Я не мог объяснить то, зачем выёживался перед ним. Это приносило мне… Удовольствие? В конце концов, повертев носом пару минут, я всегда добродушно соглашался принять Хэви в свою комнату, и родители, осчастливленные тем, что одной проблемой становилось меньше, бросали баулы Чеса в пороге комнаты брата, когда тот, бросая на мой стол свою спальную одежду, падал на кровать в мои объятия.
Итак, как я уже говорил раннее, мы с Хэви стали типичной сопливой парой, милующейся везде, где то было можно и нельзя, пока никто не видел. Однако этого было недостаточно. И речь шла не про количество физических контактов, а про их характер.
У меня перманентно стоял член. Эрекция случалась сразу, стоило только Хэви дотронуться до меня даже невзначай, даже если это касание было бытовым и без какого-либо романтического подтекста, даже если при родителях, и особенно даже если в школьных коридорах при учащихся и преподавателях. Да что греха таить… У меня стоял даже без прикосновений, если рыжая макушка просто попадала в поле зрения.
Я безудержно хотел трахаться, но одновременно с этим безудержно этого боялся.
Во-первых, просто потому, что не знал, как это делать: как к этому подвести, как начать, кто из нас должен быть сверху, как вообще к этому подготовиться?
Во-вторых, я стеснялся. Хэви часто делал комплименты, посвящая целые поэмы моей «красоте», но это не делало меня более уверенным в себе. Я не любил себя и не верил в себя. Я боялся, что, сняв с меня одежду, Хэви рассмеётся и скажет, что я задохлик. Я чувствовал вину за то, что не мог открыться и быть собой, но не мог сказать это и признать.
Выходил какой-то порочный круг, выбраться из которого мне пока что не представлялось невозможным, хотя казалось, что табличка с выбегающим за дверь чувачком находилась где-то поблизости, агрессивно сигналя в мои слепые зрачки кислотно-зеленым цветом.
Скрипнули деревянные перекладины под матрасом. Плюхнувшись плашмя на кровать, я укутался в холодное одеяло по самый нос, пытаясь вновь провалиться в сон. Запах «Олд Спайса», теснота под резинкой шорт и пустующее возле стены пространство давили на меня, вырисовывая в дрёмной пелене под закрытыми веками не самые приличные картинки. Я ворочался с боку на бок, старался думать о чём-то далёком или не думать вовсе, но рыжие локоны, соблазнительно стекающие по румяным, крепким плечам, убеждали меня в уместности таких фантазий. Я посмотрел на стул.
Она висела на спинке, будто ожидала момента, когда я обращу к ней свой взгляд и наконец решусь: чёрная, чуть выцветшая, с облупившимися в некоторых местах принтом и надписью футболка группы «Slipknot». Цокнув, я всё же встал, стянув
— Я делаю это, потому что в противном случае он стащит её снова, — утверждал я самому себе, просовывая кисть в рукав футболки. Мне казалось, что она всё ещё сохраняла тепло его тела.
Темнота так же, как и раньше, заполняла собой углы, предлагая ориентироваться наугад. Я снова упал в объятия постели. Воображение рисовало сцены, происходившие в стенах комнаты на самом деле и те, что могли бы случиться, если бы череду развернувшихся событий не прервали. Я отгонял их прочь, прилагая усилия, но запах, въевшийся в хлопок, сводил меня с ума, диктуя приказ думать ни о чём другом, кроме Хэви.
Я не верил в то, что делал. Рука, словно не моя, медленно спустилась вниз и стянула нижние одежды, выбросив их в стену. Я отговаривал себя, но тело отказывалось сосуществовать в унисон с холодным голосом разума. Пальцы, указательный и средний, коснулись гладкой головки, мазнув давно проступивший предэякулят. Половой член вздрогнул, наконец ощутив прикосновение.
— Ёбанный пиздец, — прошипел я, прикусив губу, и свободной рукой прижал к ноздрям горловину футболки. Я вдыхал так глубоко, что сводило бронхи.
Подушечки пальцев скользнули вниз по стволу, оттягивая кожу с просвечивающей тонкой сосудистой сетью. Ладонь, сжавшись в кулак, обхватила плоть и взлетела по длине верх — поджав губы, я шумно выдохнул в хлопковое полотно — после вновь сползли к основанию. Сглотнув позорный ком в горле, я раздвинул согнутые в коленях ноги шире. Мне было очень стыдно: ещё никогда я не чувствовал себя настолько грязно. Я знал, что поступаю неправильно и бессовестно, но уже не хотел и не мог остановиться. Всё, что мне оставалось — двигать ручкой вверх-вниз по стволу полового члена, не забывая время от времени оглаживать кончиками пальцев мошонку; дышать сквозь ткань футболки, блаженно закатывая глаза каждый раз, когда обонятельные рецепторы распознавали во вдыхаемом воздухе запах самого Хэви, а не «Олд спайса», шампуня или одеколона.
Я утопал в чувстве позора, более не сопротивляясь его жгучим приливам. Фантазия предлагала сюжеты, которые мне удалось бы воплотить в жизнь, если бы в дверь не постучали, если бы я был бы более решительным и смелым, если бы я не боялся того, что испытываю.
Я любил его рыжие волосы. Мне нравилось то, как уходящая влага формировала их в кудри, игриво спадающие на лоб при наклоне. И мной было ненавистно то, как усердно Хэви пытался выпрямить локоны горячими потоками воздуха из фена или раскалённым до запредельных температур утюжком. Я обожал дожди, дни с повышенной влажностью и пульверизаторы, в миг превращающие прямые пряди в завитки. Моё сердце болезненно сжималось и замирало, когда солнечные лучи застревали в медной копне, виртуозно вырисовывая вокруг головы брата фотоновый нимб. Я любил, когда Хэви, запрокинув руки за затылок, завязывал пучок или высокий хвост, оголяя изящную шею, к которой всегда хотелось прильнуть губами, оставив мокрый след. Этот сексуальный, дразнящий взор жест откликался во мне щекотящими мурашками, пробирающими в самое сердце и ширинку джинс.
Я любил его зелёные глаза. Они не просто смотрели — они проникали в меня, читали всё, что я пытался скрыть, но принимали без лишних вопросов. Вердрагоновые вкрапления в радужке не искали оправданий, не требовали объяснений; я тонул и находил себя в них снова и снова. Мне нравилась эмоциональная палитра в бликах глаз Хэви. Его зрачки не умели врать, и я созерцал в них всё, начиная от искреннего восторга и заканчивая праведным гневом. Он смотрел на меня так, как не смотрел ни один человек в моей жизни. Но особенную слабость я питал к тому взгляду, что был обращён ко мне в насмешливом, похотливом оттенке.
постоянно мельком заглядывался на Хэви во время его тренировок. Я обожал широкую спину, крупные плечи, сильные предплечья, жилистые кисти рук, массивную грудь, подтянутый живот, рельефные ноги и большую за-…
…-калённую упражнениями душу. Пусть и смешно звучит, но я завидовал каплям пота, что стекали по его разгорячённому, влажному телу.
Я любил Хэви. Мне нравилось засыпать с ним в одной кровати, даже если утром приходилось просыпаться спозаранку от его бесконечных будильников и выключать их. И мне нравилось, когда Хэви, подавляя злость, поднимался с постели позже запланированного времени, изображая скорбную гримасу. Да, я любил те еле видимые, еле заметные моменты, когда он злился, и больше всего мечтал о том, чтобы он прекратил подавлять в себе агрессию рядом со мной. Я хотел бы, чтобы он направил её на меня: вжал в стену или кровать, схватив за горло, заставил рыдать и просить прощения, опустив на колени, намотал на кулак волосы, принуждая смотреть прямо в его зелёные глаза, грубо целовал, кусая губы до крови, вдавливал голову в подушку, опустив свою ладонь на мой затылок, чтобы я не мог вдохнуть. Может быть, я всегда вёл себя по отношению к нему, как сука, потому что хотел бы быть им наказанным за своё поведение?
Я любил Хэви. Мне нравилось, когда он громко умывался. Мне нравилось, когда он съедал половину холодильника. Мне нравилось, когда у него отрастала щетина, и нравилось, когда он, стоя полуголым у зеркала, сбривал её. Мне нравилось, когда он подтягивался на турнике, выставляя напоказ сухой рельеф мышц своего тела. Мне нравилось, когда на переменах он, закинув ногу на ногу, разваливался на стуле за последней партой, откровенно игнорируя взгляды учителей; я бегал по школе в поисках его аудитории так, будто был маленькой, сопливой восьмиклассницей, ищущей встречи в коридорах школы со своим «крашем». Мне нравилось, когда он помогал выполнять часть моих домашних обязанностей, поднимая диван одной рукой. Мне нравилось, когда он ругался с кем-то из своих кентов по телефону или на улице. Мне нравилось, когда он просто так начинал отжиматься от скуки. Мне нравилось, что он мог просто зайти в мою комнату, показать фак, а потом уйти, как ни в чём ни бывало. Мне нравился его тупой юмор. Мне нравились его идиотские фразочки, которые я сам стал часто использовать в речи. Мне нравился его смех, ставший с течением времени низким.
Я любил Хэви. Мне нравились моменты, когда он выпивал, превращаясь в совершенно другого человека: более тактильного, более честного, более уязвимого, более послушного. Я обожал его щенячий, покорный взгляд, обещающий сделать всё, о чём я попрошу, и слушаться, вне зависимости от того, что я потребую — и я бы в самом деле хотел. Я хотел бы подчинить его и заставить доказывать мне, что он добровольно выбирает принадлежать лишь мне. Я хотел бы вдолбить ему мысль о том, что он не может быть ничьим, кроме как моим. Я бы хотел показать ему, как сильно я люблю его: хотел бы гладить, направлять, закрывать рот ладонью, не позволяя издавать звуков. Хотел бы водить руками по телу, волосам, бережно придерживая их в хвосте; хотел бы крепко вжимать его руки в матрас, глядя сверху вниз так же бесстыже, как это делал он. Хотел бы заставить его извиваться подо мной в порывах удовольствия, доводя до исступления, до грани.
— Ты очень красивый, — бормотал я себе под нос, будто был в пьяном бреду, — Ты очень мне нравишься, и я сильно люблю тебя, — на секунду представив, что Хэви слышит поток моих пошлых, бесстыдных признаний, я почувствовал более выразительный, ощутимый прилив возбуждения. Чуть приоткрыв веки, я устремил взгляд сквозь полумрак к двери.
Я фантазировал о том, что Хэви по ту сторону двери всё слышал и, возможно, занимался тем же самым, чем занимался сейчас я. Я представлял, как ручка поведёт вниз, впустив в комнату тонкую полоску света, что упала бы на моё распалённое в грехе лицо. Хэви, оторопев, стоял бы на месте, приоткрыв от удивления рот, и внимал бы каждому движению под тканью одеяла. Потом он бы обязательно заметил снятую им же футболку в моих руках, что я теперь прижимал к ноздрям. Он бы стал ругаться на меня. Он бы разозлился. Он бы, хлопнув дверью, кинулся ко мне, больно схватив за волосы, и, потянув мою голову на свой уровень, прошипел бы что-то агрессивное, угрожающее. Он бы… Или я бы?
Я схватил бы его за руки и повалил на кровать, забравшись сверху. Хэви, скорчив лицо от возмущения, захотел бы что-то мне возразить или попытаться уйти, но я бы не позволил, связав его руки удобно завалявшимся под кроватью галстуком, и заставил бы слушаться. Я бы соблазнял его, томил ласками и принуджал вымаливать меня о чём-то большем, выскуливая моё имя на весь дом так, чтобы слышно было на улице.
Мысли, заполонившие извращённый, испорченный плотскими желаниями разум, сделались невыносимо тяжёлыми и габаритными, став грузом в низу живота, плавно перетекающим куда-то туда, заставляя кровь циркулировать скорее. В комнате стало почти смертельно жарко и душно. Я задыхался, практически душа себя смятой в бесформенный комок футболкой, вился в простынях и, практически теряя сознания, стонал на грани исступления, более не имея сил сдерживаться.
— Хэви, — кажется, я окончательно сошёл с ума. Он же всё наверняка слышит, — Хэви, — снова позвал я, ускоряя темп движений руки вверх-вниз, — Я люблю тебя, — ощущая каждой клеткой тела приближающийся оргазм, я изогнулся в кровати запятой, неестественно поджав пальцы на ногах, — Хэви!
Я протяжно, мольбно простонал, широко открыв рот, пока горячая густая сперма стекала по фалангам пальцев, пачкая руки и постельное бельё. В момент, когда судорога свела тело, когда экстаз достиг наивысшей точки, когда зудящая истома покинула половой член, стоявший, как ёбанный швейцар, почти час, я осознал, что Хэви — буквально самое лучшее, что со мной когда-либо происходило. Я никогда не испытывал такого сильного оргазма прежде. Ни одно, даже самое высококлассное порно, не доводило меня до такого фееричного завершения. Мне хватило одних лишь мыслей о Хэви, чтобы своими же руками заставить себя испытать удовольствие невероятных масштабов.
— Я мудак.
Ясность ума, пришедшая ко мне спустя минуту после оргазма, сказала, что это было громко. Достаточно громко для того, чтобы было слышно за стеной. И, вероятно, Хэви точно всё слышал. Слышал, и теперь ненавидел меня.
Мне стало противно от самого себя. Я действительно чувствовал себя мерзко и грязно. И я не представлял, как мне теперь выйти из комнаты, не превратившись в лужу на месте сразу, особенно, если, открыв дверь, первым, что я увижу, будет искажённое в грозном выражении лицо Хэви.
— Ёбанный пиздец, — прошептал я, вытерев руку об простыни.
Всегда мечтал начать свой день с мастурбации и смены постельного белья. Натянув на тело чистую одежду, я собрал волосы в хвост, поднял с пола грязные вещи и встал напротив двери, собираясь с силами. Мне было по-настоящему неловко и страшно. Вдруг Хэви всё это время молча сидел на своей кровати, ожидая, когда я наконец выйду, и искал слова, чтобы выразить своё, мягко говоря, удивление?
Всё-таки, перед смертью не надышишься — я дёрнул ручку вниз.
Хэви в комнате не было. Я сел на корточки, обнял себя за колени и уткнулся лицом в предплечья.
— Какой же я мудак.
свою кружку Хэви.
«Х-х-х-хтьфу…! Б-р-р-р… Пфрь-пфрь-пфрь! Х-х-х-хтьфу!».
Это был первый по пробуждении звук, который ласкал слух каждого члена семьи в этом доме, исключая сам источник звука. Иногда эта «имба» проникала в мои барабанные перепонки даже сквозь беруши. Иногда положение не спасала даже музыка, которую отец включал на фон во время генеральных уборок в выходные ровно в девять часов утра. Иногда даже это было громче маминой бранной речи, лившейся потоком изо рта по причине вот таких вот «спозараночных симфоний». Сегодня и я тоже просыпался от какофонии звуков из ванной комнаты в шесть утра. Момент между первым и вторым пробуждениями ощущался так, будто прошло не два-три часа, а секунда. Открываешь глаза — непроглядная темнота и потолок. Закрываешь глаза — непроглядная темнота. Открываешь глаза — непроглядная темнота и Хэви. И колом стоящий член. Я по-прежнему не мог ничего разглядеть, но точно знал, что сейчас взор зелёных глаз прикован ко мне. Я перевёл взгляд с потолка на конопатое лицо Хэви и тяжело выдохнул в ладони, сдув с них через щели меж фаланг пальцев кудрявые рыжие пряди. Я ощущал тепло… Нет, не так. Я ощущал жар тела, нависшего над моим. Кровь в венах почти кипятилась и обжигала стенки артерий Виллизиева круга. — Не мог бы ты, пожалуйста, слезть с меня и, по возможности, не будить до обеда? — Как скажешь, — он отпрянул назад, разведя руками, хмыкнул и лёг сбоку от меня, укутавшись в одеяло. — Хэви, ты тупица! — злобно зашептал я, потянув брата за рукав футболки по направлению от кровати, — А ну вылезай! — А чё я сделал-то?! — зашипел в ответ Хэви, схватив меня за плечи в попытке отодвинуть от себя, — Порвёшь же, дурик! — Это вообще моя футболка, придурок! — Пф-ф, — он закатил глаза, — Да пожалуйста! Широкие и тёплые ладони покинули меня, оставив опустевшие плечи гореть в холодном воздухе. Я видел, как пальцы подцепили горловину футболки и потянули вверх; видел, как обнажился низ туловища, представив взору наружные косые мышцы живота; видел резинку чёрных боксеров, соблазнительно выглядывающих из-под корсажной ленты серых спортивных штанов; видел, как футболка полетела мне за голову в сторону стула, на котором прежде и покоилась. Большего не увидел — этого было достаточно. Я задержал дыхание и крепко зажмурил глаза, намереваясь встать с кровати и выйти из комнаты, но Хэви схватил меня за локоть, принуждая остаться. Я снова сверлил взглядом потолок, хотя в глазах по-прежнему бесстыже представала картинка, вдолбленная теперь в мою память на долгие годы вперёд. Он лежал рядом, и в потёмках любое его движение слева от меня казалось громче моих грешных мыслей, отцовского плейлиста для генеральных уборок и звуков из ванной комнаты по утрам. Я слышал его дыхание — более ровное и глубокое, чем обычно — оно щекотало мне ухо. Тепло тела Хэви постепенно заполняло пододеяльное пространство между нами; казалось, ещё немного — и оно станет осязаемым. Тишина наполнялась пронзительным напряжением. Хэви не произносил ни слова, не касался меня и, по-моему, даже не моргал — его как будто не было в комнате, будто всё происходящее было лишь сонным параличом. Нет. Его призрачное присутствие было настолько ощутимым, что отзывалось во мне дрожью по телу, томными, почти судорожными попытками сделать вдох и болезненным напряжением там. Студёный воздух стал гуще, закупоривая альвеолы в лёгких. Мысли рассыпались и не желали собираться в слова. Я не знал, куда себя деть и стоит ли вообще себя куда-либо девать: любое шевеление казалось мне слишком громким и слишком заметным. Я снова подумал, что стены комнаты следили за каждым моим выдохом, поджидая удобный момент, чтобы свалить на меня ответственность за повисшую тишину и принудить предпринять уже хоть что-то, дабы им не пришлось не краснеть за нас двоих. Я изо всех сил пытался сохранить лицо и спокойный вид, диктуемый всю жизнь трезвым голосом разума, но пальцы выдавали меня: то сжимались, то разжимались в ткани простыни; прятались в ней, словно сами искали хоть что-то, за что можно было бы уцепиться. Мне хотелось сказать хоть слово — любое, чтобы заполнить эту тишину, но язык будто прирос к нёбу. Меня пугало собственное волнение. Оно было не резкое, а, скорее, колюще-щемящее. Чем тише было вокруг, тем громче билось моё сердце. Я боялся, что Хэви слышит его так же отчётливо. Стоило брату слегка шевельнуться, повернуть голову на подушке, как во мне что-то вздрагивало, будто я снова становился сопливым подростком, что в первый раз остался наедине с объектом симпатии. Казалось, что стоит мне двинуться на миллиметр ближе к левой стороне кровати — сердце тотчас выскочит из груди, и я умру. — Почему ты не смотришь на меня, мой мальчик? — шутливо, очень тихо, практически беззвучно произнёс Хэви. Я не видел его лица, но точно знал, что сейчас оно обращено ко мне в тоскливой, вымученной улыбке. Я любил её. Я любил её уже очень давно, а, может, любил всегда. Это была маленькая, едва заметная деталь в исконно маскулинном образе Хэви, которая имела некий оттенок будто бы женственного очарования, доступная лишь одному мне. О! Я гордился этой улыбкой, которой никто другой никогда не смог бы меня одарить. Я не видел его лица, но точно знал, что сейчас оно обращено ко мне во влюблённом, покорённом взгляде зелёных глаз. Я любил их. Я любил их уже очень давно, а, может, любил всегда. Мне всегда казалось, что они знают обо мне больше, чем я сам о себе знаю. В свете они напоминали весеннюю траву после дождя — живую, едва проросшую из влажной, рыхлой почвы. В полумраке их цвет становился насыщеннее и напоминал тёмный мох под сенью деревьев; в них появлялась та самая глубина, от которой было не скрыться ни неловкому, любопытному взору, ни глупой, стыдливой мысли. Никто другой никогда не посмотрит на меня так, как смотрят эти зелёные глаза. Я повернул голову в его сторону. Он лежал рядом, повернувшись ко мне на правый бок. В сумраке линии его тела, оголённые сползшим на бёдра одеялом, казались мне мягче, будто отблески света, что норовили пробиться сквозь плотную ткань штор, не рисовали их, а только угадывали. В темноте комнаты я видел острые линии ключиц, плавно переходящие в широкие плечи, обожжённые лёгким румянцем веснушек; видел крепкие предплечья, покрытые тонким пушком рыжих волос; видел вены, узором едва проступающие под кожей, что напоминали аккуратные дорожки, ведущие к исцаранным пальцам; видел кисти с широкими, чёткими суставами. Я видел рельефно проступающие мышцы грудной клетки: не громоздкие, а выточенные, словно из камня, и усыпанные веснушками; видел, как слегка вздымаются и опускаются его рёбра под тонкой кожей; видел зубчатые мышцы — тонкие, как резные лепестки, плавно вплетённые в линию тела. Я видел чётко очерченный пресс с рельефом неглубоких, но усердно проработанных мышц; видел косые мышцы живота, тянущиеся по бокам и соблазнительно ведущие под резинку чёрных боксеров. Мой взгляд остановился именно там. — Ди, — я стыдливо перевёл глаза на губы Хэви — влажные и искусанные –, которыми он произнёс моё имя настолько нежно, настолько с придыханием, что я потерялся, безрезультатно мечась про себя в попытках унять и спрятать возбуждение в зрачках, дрожащих пальцах, бегающем туда-сюда кадыке и, в конце концов, под одеялом в слоях одежды. Большая и тёплая рука накрыла мою, бережно очертила пальцами побагровевшие — то ли от холода, то ли от волнения — костяшки и потянула на себя, крепко сжав кисть. Я послушно повернулся и подвинулся ближе к нему, прижавшись практически вплотную так, что почти упёрся кончиком носа в изгиб его правой ключицы. Он опустил мою ладонь и прижал её к своей пышущей жаром груди, снова накрыв сверху своей. Сердце Хэви било так близко, так быстро, так прямо под пальцами, что меня повело — я был на грани потери сознания. Каждый удар отдавался в мою руку изнутри и рикошетом врезался в кости запястья. — Я… — словно в бреду шептал он, обжигая горячим дыханием мочку моего уха. Я горел. Чёрт возьми, я почти умирал, изнывая в сладострастных приливах плотских желаний. — Я красивый? — его левая ладонь опустилась мне на рёбра, поддела пальцами ткань футболки и аккуратно провела по изгибу талии сверху вниз. Я плавился под его требовательными, набирающими уверенность касаниями. Моё дыхание сбивалось, воздух из лёгких выходил хрипами и разбивался об раскалённую кожу шеи Хэви. От былых смущения и неловкости не осталось следа — теперь я бесстыже прижимался к его полуобнажённому телу полностью, готовый предложить и отдать всего себя: одной рукой всё ещё отчитывая удары его сердца, а второй нагло исследуя каждый рельеф мышц желанного тела. — Я нравлюсь тебе? — его губы почти касались козелка моего уха. Он говорил медленно, растягивая слова, что многократно отражались от стенок моего слухового аппарата и застревали в голове. — Ты снова хочешь убежать от меня? — его ладонь опустилась на мой живот и медленно поползла вниз к резинке шорт. Хэви издевался, намеренно не касаясь меня там. Ему точно нравилось смотреть, как я извожусь под его настырными поддразниваниями. Я выгибался в пояснице, вжимал пальцы в его кожу, царапаясь до крови, поддавался навстречу его движениям. Но он не позволял мне, сильными рывками вдавливая мой таз в матрас, не позволяя таким образом пошевелиться. — Я всё ещё хочу получить ответы. Я собирался ответить, но мои голосовые связки оказались способными только на приглушённые стоны. Я не мог и не хотел ничего, кроме как вязнуть в его руках, словно в патоке, бесконечно вращаясь в карусели новых, совершенно мне неизвестных раннее ощущений. — Ты любишь меня? Выносить саднящей тяжести в низу живота и сводящей с ума истомы, исходящей оттуда, больше было невозможно. Я толкнул его рукой в грудь, к которой все это время он прижимал мою ладонь. В секунду я перевернулся и навис над Хэви, глядя на него сверху вниз и стоя на четвереньках. Мы поменялись местами. Моя рука скользнула с его исцарапанного плеча на грудь, мизинцем задев сосок, очертила прямой линией кубики пресса и ловким движением пальцев развязала шнурок на поясе штанов. Сквозь закрытую дверь послышалось, как в комнату Хэви зашли. Сердце остановилось на долю секунды. Я уставился на брата, которого собирался наконец поцеловать ещё мгновение назад, и, словно ошпаренный высоковольтным разрядом электрического тока, соскочил с него. — Спишь, Джимми Нейтрон? — послышался мамин голос по ту сторону двери после двух глухих, настойчивых стука. — Я голый! Не входи! — неестественно пискляво выдавил я, в секунду оказавшись возле двери, и прижался к ней спиной. — Да что я там не видела? — она, кажется, фыркнула, наверняка закатив глаза, — Я чё хотела-то… Ты не видел полотенце кухонное? Оно такое… В клеточку черно-белое. Я многозначительно промолчал, не зная, как объяснить таинственное исчезновение отцовской тряпочки. — Вот чёрт, отец убьёт тебя… Так, оно вообще находится в доме? — Я его выкинул, — выпалил я и, услышав тяжелый вдох за дверью, сразу же продолжил, — Мам, пожалуйста, не говори ему! Давай ты скажешь мне, где вы его купили, и я сегодня же принесу ему точно такое же! — Адрес скину на обеде, деньги возьмёшь сам знаешь где, — её голос стал удаляться, — Всё, я погнала. Связь. Я сполз по двери вниз, сел на корточки и облегчённо выдохнул, запустив руку в запутавшиеся волосы. — Ты знал, что они дома? — сквозь зубы процедил я, стараясь говорить не слишком громко и более спокойно. — Знал, — отчеканил брат, оставаясь недвижимым. Он, спрятав лицо за предплечьем, лежал в кровати, согнув одну ногу в колене. — Ты понимаешь, что могло случиться, если бы она зашла? — он молчал. Я ожидал ответ, отсчитывая в голове секунды, и, когда истекла минута, я вдруг взорвался, — Хэви, блять, я серьёзно! Это нихрена не ржачка, чувак! Хочешь, чтобы родители развелись, разлучив нас по разным домам, школам или вообще городам? — я встал, подошёл к нему и навис над его лицом, упершись руками в край матраса. — Если кто-то узнает, то это будет полная пиз-... — Ладно! Хорошо! — вдруг выпалил Хэви, соскочив с постели, — Прости меня… — он постоял напротив меня пару секунд, заглянул в глаза, после чего отвернулся, направившись в свою комнату, — Я тупой. — Подожди! — я попытался ухватиться за его руку, но не успел. Он хлопнул дверью, оставив после себя смятые простыни и запах «Олд спайса»«Въебёт или выебет?».
Я любил его губы. Они не были пухлыми или тонкими — они были идеального размера, всегда влажные, искусанные и соблазнительно пунцовые, словно вечно налитые кровью. Вне зависимости от того, что с них срывалось: грязное словечко, бранная речь, томный выдох, откровенная чепуха… Плевать! Мне нравилось всё, что вылетало из его уст. И особенно мне нравилось то, как он произносил моё имя, оголяя зубы и выставляя напоказ шарик от пирсинга языка. Хэви делал это так, будто просил, умолял на грани экзальтации. В такие моменты он становился похожим на высокоранговую шлюху. Я внимал движениям его губ и боролся с желанием припасть к ним на виду у всех, наплевав на обстановку, временя и прочую ерунду, абсолютно не относящуюся к порывам моих припадков обожания. Я любил его тело. Оно напоминало живую скульптуру эпохи Ренессанса. Мне никогда не хватило бы смелости признаться в том, что я***
— Ну и где ты?
11:09
— Бляха, да я вышел на кухню, когда они обувались. Папа запряг меня с ебучей ёлкой, а мама запрягла меня с ебучей гирляндой. Прошлогоднюю убил Чес. Нет, он не ебучий. 11:12 — Я сейчас ещё в магазине, тут ебанутые очереди. Тебе взять что-нибудь? 11:12 — Короче, ты не отвечаешь, поэтому я возьму на своё усмотрение. 11:18 — Ты сдох, спишь или дрочишь? 11:30 Выбросив телефон в известном одному лишь богу направлении, я, упершись руками в раковину, склонился над ней и застыл в гримасе ужаса. Знал бы Хэви, насколько он был близок к правде. Я действительно собирался поспать, но так вышло, что я подрочил, а сейчас искренне желал сдохнуть. Три в одном! Комбо! Держи медальку!— Я мылся, придурок.
11:32
Накинув мокрое полотенце на плечи, я поёжился, чувствуя, как влага проникает меж вязанных рядов свитера, и вышел из ванной. Теперь, когда новый комплект постельного белья был постелен, а чистая одежда была надета на вымытое тело, я чувствовал себя немного лучше прежнего, хоть горький осадок до сих пор был при мне, опаляя грудную клетку изнутри. Возможно, если бы не глупая шутка в сообщении от Хэви, я бы уже забыть забыл об этом идиотском событии в своей жизни. Я бросил полотенце в стиральную машину, уже забитую грязным бельём, и запустил её. Под низкое гудение и шипение техники, я поставил чайник греться. Уже не глядя в шкафчик, вытащил упаковку соды, из неё — пачку. Серый и мрачный небосклон мягко смешивался с едва пробивающимися сквозь тяжёлые облака солнечными лучами. Снег, словно сеяный через сито, кутал в свои объятия улицы города, неспеша, как-то лениво покидая почти чёрные тучи, словно испачканные в мазуте. На подоконниках белыми полосками образовались тонкие сугробы, похожие на взбитый крем. Ягоды рябины тоже, как и ветхие откосы, чуть скрипели под снежной коркой, когда порывы ветра тормошили тяжёлые грозди. На некоторых из плодов висели прозрачные ледяные слёзки — давний отголосок ноябрьских оттепелей. Клёны покачивали ветвями, ветер шуршал в них так, что казалось, будто деревья тихо вздыхают. Иногда порыв, слишком резкий, срывал целое облачко снега с хрупких сучьев: оно плавно кружило и ложилось на заиндевевшую землю, как пушинка. А вдалеке разрывал утренний сончас еле уловимый стук мотора ПАЗа — глухой, будто накрытый ватным одеялом. Этот звук был очень похож на тот, что издавал Хэви, когда он откашливался и кряхтел, прежде чем выдать своё коронное:«Х-х-хтьфу-у-у-у!».
Я залез в окно, поставив перед собой кружку горячего кофе, и закурил. Голову приятно закружило. Если не учитывать события предыдущего часа, то утро обещало мне замечательный зимний день. Я находился в приятном, обворожительном расположении духа, любуясь заснеженной улицей. Не раздражал даже сосед, разгребающий снег на своём участке; он скрежетал лопатой по асфальту и сопел так громко, что его дыхание было слышно даже сквозь завывание ветра. К его шапке налипли снежинки, переливающиеся слабым перламутром при каждом движении, а к варежкам — катышки от старой шерсти. Сосед с раскрасневшимся то ли от мороза, то ли от одышки лицом, кряхтя, перекинул лопату за плечо, вытер лицо рукавом пуховика и заскрипел по снежному насту в сторону двери своего дома. Только сейчас я заприметил, что, в самом деле, наш дом по улице остался единственным неукрашенным к новому году. Дела! Мороз щипал щёки. Пар, балериной кружащейся вверх из кружки, согревал их и мочил мне ресницы. Я хлопал ими и морщился. Сделал затяжку горького табачного дыма, широко открыл глаза, посмотрел вперёд — снежная улица. Выдохнул, зажмурился — темно, морозно, в глазах влажно. Делаю ещё одну затяжку, открываю глаза — Хэви. Он стоял прямо под окном, тепло укутанный в зимние одежды. Так, в большом (что самое главное — прикрывающем попу, чтобы не мёрзла) пуховике, с вязанными рыжими шапкой, шарфом и варежками, красным носом он отчего-то напоминал мне снеговика. Брат смотрел на меня из подолья, насупившись. — Ты что, совсем придурок?! — я, оторопев, выпустил клубы сигаретного дыма ему в лицо. Он выхватил курево из моих рук, потушил об сугробик, покоившийся на подоконнике, и засунул бычок в пачку, лежавшую рядом с кружкой, — Окно закрой, чё смотришь? — скрипя снегом, он отошёл в сторону, бубня себе что-то под нос. Я действительно убрал всё с подоконника и закрыл окно, виновато поджав губы. В эту же секунду дверь отворилась, впустив в дом зимнюю стужу. Холодный поток воздуха пополз по ногам, и я поёжился. — Заболеть хочешь?! — зло выпалил Хэви, стянув с макушки шапку, и принялся оттряхивать её от прилипшего снега, — Кто с мокрой головой в окно лезет? Ты дурик? — Ну мам, — фыркнул я, одарив его затылок ехидной улыбкой. Держа в руке кружку кофе, я прислонился тазом к столешнице гарнитура, и терпеливо стал ожидать, когда брат подойдёт. Закинув вещи на полку и повесив за капюшон куртку на дверцу шкафа, он быстрыми шагами направился ко мне, таща старенький, дырявый в некоторых местах рюкзак. Остановившись напротив меня, Хэви бросил его на стол, уперся руками в края кухонного шкафчика, наклонился и поцеловал меня. Даже после прогулки по морозу его губы оставались тёплыми. — Предложение о прогулке ещё в силе? — Только не говори мне, что ты вспомнил об этом просто потому, что сегодня тебе нужно купить папино полотенце, — он выудил со дна рюкзака размотавшуюся из-за тряски гирлянду, — Это разобьёт мне сердце. — Ну-у… Нет, — я хотел ответить, как можно убедительнее, но больше похоже было на то, что я просто издевался. — А что плохого в том, чтобы совместить приятное с полезным? Мы можем и провести время, и выполнить пару дел. Помимо проклятого полотенца! — Это, например, какие? — не очень заинтересованно спросил он, не особо обращая на меня внимание. Кажется, он был слишком занят гирляндой. Она оказалось достаточно длинной, и теперь занимала собой пространство не только на столе, но ещё и на полу. — Это, например, купить подарки родителям, Чесу и тёте Анне. — А я уже всем купил подарки, — всё так же лениво бросил Хэви, словно отвечал мне на «отвали», лишь бы я поскорее оставил его ковыряться в проводах. — А я думал, что в этом году мы тоже скинемся и… Погоди, мне тоже? — Ну да, — он всё ещё не смотрел на меня, стоя спиной, и пытался распутать клубок лампочек. Я замолчал, уставившись в окно. Проблема заключалась в том, что до нового года оставались считанные дни, а я всё ещё не купил подарки. Хотя, родители проблемой точно не были: чтобы угодить маме, достаточно притаранить какой-нибудь комплект красивых рюмок или хорошую рыбу, которая наверняка пойдёт на закуску к пиву первого же января; чтобы угодить отцу, всего лишь надо было подарить хорошие ножи, любую прикольную приблуду для готовки или, в конце концов, просто сертификат в магазин таких вот подобных товаров. Чес? С ним было проще всего — достаточно достать хорошее пойло, от которого на утро не будет плохо. Тётя Анна? О! Это был ежегодный квест! Ей было крайне трудно угодить, и мы мало что знали о ней, поэтому каждый раз делали подарки вслепую. Так, однажды мы решили не заморачиваться, и подарили ей на день рождения букет цветов. Этим же веником она отхлестала нам спины меньше, чем через секунду, обозвав сексистами. Причин такого поведения ни я, ни Хэви не поняли, но показательный случай запомнили. Если не было острой необходимости (это когда в праздник тётя Анна не приезжала), то мы не дарили ей ничего вовсе. Но в этом году, к сожалению, друзья родителей собиралась в нашем доме, поэтому, к большому разочарованию, напрягать мозги приходилось. Нельзя ведь сделать подарки всем, кроме неё. Уж лучше она огреет нас снова, чем потом родители станут отчитывать за «такую бестактность». Но даже привередливая тётя Анна была лишь половиной беды, если не какой-нибудь там её частью, имеющей значение такого числа, где много нулей следуют после запятой. Я не знал, что подарить Хэви. Проблема была не в том, что я не знал, что ему нравится, а в том, что я не знал, что подарить такого, чтобы мой подарок выделялся на фоне других и был запоминающимся. И я даже предпринимал попытки узнать, что он хотел бы больше всего.«- Я бы сейчас пельменей с мазиком и перцем ёбнул, вот честно. Жаренных… Блин, в морозилке же упаковка есть! Ты будешь?!».
Безуспешно. Я хотел подарить ему что-то такое, что он не стал бы покупать себе сам, и что мог бы подарить только я. Проблема была в том, что Хэви тоже вырос, и теперь не хотел ничего серьёзного, что можно было бы подарить. Максимум того, что он просил — пельмени, энергетики, чипсы и всякие шоколадки. Он не вёл никаких виш-листов, не репостил какие-то посты, дающие намёки, и не упоминал в разговорах свои хотелки. Мой гений виновато пожимал плечами, сообщая о том, что на этом его полномочия — всё. И я виновато тупил в окно, царапая керамическую поверхность кружки, не зная, что можно предпринять. Прежде, чем сделать глоток, я посмотрел на предмет в руке.«Допрыгался».
В самом деле… Допрыгался. — Значит так, — сказал Хэви, развернувшись ко мне с распутанной в руках гирляндой, — Сначала украшаем дом, а потом идём гулять. И мы обязательно зайдём в одно место! Это не обсуждается, Ди. Там та-а-ак вкусно готовят! — сделав очередной глоток, я смотрел на него, не убирая кружку от губ, и не понимал, как же ему удаётся так быстро меняться в настроении, — Так, я иду за коробками, а ты пока… Э-э… Оденься по-теплее. Начнем с крыши, наверное. — Не командуй, рыжая манда, — фуркнул я, закатив глаза. — Из нас двоих злиться и бубнить должен я, — сказал Хэви, почти скрывшись в коридоре, и сделал чрезмерно серьёзное лицо, — Я серьёзно, мужик — не стоит с мокрой головой устраивать прогулки у открытого окна в минус двадцать. — Да-да, молодец, всё, я пидор, а теперь иди уже за грёбанной ёлкой, — я поставил кружку, с плескающимся на дне остывшим, уже невкусным кофе, и направился к лестнице. Мы решили начать с гирлянд на улице. Уж лучше начать с чего-то тяжёлого, пока на это есть силы, чтобы потом, особо не напрягаясь, перейти к мелким, легко выполнимым делам. По праву веса на стремянку полез я, потому что:«Ну, если вдруг упаду на тебя я, то это будет фиаско, братан. Да и… Явно мне будет проще сбалансировать твой вес, а не наоборот, если лестница вдруг зашатается».
Занятие то ещё! Мы убили целый час, чтобы обойти гирляндой всю площадь дома. И за этот час у меня практически отвалились руки, так как оставались в положении вверх всё это время. — Ёбанный пиздец, Хэви, блять, ебать тебя в жопу, у меня сейчас лопатки отвалятся нахуй, — из последних сил выругался я, закрепляя конец гирлянды на капельнике. В конце концов, покончив с этим, то же самое мы проделали внутри дома и, вымотавшись, наконец открыли коробку с новогодней ёлкой. — Давай поиграем? — улыбнулся Хэви, вставляя нижние ветви в прорезни основания, — Что можно сказать, и когда наряжаешь ёлку, и когда занимаешься сексом. — Хэви, ты совсем тупой? — на самом деле придумал он смешно, поэтому я держался на честном слове, чтобы ни один мускул на моём лице не дрогнул, выдавая правду. — Я начну. Итак… — он почесал за ухом наконечником одной из пушистых, зеленых ветвей, — Зови детей и доставай игрушки. Я отвернулся, якобы проверить телефон в заднем кармане джинс, но на самом деле, выпучив глаза и надув щёки, старался не расхохотаться. Идея Хэви была настолько глупой, что даже смешно. — Давайте у окна, чтобы все видели, — продолжил я с максимально сосредоточенным лицом. — Ну вот, теперь до марта стоять будет. — Давайте в этот раз без дождика. — Блин, какая колючая! — М-м-м… Какая маленькая! — Совсем недавно порубили, наверное… — расстроенным голосом протянул Хэви, и я, не тая более смеха, расхохотался на весь дом, прильнув лбом к полу. — Ну помоги же мне, видишь ведь, что сейчас упадёт! — Жаль, что только раз в году… — Тут уже достаточно, давай с другой стороны теперь, или давай страшную сторону к стене развернём? — Эх, надо было брать искуственную… — Ты всё неправильно делаешь, у меня одного лучше получается, — на автомате сказал я, уже не скрывая улыбки, но тут же оторопел, помрачнев в лице. Покопавшись ещё минут пятнадцать с последними ветвями верхних рядов, которые вечно путались с ветвями из других рядов, тяжело вставлялись и непонятно как размещались, с самой ёлкой наконец было покончено. Одолев зелёного, колючего босса локации, Хэви встал напротив поверженного противника, держа коробку с игрушками так, будто она весла куда больше, чем на самом деле. — Давай начнём с гирлянды, — сказал я, распутывая блестящую змейку, которая, кажется, специально завязывалась в узлы, чтобы испытать терпение. Хэви хмыкнул и взял другой конец гирлянды. Его пальцы коснулись моих, чуть дольше, чем нужно, и внутри у меня на секунду стало тепло, как будто рядом включили маленькую печку. Мы обошли ёлку кругами, иногда неловко сталкиваясь плечами. — В следующем году ты заканчиваешь школу, — сказал Хэви, как будто невзначай. — Да. Он опустил руку в перемотанную со всех сторон скотчем картонную коробку и выудил оттуда деревянную звезду, расписанную так, будто её делал ребёнок. Пошарился ещё — достал смешного снеговика с кривой морковкой и шар с отпечатками маленьких пальцев. — Это… Твоё, кажется, — он повертел последней вытащенной игрушкой перед моим лицом. — Что это за игрушки вообще? Где нормальные? — я стал крутиться вокруг себя в поисках нужной коробки, — Да и с чего вдруг вообще моё? — Ну, не моё же, — хмыкнул Хэви, как-то недоумевающе посмотрев на меня.«Он сказал что-то ещё».
«Это глупо, несерьёзно и для такого рода деятельности нужно обладать талантом».
-… Короче, неважно. — Ещё как важно, чувак! Тебе ведь необязательно торопиться с выбором, решая, куда подать документы и всё такое. Ты сможешь переехать, пожить для себя, а потом уже и решишь, кем хочешь стать. — Ага… А квартиру мне кто оплачивать станет, если я никуда не поступлю? В общем, не забивай голову. Хэви хотел что-то возразить, открыв рот и сведя брови домиком, но в секунду передумал, всем видом стараясь сказать, что всё в порядке. В полной тишине мы продолжили. Постепенно ёлка оживала. Ветви, освещаемые мягким светом гирлянды, сияли, бликами играя в отражениях стеклянных шаров. Мы оба стояли рядом, чуть запыхаясь, будто совершили великое дело. — Устал? — спросил Хэви, коснувшись кончиками пальцев ребра моей ладони. — Нет, совсем нет, — равнодушно бросил я, на самом деле с дрогнувшим сердцем, упавшим в пятки от прикосновения и нежного голоса, обращённого ко мне, — А ты? — Нет, вовсе нет, — он взял меня за рукав и потянул в свою сторону. Оказавшись в его объятиях, моё лицо упёрлось в его большую грудь. Я устало закрыл глаза, стараясь не выдыхать как можно дольше, удерживая запах в воздухоносных путях как можно дольше. Я обхватил его своими руками за талию и размяк, почти засыпая. На самом деле я воистину очень устал и хотел спать… Что нельзя было сказать про него. Я отодвинул таз назад. Неловко вышло… Мы молча стояли в обнимку с минуту. Когда мне стало уже нечем дышать, я всё же поднял лицо, склонив голову набок, и опустил её ему на плечо, медленно моргая от внезапно ударившего света гирлянды. Возле коробки со странными, старыми украшениями, что Хэви до этого толкнул в сторону, на меня не моргая уставились три глаза. Я похлопал ресницами. — Хэви, ты, что, снимал? — Да… А что не так? На память. — Сегодня я выгляжу, мягко говоря, отвратительно. — Это совсем не так. Ты всегда потрясающе выглядишь, — Хэви посмеялся мне в макушку, прислонившись носом к темени, — Бака, братик. — Хэви, блять, фу!!!***
Подкрадываясь к январю, морозный воздух становился густым и прозрачным, словно стекло. Спрыгнув с лесенки ПАЗа, мы очутились на остановке и побрели в сторону арбрата. Дыхание превращалось в облачка пара, которые мгновенно рассеивалось в золотистом свете гирлянд. На мощёных улицах блестели кусочки льда, разбросанные как россыпь крошечных алмазов. Между плитками лежал мелкий снег — не ровный, а взъерошенный, как пушистый мех. При шаге он хрустел по-разному: где-то глухо, где-то звонко, в зависимости от глубины и плотности. Брусчатка местами темнела от талой воды, и в этих блестящих зеркалах отражались гирлянды, превращаясь в вытянутые искристые полосы. Лампы под ними давали тусклое, янтарное свечение, отчего казалось, будто улицы освещают не электрические лампы, а зажжённые свечи, спрятанные в стеклянные колпаки. Витрины магазинов сияли каждой своей поверхностью. На одних были нарисованы морозные узоры в виде аккуратных ветви папоротников или кружевных снежинок. На других стояли целые композиции: миниатюрные домики со светящимися окошками, игрушечные поезда, что скатывались по рельсам, крошечные фигурки людей, застывших в центре катка. По краям арбата стояли деревянные киоски, источая целую гамму ароматов. У одного пахло жареными каштанами, с тонкой сладковатой дымкой. У другого — горячим шоколадом; густым, что даже пар над чашками выглядел плотнее обычного. У третьего — запах сливочного теста, ванили и карамели. В центре площади стояла огромная ель. Её ствол был толстым и тёмным, уходящим в сетку металлических креплений. На нижних ветвях висели крупные шары, расписанные вручную: на одном — ночной город под снегом, на другом — золотистый олень, на третьем — Леон из «Бравл старс»… О да, каждый школьник знал, откуда же берутся эти шары! Мэрия города сильно экономила на уроках труда в МБОУ СОШ! Чем выше поднимался взгляд, тем мельче становились игрушки: стеклянные подвески в форме капелек, звёзд, миниатюрных колокольчиков. Некоторые тихонько звенели при каждом порыве ветра. Гирлянда, обмотанная вокруг ёлки, переливалась белым светом, в её огоньках читались легкие оттенки перламутрового, тёпло-молочного, розоватого цвета. Ну и, в завершение, на высоко наверху мерцала звезда. Люди, проходившие мимо, останавливались под мохнатыми ветками, чтобы сделать фотографии на память… Вот и мы тоже остановились. — Пятьсот рублей за тряпочку, серьёзно?! — возмущался Хэви, вертя в руках пакетик с упакованным внутрь полотенцем, — Да я на такие деньги на базаре десять таких куплю! — Ну не твои же деньги потратили, придурок! — я выхватил пакет из его рук и аккуратно убрал в шоппер, — Теперь куда? — Ой, ну я даже не знаю, — он сложил на моё плечо свой локоть и повёл рукой в воздухе, — Ты хотел подарки купить, кажется. — Перехотел. На «Теймедвиджетейблс» закажу лучше. Я всё равно не найду то, что мне нужно, — ответил я, отойдя в сторону, и Хэви почти шлёпнулся на лёд, с трудом сохранив равновесие. — Это ещё почему? — А где ты купишь набор хирургических инструментов в центре города? — Нахуя тебе набор хирургических инструментов?! — Хэви сказал это громче обычного, поэтому другие люди, тоже устроившиеся под ёлкой, покосились на нас. — А что ещё дарить тёте Анне, чтобы угодить? — ответил я шёпотом, чтобы не привлекать к нашим персонам больше внимания, — Я не знаю! — Хаха, если в прошлый раз она отпиздила нас веником, то в этот — отрежет тебе нахуй член! — саркастично съязвил брат, — Очаровательно, гений! — Ой, а сам-то что придумал? — Пф-ф! А тебе скажи. Я вот расскажу, и ты то же самое, что и я подаришь. — Ой-й, как будто ты своим миллиметровым мозгом мог придумать что-то стоящее. — У меня просто всё пошло в кое-какие другие места. — Такие же миллиметровые? — я знал, что вру. Я знал, что там не миллиметровое. Я знал, что там дециметровое. — У тебя, наверное, член такой же маленький, как и мозг. — Ага, — Хэви улыбнулся, не повернувшись на меня. Я залился краской. Мне казалось, что он станет спорить со мной, изо всех сил стараясь убедить в обратном. Однако… Я знал, что это значит. — Пошли, есть хочется, — я откашлялся, уткнувшись носом в шарф. Местом, где невероятно готовят, оказалось кафе с многообещающим названием «Халва», несмотря на то, что от халвы в заведении был только шлейф парфюма кассира узбекской национальности. В голове Хэви идея пригласить меня на свидание в шаурмечную звучала круто… В моей.? Я ещё не успел об этом тогда подумать, недоумённо глядя на меню. Подождав заказ десять минут, мы забрали два горячих свёртка и отправились шататься в неизвестном направлении. — А куда мы идём-то? — спросил я, доедая шаурму. Справедливости ради надо отметить, что пища действительно оказалась вкусной. — Я не знаю, я за тобой шёл, — ответил Хэви с набитым ртом. Доев, Хэви принялся фотографировать всё подряд: гирлянды, меня, себя, людей, дома, нас, снег, чужую собаку, мусорку… Я не понимал, каким образом память на его телефоне всё ещё не кончилась, учитывая, что он делал такое количество разнообразных снимков постоянно. Он нёс какой-то бред, рассказывая пятое, десятое и одиннадцатое, стоило нам пройти мимо какого-то места, где был когда-то с друзьями. Я, сам не понимая почему, улыбался ему и кивал сквозь липкую, неприятную пелену раздражения. Это было чем-то похожим на неудачно зашедшую в глотку рюмку водки: горечь и жжение застревали сначала где-то ниже кадыка, а потом проваливались в солнечное сплетение. Я подумал о гастрите и стал вспоминать, остался ли у меня ещё омепразол. Выйдя с арбата, мы будто вынырнули из яркого стеклянного аквариума. Снег только начал нарастать, опадая более крупными хлопьями, и город медленно погрузился в свою вечернюю полусонную версию. На витринах ещё мерцали гирлянды, отражаясь в мокром асфальте, но над всеми этими огнями уже висела снежная пелена, глушащая звуки и цвета. Пока мы ещё шли по главной улице, где свет фонарей был ещё тёплым. Они отбрасывали длинные тени от прохожих, и я ловил себя на том, что каждое движение выглядит замедленным, будто с эффектом слоу-мо. Машины проносились мимо нас бесконечным потоком, и их фары, пробивая снег, выглядели как маленькие прожекторы, вырезающие в темноте белые коридоры. Когда мы подошли к границе центральных кварталов, свет стал холоднее, а фасады — тусклее. Я заметил, как реклама на зданиях поредела: яркие панели потеряли свою дерзкую насыщенность, мигающие баннеры еле тлели, будто устав от собственного сияния. Казалось, что даже неоновым буквам захотелось спать. Хэви шагал рядом, чуть наклонившись вперёд. Его дыхание превращалось в белые клубы, и иногда я видел, как они смешиваются с моими. Когда мы миновали последнюю кофейню с красной вывеской, где по утрам пахло корицей на несколько кварталов вперёд, улица стала шире и пустее. Панельки выросли над дорогой — серые, с тёмными подъездами. В окнах местами горели жёлтые квадраты, и я ненадолго ловил взглядом детали чужой жизни: кто-то мыл посуду, кто-то не спал с ноутбуком на коленях… Кто-то рэп читал, кто-то рисовал граффити… Мы свернули туда, где трамвайные рельсы уходили в темноту. Снег стал вязким, будто менее утоптанным. Хэви тихо выругался — ботинок попал на скрытый под сугробом ледяной бугорок. Я засмеялся, но сам тоже стал смотреть под ноги. И чем дальше мы шли, тем меньше света оставалось. Фонари попадались раз через раз: один горел, второй мерцал, третий был мёртв, четвёртый валялся на земле в нокауте. Дома частного сектора сначала угадывались как тёмные пятна, потом становились яснее — низкие, присыпанные снегом, будто спящие. Запахи тоже сменились. Вместо кофе и выхлопов в воздухе появился дым — еловый, сырой, такой узнаваемый (с ноткой душистого смога прямиком из завода). Мы попали на свою улицу без единого работающего фонаря. Лишь снег отражал слабое свечение неба, и из-за этого казалось, будто мы идём по бескрайней пустыне. Я различал Хэви только по силуэту — широкие плечи, яркий шарф, пар дыхания. Его голос звучал глуше, чем обычно, когда он говорил о планах на каникулы. Замок провернулся в скважине несколько раз, дверь отворилась и мы шагнули внутрь, оттряхиваясь от снега и стуча подошвами ботинок об дверной коврик. Вместе с теплом, скорее, даже жарком дома, в нас влетели обрывки фраз, запах пива и сушёной рыбы. — ... Это просто пиздец! 22 процента нахуй! Ёбанный насрал! Блять, да я не зарабатываю столько, сколько отдаю, — послышался голос тёти Анны. Странно, что мы не заметили её мотоцикл. — … Каждый год поднимают — ещё бы в этом не подняли. Другой вопрос — ребята, вы цены на молоко видели? — раздался вопрос Чеса, после которого последовала неловкая пауза. — У тебя непереносимость лактозы, на кой хрен тебе молоко? — фыркнула мама. — Необязательно быть поваром, чтобы оценивать блюдо, — ответил тот, наверняка разведя руками. Фраза звучала ни к селу, ни к городу. Отец молчал. Он, натянув улыбку до ушей, довольно щурился в кругу близких людей, и молча переводил взгляд на каждого из них, бегая глазами от мамы к Чесу, от Чеса к Анне, от Анны к маме, потом на нас, потом снова на маму, и вот теперь уже окончательно на нас. — А мы думали, что вы дома, — сказал отец, сведя брови. На его лице блеснул оттенок разочарования и непонимания. — Ну, это уже даже как-то обидно звучит, — Хэви скривился, поморщив нос, — Я, конечно, всё понимаю… Вы думаете, что мы уже достаточно взрослые, но не настолько же, чтобы забыть про наше существование. — Ой, блять, вы тут что ли?! — воскликнула мама, схватившись за грудь. — Понятно. — сказал я, намеренно скорчив лицо в недовольном выражении, — Только не говорите мне, что он снова ночует в моей комнате, — я указал большим пальцем на брата, стоящего чуть позади меня. — Так точно, — сказала Анна, отхлебнув из стеклянной кружки большой глоток пива. — Ну нет, подождите, — я сложил руки на груди, насупившись, — У меня своя комната, у Хэви своя. Мы, вообще-то, уже взрослые ребята, и у каждого из нас должно быть личное пространство. — Да! У меня, вообще-то… У меня сегодня важный телефонный разговор! Я не хочу, чтобы он уши грел, - заподдакивал Хэви, впервые присоединившись к спектаклю. Я удивился, но виду не подал, хотя про себя в сердцах обидевшись, подумав, что так уже неинтересно. — Ну ладно-ладно, как скажете, — вмешался Чес, помахав руками, — Мы поняли. Тогда тётушка Анна ложится спать на диване, - на этой части тётя Анна зло на него посмотрела, — а я ложусь спать на полу. — Нет, бля, погоди… — начала было мама, встав из за стола. — Да всё нормально, чуваки, — он откинулся на спинку стула, расплывшись в подозрительно большой улыбке, — Они взрослые ребята. Ну, в самом деле! У них должно быть личное пространство, - теперь заподдакивал уже Чес. Я вспомнил«Допрыгался».
И в самом деле — допрыгались. Просчитались, но где? Я, побегав глазами по комнате, пытался придумать, как всё исправить, но вдруг Хэви заговорил. — Ну это уже как-то… Не по-христиански, что ли? — он почесал рыжий затылок, — Давайте лучше я лягу на полу? — Боже… Бери свои монатки и пошли, — я схватил его за шиворот и потащил в сторону лестницы. —Хэви поспит у меня, но это последний раз! — Последний раз был в про-... — возразил младший, но я перебил его. — Будешь спать на краю, и только попробуй снова отпинать меня во сне! — на самом деле Хэви не пинался во сне. Он всю ночь проводил в том положении тела, в котором засыпал. — А как же..? — Наушники я надену. Сдались мне твои сопливые разговорчики с подружками... Этого мы видеть не могли, но все присутствующие наверняка удивлённо похлопали глазами нам вслед. — Ну вот, Глэм! Видишь? Мы здорово воспитали детей! Есть же уважение к старшим! — Если бы ты не выражалась нецензурно так часто, как оно есть на самом деле, то ещё бы они выросли более… Порядочными в речи. — Вот только не надо бубнить, ладно?! Они всё равно бы нахватались этих слов, когда пошли бы в школу. — Так что там, чей ход? — раздался голос тёти Анны. — Вики взяла, — ответил Чес, — Глэм, ходи. Из коридора мы нырнули в тёмную комнату Хэви. Дверь закрылась, и я остановился. — Ди, ты чего?! Ты зачем всё это наговорил?! Разве тебе не нравится спать вместе? — Всё, — выполнив глубокий поклон, я махнул рукой, — Спектакль окончен. Бери вещи, тащи рюкзак в комнату. Сегодня смотрим «Бойцовский клуб». — Так мы же его уже смотрели оба. — Ну так и было это когда? — я фыркнул, зайдя в свою комнату. — Всё, мозги мне на ночь глядя не еби. Кинув рюкзак возле кровати, я сел на стул, неспеша стягивая с себя вещи. Они неприятно липли к телу и были мокрыми. Я ненавидел это. Зимой часто приходилось посещать душ по два раза, чтобы банально не вонять потом, поэтому нацепив водолазку обратно, я спустился в душ, прежде сказав Хэви, что скоро приду. На входе в ванную меня потянули за локоть. — Твоё? — спросила тётя Анна, протягивая телефон, — Разбрасываете везде. Вот так вот залезет кто-нибудь и прочитает все ваши секретики. В её руках был телефон Хэви. Чёрный чехол с объёмными наклеечками «Хеллоу китти» и его любимых рок-групп. Тётя Анна, прижав телефон к моей груди, отпустила руку и быстро удалилась обратно в зал. — Спасибо, — сказал я, глуповато улыбнувшись, — Только… Это не моё. Я зашёл в ванную и положил мобильное устройство на столешницу. Стащив с себя одежду и оставшись в нижнем белье, я застыл, стараясь не поворачиваться в сторону раковины. Я знал, что мои мысли неправильны, и что мне должно быть стыдно за то, что я вообще о таком задумался! Но соблазн был велик. Он шептал мне на левое ухо, что ничего предрассдительного в моей идее нет, если такой поступок направлен во благо. «Это ведь просто корзина… Ничего такого. Надо просто узнать, что он хотел бы больше всего получить в подарок.», — подпёздывало искушение, когда я трясущимися руками стал подбирать пароль. Разумеется, это было шестое декабря — день с балконными поболтушками и практически поебу-. Телефон издал звук разблокировки, и на экран вылез мессенджер с открытыми диалогами.— Я попозже наберу, лады? Я до вечера занят.
17:21
Последней в списке была переписка с Кудряшом. Он, к слову, тоже подрос, вытянувшись и постройнев. Он даже наконец-то подстригся и теперь был-таки прямо жених. Но это только так… Взгляд со стороны. С Хэви в вопросах красоты, конечно, ему было не тягаться.— Алла заебала, ну серьёзно. Какой нахуй Достоевский на каникулах?
Эмилия 25 декабря, вчера в 13:52
Ниже расположился чат класса. Кажется, с наступлением новогодних выходных там стало тихо.— Я мылся, придурок.
11:32
Над кудряшом предпоследним висел чат со мной. Он был закреплён. Мне стало очень приятно и неловко из-за того, что я не сделал так же, закрепив наш чат в мессенджерах. На первом месте находилось избранное. Синий кружочек с рисунком закладки манил меня. Я прочитал первые строчки последнего сообщения.«Мне буквально сносит от тебя башку так же сильно, как я бы хотел её снести тебе от злости, которую исп-.».
— Ди, ты там скоро?! — три настырных стука, — Я сейчас обосрусь нафиг! Давай быстрее! — Не долбись, тупица! — прошипел я, заблокировав экран телефона, после чего убрал его в стопку снятых вещей и подошёл к двери, — Пять минут! Проваливай! Я мудак. И я не знаю, почему я мудак в большей степени: из-за того, что вообще взял телефон Хэви в руки, из-за того, что прочитал его переписки, пускай и не полностью, или потому, что теперь думал о том, стоит ли мне открывать избранное? Я не знал. Подставив лицо под горячие струи воды, я закрыл глаза, тяжело вздохнув. Дела. Я провёл руками по векам, оставив чёрные полоски на ребрах ладоней, и наощупь нашёл на полочке пенку для умывания. Тревога тревогой, а стоступеньчатый уход за кожей сам себя не сделает. Быстро покончив с водными и уходовыми процедурами, я спешно завязал волосы в пучок, поправил криво съехавший пирсинг в ушах и вышел из ванной, стараясь прошмыгнуть мимо зала так, чтобы остаться незамеченным. — Иди куда ты там хотел по своим грязным делишкам, дурик, — бросил я, проходя мимо комнаты Хэви в свою комнату, — И перестань пялиться на меня каждый ёбанный раз, когда я выгляжу так, пока я не передумал. — Знаешь, Ди, ты тоже какаешь, поэтому говорить, что естественные процессы грязные… — Не выёбывайся и сри быстрее, а то я начну смотреть без тебя, — я хлопнул дверью. Я вёл себя, как маленькая цундере-девочка, и то было крайне кринжово. Я не понимал, что со мной, блять, не так. Спустя минут десять в комнату зашёл Хэви. Закончив с приготовлениями, мы уселись на кровать. Хэви уже успел открыть свои чипсы и мои сушёные яблоки, как вдруг зашла мама. — Ну что, купили? — шёпотом спросила она, просунув голову в дверь. — Мам, необязательно говорить шёпотом, тебя отсюда на первом этаже точно не слышно. — Купили-купили, — улыбнулся я, спрыгнув с постели. Я засунул руку за кровать и выудил оттуда пакет, — Вот. Точь-в-точь, как предыдущее. — Крутяк! — она приняла покупку из моих рук, вытащила полотенце и расправила его, держа перед собой, — Повезло! — она притянула меня к себе, грубо обняв мою голову, заключив её в сгибе локтя, — Молорик, Ди! — Мама, ты меня сейчас задушишь, — я схватил её за предплечье, стараясь выбраться. — Мама, ты пьяна, ты сейчас точно задушишь меня. Мама! — Да что ты мамкаешь, ну, — она отпустила меня, — Не мамкай. Мама, ты пьяная! Мама не пьёт, мама культурно отдыхает… Мама бабки делает, чтобы денежки давать на полотенца и папе вашему хотелки покупать. А он мне мама пьяная. Мама, мама… Знай, сынок: обиженная женщина способна на любые поступки, кроме адекватных. Я обижусь, и… И потом подумаю над тем, что сделаю. — О как, — сказал Хэви, после всей этой речи. Мы включили фильм, съев всю еду прежде, чем закончилось вступление и начался сюжет. Первый раз я посмотрел «Бойцовский клуб» вместе с мамой, когда она, развалившись перед телевизором, разбирала какую-то деталь, очищая её от пыли, грязи и мазута. И этот момент стал ключевым, повлияв на моё несформировавшееся мировосприятие. Так построилась моя личность. Поэтому очень часто я любил пересматривать его по тысяче раз. Я в целом больше любил пересматривать что-то по сто раз, а не включать что-то новое. Лиф говорила, что признак какого-то там отклонения, но об этом говорить уж точно не патологической врушке, не умеющей говорить «нет» как есть.«— Мы поделим группы, хорошо? Забирай себе лимфоцит и туберкулёз.
— Туберкулёз бери себе. Моё курение там ни к месту.
— Хорошо, ладно. Насчёт рака яичек разговора быть не может».
Именно на этой фразе в комнату входит отец. Я успел отпустить руку Хэви за секунду до того, как открылась дверь. Отец, как и прежде, излучал улыбку, но не такую же жуткую, как и всегда, а… Такую же, что и мама. — Ди, что случилось с полотенцем? — спросил он, сев рядом с нами на край кровати. — А что случилось с полотенцем? — усмехнулся я, странно на него взглянув. — Этикеточка. На полотенце есть этикеточка, — тактично уточнил отец, глядя куда-то мимо меня, — Я всегда отрезаю этикеточки. — А… — протянул я, — Прости, пап. Я пролил на него кофе, — смысла скрывать правду не было. В любом случае, я ведь всё равно купил ему другое такое же полотенце, поэтому проблемы нет. — Вот как, понятно. В следующий раз просто расскажи об этом мне. У меня есть замечательный отбеливатель. Ух ты, что смотрите?! — отец наклонился к нам, оперившись на локоть в положении полулёжа, и заглянул в экран ноутбука. — Бойцовский клуб! — подал голос Хэви, пиная ногой бутылку энергетика к себе, после чего незаметно дотянулся до неё рукой и спрятал за себя, сунув под подушку. — Замечательный фильм! Сильная картина… Такая многослойная, провокационная. — Папа, ты тоже пил.? — спросил я, вскинув бровь. — Да нет, он просто рядом подышал, наверное, — заметил Хэви, шепнув мне на ухо. — Глэм, ты чё там завис? Только тебя же ждём! — крикнул Чес с первого этажа, встав, судя по звуку, у лестницы. — Уже иду, — ответил отец, посмотрев почему-то на Хэви, встал солдатиком, пошёл к двери, врезался в косяк, выдавил «ха-ха» и уже нормально вышел в дверь, тихо щёлкнув ручкой. Мы, переглянулись. Я пожал плечами и устремил взгляд на в экран.«Три минуты. Вот он, момент истины. Точка отсчёта».
«Вроде, с этого места мы и начинали».
— Не хочешь сказать пару слов? — спрашивает Тайлер Дёрден. Хэви долго клевал носом, всё время роняя голову, поэтому к концу фильма всё-таки уснул, уронив голову на моё плечо. Я сполз немного вниз, чтобы ему было удобнее, стараясь не разбудить, и продолжил просмотр в одиночестве. Я взял его за руку. Она была тёплой и большой. Всегда каким-то образом исцарапанная. С шрамиком на указательном пальце левой руки. Это случилось, когда Хэви попытался нарезать хлеб тупым ножом. Лезвие соскользнуло и врезалось ему прямо в палец, окрапив кровью хлеб, доску, сталь и столешницу. Хэви тогда верещал, как девочка, и рыдал, думая, что умрёт от кровопотери. Ему было девять лет. Я аккуратно погладил большим пальцем давно зажившую ранку. И всё же тема с избранным оставалась нераскрытой. Но я старался не думать об этом, зная, что это не должно меня касаться. Это неправильно. Фильм закончился. Гомон с первого этажа тоже стих. Я слышал, как в комнате Хэви шуршали — Чес, кажется, совсем не раздеваясь, плашмя устроился на кровати брата. Спустя минут пять послышался храп. Я вздохнул. — Хэви, вставай и ложись спать нормально, — я аккуратно вылез из-под его головы, придерживая его за плечи. Он, не открывая глаз, сонно мне покивал и слез с кровати, принявшись стаскивать покрывало. — Я принесу воды на ночь и тоже лягу. Выйдя из комнаты, я обнаружил, что Чес действительно лёг спать… На полу, прямо на шкуре медведя, заменявшей ковёр. Я аккуратно переступил через него, предположив, что он не сильно расстроится, если перестанет расти, и так же бережно переступил его и тогда, когда возвращался обратно с бутылкой воды в руках. Только на обратном пути Чес спал уже с голым верхом, разбросав вещи поблизости. Он, свернувшись калачиком, расположился у ножек кровати. Я подумал, что выйдет больно и нехорошо, если он случайно стукнется об них, неудачно развернувшись во сне или по пробуждении. Я растормошил его, поднимая за подмышки, и оттащил к кровати; забросил ноги на матрас и накрыл первым, что попалось под руку — ветровкой, висящей на дверце шкафа уже несколько месяцев. Чес, пробормотав что-то под нос, вцепился в импровизированное одеяло и развернулся от стены, снова захрапев. Хэви в комнате тоже уже спал, мирно посапывая, но у стенки, а не на краю. Я цокнул, поставил бутылку на стол и лёг рядом. Закинув на него колено, я обнял его, положив голову на грудь. Я не понимал, как ему не жарко спать в штанах?! Я ворочался с боку на бок: мне то было жарко, то холодно, то я лёг неудобно, то Хэви лёг неудобно, то мне хотелось попить, то в туалет, то покурить… Но идти курить прямо сейчас я, конечно, не собирался. Как минимум, я мог разбудить Хэви. Как максимум, я мог разбудить Чеса, которому знать о моей пагубной привычке было вовсе необязательно. Я знал, почему не мог уснуть. Я бросил вещи в корзину для грязного белья, а телефон положил на стол Хэви, пока тот был в туалете. Сейчас он покоился на полу, подключенный к зарядному проводу. Хэви спал, отвернувшись к стене, забрав всё одеяло.Трясущимися руками я ввёл пароль.
— Мне буквально сносит от тебя башку так же сильно, как я бы хотел её снести тебе от злости, которую испытываю каждый раз, когда наши лица очень близко друг к другу и ты не целуешь меня. Я бы хотел тебя поцеловать. Я люблю твои голубые глаза и белокурые волосы. Люблю твои веснушки. И люблю твои руки. Ты очень сексуален, когда поправляешь причёску, оголяя свою горячую шею, и параллельно бормочешь какой-нибудь научный бред. Я нахожу тебя очень соблазнительным даже тогда, когда ты, переминая в пальцах сигарету, рассказываешь мне, какие у тебя в классе идиоты, особенно Диана. Ты возбуждаешь меня, когда смеешься, прикрывая рукой лицо, щуришь глаза от ярких солнечных лучей. Ты откровенно выглядишь, когда, закинув ногу на ногу, листаешь ленту сидя за столом утром. А ещё утром я особенно люблю, когда ты без футболки склоняешься над раковиной, упираясь руками в её края, и с какой-то ненавистью смотришь в зеркало, проклиная наступивший день. Я чувствую смущение, когда ты, проходя мимо меня, нарочно скользишь пальцами по моему телу и дышишь в затылок. Я чувствую возбуждение, когда в толпе ты ловишь мой взгляд и ехидно улыбаешься, раздевая меня глазами. Мне хочется биться в экстазе, когда ты шепчешь что-то мне на ухо. Я думаю о грязных, неправильных вещах, когда ты смотришь на меня слишком долго. Ты точно надо мной издеваешься, когда прижимаешься ко мне в общественном транспорте так, что я упираюсь лицом в твою грудь. Я схожу с ума, когда бросаю в стиральную машину твои вещи, и слышу твой запах, ведь это так глупо, когда я начинаю прижимать их к себе. Я хочу упасть пред тобой на колени, когда на какой-нибудь тусовке ты зажимаешь меня где-то в углу и трогаешь меня, пока никто не видит. Я готов тебе отдаться полностью и сделать всё, что ты мне скажешь, ведь я не могу отказать тебе. Мне становится очень жарко, когда ты раздеваешься; когда одеваешься — тоже. Рядом с тобой мне всегда жарко. Вот уже два года мне приходится удовлетворять себя самостоятельно, марая твои кофты и футболки. Иногда в такие моменты я смотрю в сторону твоей двери, представляя, что ты занят тем же, чем и я, от чего мне совсем сносит крышу. А ещё очень часто я представляю, как доминировал бы над твоим телом, заставляя тебя изгибаться подо мной, вжиматься в кровать, хватать воздух ртом, царапать подушку. Ты бы, конечно, выругался и сказал мне даже не мечтать. Но я буду мечтать. Мне искренне интересно, сколько твой рот может вмещать. Временами я серьёзно задумываюсь о том, чтобы споить тебя и сделать это. Но я боюсь, что ты либо даже пьяным пошлёшь меня, либо что уже после — на трезвую голову ты затаишь на меня обиду.
Поэтому я просто буду и дальше держать в голове свою похотливую, грязную фантазию, скользя рукой по члену, то сжимая его, то поглаживая кончиками пальцев, пока через не закрытую дверь в твою комнату ты мирно спишь, даже не замечая, как сильно я тебя люблю и хочу.
Раньше после оргазма меня с головой охватывало чувство самоненависти и порочности. Возможно, это происходило в силу того, что я мастурбировал на незнакомых мне женщин, к которым я ровно ничего не испытывал. Но сейчас, представляя тебя в самых развратных позах, я чувствую только всеобъемлющее удовольствие. Никак не могу взять в толк: это ты опорочил до такой степени меня или это я такой грязный, извращаю тебя? Было бы очень здорово, если вдруг оказалось бы, что ты всё это время не спал и через не до конца закрытую дверь слышал мою любовь к тебе. Я думаю, что ты бы назвал меня конченным, но на самом деле был бы возбуждён и польщён.
Хотя, если честно, и это далеко не факт. Мне действительно сложно понять тебя. По твоему лицу и по твоим действиям нельзя сказать то, что ты испытываешь. Вряд ли мне когда-нибудь удастся узнать о твоих переживаниях, ожиданиях, чувствах, страхах. К сожалению, у тебя на лице ничего не написано. Мне остаётся лишь действовать наверняка в попытках стать ближе хотя бы немного.
Взаимно ли это? Рассматриваешь ли ты меня, фантазируешь? Ты думаешь о том, что я чувствую и хочу сказать? Тебе случается долго и внимательно смотреть на мои фотографии? Хочешь ли ты стать ближе ко мне, узнать меня лучше? Узнать меня с той стороны, с которой никогда никто не знал — не со стороны «брата»?
Хэви Метал 20 декабря, в 00:01.
