Порнофильмы

      Утро в доме всё ещё оставалось полутёмным, — ночь не до конца отступила — поэтому незримые сгустки света, опасаясь потеряться в чёрных углах комнаты, распластались кляксами по стенам. За окном улица тонула в густой синевато-серой темноте, и лишь редкие источники света выхватывали из неё отдельные детали, оставляя остальное скрытым: фонарный столб у дороги отбрасывал мутный жёлтый свет, который не освещал, а, скорее, размывал пространство вокруг и ложился на сугробы мягкими пятнами. В его кругу снег — где-то плотный и слежавшийся, где-то рыхлый и почти невесомый — едва заметно, медленно оседал, словно пыль. Он лежал на откосах, на крышах машин, на ветвях деревьев, смягчая формы, стирая углы, делая весь двор одинаково приглушённым. Студёный воздух казался плотным. Холод медленно подбирался к стеклу, и на нём уже проступали узоры инея — тонкие и сложные, похожие на крючья деревьев. Они расходились от углов, переплетались и наслаивались друг на друга. Сквозь эти инсталляции едва угадывалась рябина. Её мелкие алые ягоды почти исчезли под снежным слоем.       Поморщившись, я шмыгнул носом и задёрнул штору обратно. Одеяло тащилось за мной по полу, собирая тонкий слой пыли, и словно заметало невидимые следы моих ступней, прилипающих к холодному полу. Зайдя на кухню, я поставил чайник на плиту, зажёг конфорку и развалился на стуле, укутавшись в одеяло потеплее. Дисплей телефона сообщал: «30 декабря, 09:12, -23 °C». Да уж, в такой мороз даже в окошко курить не шибко хочется! До Нового года оставался один день. Я робел в смутном ожидании то ли завтрашнего вечера, то ли встречи, то ли наступающего года, то ли момента, когда коробка, криво обёрнутая в подарочную бумагу, опустится в ладони Хэви.       Родители решили отмечать Новый год в «Ночных бобрах». Точнее, мама решила, потому что кто-то предложил поспорить. Правила были просты: каждый из присутствующих делает ставки на то, кто, по их мнению, уснёт самым первым и самым последним. Ведущий будет наливать всем спиртное одинаково, и все будут пить одновременно, не пропуская ни одной рюмки. Оставшемуся «в живых» отдадут двадцать процентов от суммы выигрыша и его деньги, если он ставил на самого себя. Мама, очевидно, просто не могла упустить такую возможность заработать лёгкие деньги. Отец был против таких интерактивов, потому что всегда придерживался мнения, что Новый год — это семейный праздник, который обязательно нужно отмечать дома. Но так он считал лишь до тех пор, пока Чес не предложил собрать всех желающих поучаствовать в нашем скромном жилище. Отец, очевидно, испытав чистоплотный ужас от предположений о том, в каком состоянии будет дом после таких интересных конкурсов, согласился. И если бы он курил, то он бы нервно курил в сторонке.       Мы с братом, очевидно, отказались от посещения «Ночных бобров» в новогоднюю ночь, сославшись на то, что несовершеннолетним там делать нечего. Честно говоря, отчасти то было правдой, так как ни мне, ни Хэви не находилась приятной толпа пьяных, потных, здоровенных и хамоватых варваров — для таких компаний мы в самом деле были «сопливыми». Мама в ответ на наш отказ что-то проворчала, а отец, успокоившись на том, что мы, вопреки его опасениям, желаем остаться в новогоднюю ночь дома, наоборот поддержал наше решение. Разумеется, не обошлось без нотаций: трубки брать, много не пить, погром не устраивать, порядок поддерживать, в кабинет отца никому не заходить и куча других правил. Конечно, нам сказали позвать друзей и предложили помочь накрыть стол к их приходу, однако у Хэви на это были совершенно другие планы.

***

— … Хэви, мы не должны абсолютно всё время проводить вдвоём, понимаешь? — я потёр виски пальцами — указательными и средними — после чего устало поднял взгляд в сторону окна. Брат, устроившись у подоконника, сложил руки на груди и смотрел на меня с укоризной, безэмоционально. Я вздохнул. — Это не значит, что мне с тобой неинтересно или что я от тебя устал. — А когда ещё у нас будет возможность встретить Новый год вдвоём? — перебил он меня. На его лице мелькнула тень раздражения, но лишь на секунду. Мне, быть может, только показалось. — Мужик, у нас вся жизнь впереди, ты серьёзно? Ещё кучу раз! — я чувствовал, как моё терпение заканчивается. Гнев подступал к горлу, застревая под кадыком. Я хотел бросить этот глупый разговор и просто выйти из комнаты, но здравый смысл возвращал меня к трезвому рассудку. Я набрал побольше воздуха в лёгкие и продолжил, — Хэви, мы очень молодые. Мы, грубо говоря, ещё жить даже не начали. Так будет не всегда, понимаешь? Однажды каждый из наших друзей, да и мы сами, в конце концов, вырастем, станем очень взрослыми: все будут в работе, в делах; у всех появится собственная семья… — я увидел, как Хэви открыл рот, — Нет, Хэви, я не имел ввиду то, что ты мог подумать. Я имел ввиду, что мы с тобой станем се-… Вернее, мы уже сем-… Мы, как бы, уже семья, но в будущем станем отдельной семьёй… Ты меня понял? — он снова открыл рот. Он то открывал его, то закрывал, как рыбка. — Не перебивай меня, Хэви! Я ещё не договорил, поэтому будь добр, дай мне возможность озвучить своё мнение, которое для тебя, я надеюсь, важно, — наступила тишина, он сердито сверлил меня взглядом, не меняя позы тела, и всё так же оставался у окна. Я подумал о том, что оттуда дует, поэтому привстал, потянул его за руку и опустил уже на стул, находящийся напротив кровати. Теперь мы смотрели ровно друг на друга. — Спасибо, Хэви. Я говорил о том, что помимо отношений в жизни любого человека должно оставаться место и для друзей, семьи, увлечений… Короче говоря, отношения не должны занимать всё твоё свободное время. Это здорово, когда вам с партнёром так хорошо, что вы можете не замечать количество времени, которое проводите вместе. Но ещё круче, когда тебе хорошо одному, а с партнёром становится ещё лучше… Я хочу сказать… — Не проведём мы с ними один Новый год, ну и что? — всё-таки выпалил Хэви, наверняка притомившись от моих долгих рассуждений, — Или твои друзья сразу испарятся, как только вы школу закончите, я не понимаю? Может быть, они тебе тогда и не друзья вовсе, если ты о них такого мнения? В том и дело, что впереди ещё вся жизнь, чувак, — он сел в положении «нога на ногу», откинулся на спинку стула и, слегка задрав голову, закинул руки за затылок. В его взгляде всё ещё читалось полное безразличие. Нет! Это была насмешка? Нервозность? Злоба? Отчего-то это выглядело более, чем сексуально, но я сконцентрировался на диалоге, как бы то ни было тяжело. — Хорошо! Тогда давай поступим следующим образом: мы приглашаем друзей, до трёх ночи проводим с ними время, а потом все расходятся по домам. Это тебя устраивает? — Да что ты несёшь вообще? Какой смысл в таком предложении? — он нервно посмеялся, закрыв лицо руками, после чего стал активно жестикулировать в попытках переубедить меня, будто это добавляло ему большей убедительности, — Они придут к вечеру, просидят тут до глубокой ночи, а потом пойдут домой?! Всё равно получается так, как хочешь ты! Да не пизди ты хотя бы себе: они нажрутся и вырубятся. Никто не пойдёт домой. И утром тоже никто не будет торопиться уйти, потому что все поголовно проснутся в часов так двенадцать дня: они пока встанут, пока раздуплятся, пока поедят, пока соберутся… Уже и предки вернутся. — А как тогда ты предлагаешь поступить? — Я предлагаю не упускать возможность побыть вместе в Новый год. Между прочим, первый новый год, который мы можем встретить только вдвоём! Я предлагаю тебе поставить в приоритет наши отношения, а не друзей, которые куда-то там обязательно денутся… — Хэви, да что с тобой, блять, не так?! Мы каждый ёбанный день проводим время вместе. Буквально: мы регулярно трёмся в школе, регулярно трёмся на тусовках и регулярно, сука, трёмся дома. Я за тебя ебать как рад, если у тебя было полноценное детство, и прежде ты успел провести с друзьями много времени, а теперь тебе это больше не нужно, и ты хочешь уделять своё время только мне и своим делам. Но мы, сука, не одно и то же. У меня этого не было: моими друзьями были только интернет, книги и ты, блять. Я боролся в ёбанным отцовским гиперконтролем лично! Родители со мной на этом съели собаку, поэтому ты меня не поймёшь — тебя это попросту не коснулось. Тебя, если и ограничивали, то только по острой необходимости ради твоего же блага. Ты помнишь свой день рождения? Никто не пришёл и тебя никуда не отпустили, потому что по городу расхаживал грёбанный маньяк, Хэви, а не потому, что тебе нужно было быть ёбанным Джимми Нейтроном. И я напомню, блять, что я лично на свои, сука, страх и риск впрягся в это дерьмо — сам, считай, подставился, чтобы только ты не чувствовал то же самое, что чувствовал я. Я за тебя действительно рад, блять, Хэви, потому что я… Мне было важно, чтобы в свой день рождения ты был счастлив… Но я-то, блять, не нагулялся. Я хочу проводить время не только с тобой, но ещё и с друзьями, даже если я перестану с ними общаться сразу, как только закончу школу. Хэви, у меня нихрена нет друзей! Они даже не друзья мне толком, а просто чуваки, с которыми я весело могу провести время и с которыми у меня есть общие интересы. Это не значит, что с тобой у меня нет общих интересов и что с тобой мне не весело. Но моя жизнь не должна состоять только из одного человека; я не должен растворяться в отношениях. Я хочу быть таким же, как все! Мне надоело соответствовать чьим-то требованиям, никого не расстраивать, всё время оправдывать чьи-то надежды. Что насчёт меня?! Я хочу хотя бы немного пожить своими ожиданиями, а не чужими!       Выпалив всё, что долгими годами копилось во мне, словно макулатура, теперь я тяжело дышал. Грудная клетка ходила туда-сюда, то вздымаясь, то опускаясь. Теперь, освободившись от вертящихся на языке гневных ругательств, я чувствовал, как рассудок возвращается ко мне. Меня с головой охватили чувства вины и стыда, и я тут же обратил взгляд к Хэви, в волнительном ожидании его реакции. Я видел, как он оторопел, как дёрнулась его нижняя губа, как он свёл брови, как его глаза стались на мокром месте. Он смотрел на меня разочарованно. Он смотрел на меня так, будто не был со мной знаком. Он посмотрел на меня, словно видел первый раз.       Мне нужно был подойти к нему и обнять. Мне стоило попросить прощения и объяснится. Но тело стало каменным, поэтому я продолжал сидеть на месте. Меня приклеило к матрасу кровати, и я недвижимой статуей смотрел в его глаза, внутри себя стараясь совладать с чувством вины. Оно горело в моей груди и напоминало следить за дыханием. Мне не хватало кислорода и смелости. Я чувствовал, как щиплет стыдливый румянец на моих щеках. Я боялся. Я не мог объяснить то, что приводило меня практически паническому ужасу.       Он молча вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.       Да, мы с Хэви часто ругались. Мы ругались всегда. Мы ругались ещё до тринадцатого октября. Мы ругались из-за вкусов, мы ругались из-за поведения, мы ругались из-за привычек, мы ругались из-за планов, мы ругались из-за настроения. Но в этот раз что-то точно было не так, как раньше. Я пытался зацепиться за тонкую, едва видимую и едва осязаемую нить мысли, что никак не хотела приобретать формы. Она ускользала от меня. Различие интуиции и тревоги заключается в том, что тревога предложит твоему уму детализированные до мелочей картинки скорейшего будущего, что, кажется, вышло из твоих самых страшных снов и теперь дышит в спину. Интуиция же не предоставит твоему воображению ни одной уродливой, пугающей фантазии. Интуиция не станет сверлить взглядом твой затылок. Интуиция не будет загонять тебя в состояние паранойи и заставлять придумывать тысячу и один вариант развития событий. Нет.       Интуиция — это не до конца закрытая дверца шкафа, глядящая на тебя из тёмных углов полки, даже если ты не глядишь на неё в ответ, укутавшись в одеяло ночью. Интуиция — это по шагам не понимать, кто поднимается в твою комнату и в каком настроении этот человек. Интуиция — это стук шпилек об кафельный пол в школьном коридоре, когда посередине урока ты замечаешь гробовую тишину класса. Интуиция — это бессмысленный, пустой, пасмурный день, который подозрительно быстро проходит и подозрительно замедляется с наступлением вечера, будто ожидая что-то смутное, неясное. Интуиция — это проснуться, услышать звуковую заставку новостей, но не услышать голоса родителей или бубнёж брата. Интуиция — это утыкаться в телефон и делать вид, что с кем-то переписываешься, когда в конце улицы видишь шумную компанию. Интуиция — это дежавю.       Интуиция подсказывала мне, что что-то не так, что мне стоит хорошенько подумать, что я должен быть готов. И я не знал, к чему я готовился, но я был готов. Чёрт знает, сколько времени я провёл, собираясь с силами, но я встал с кровати и пошёл в двери, вознамерившись поговорить с Хэви и попросить его прощения. — А где Хэви?       Вечером кухня казалась теснее, чем обычно, словно собиралась вокруг присутствующих. От батарей тянуло ровным теплом, но рядом со столом всё ещё чувствовался холод — мамина куртка на спинке стула отдавала морозом, в неё всё ещё был вшит уличный воздух. Лампа под потолком светила мягко и жёлто, выхватывая привычные мелочи из общей картины: полотенце, забытое на ручке духовки, крошки на скатерти, капающий кран, «вздыхающий» время от времени холодильник. Не до конца остывшая сковорода негромко потрескивала на раскалённой конфорке — звук казался почти обязательным, как часть дома. Родители пили чай и что-то очень оживлённо обсуждали. Вернее, обсуждала только мама: отец, расплывшись во влюблённой улыбке, словно заговорённый, смотрел на неё, внимал каждому слову и согласно кивал. — Так это… — мама, мыслями оставаясь в истории, которую рассказывала, пыталась вспомнить, куда подевался собственный сын. — У Чеса он. — Надолго? — я подошёл к столу и стащил один только что приготовленный отцом сырник, но отец тут же легонько, вовсе не со зла, шлёпнул меня по руке. — Ди, не ешь всухомятку. Налей чай и поешь нормально. — замечание прозвучало больше не как просьба или акт заботы, а как приказ. Это было не так, я знал это. — Я не голодный, — пробубнил я, облизнув жирные пальцы, — Ну так, когда Хэви вернётся? Я бы ему написал, только вот интернет медленно работает что-то, сообщения не отправляются, а дозвониться не могу. — А ты сядь и расскажу, — вот мамины слова уже наверняка были приказом, даже если звучали, как просьба. — Я тебя не вижу почти — сидишь в пещере своей сутками. Посиди с родителями, чай попей. Ничего с тобой не случится, невесты твои никуда не денутся. — Ма-а-ам, да какие, блин, невесты?! — моё лицо скривилось и залилось краской.       Она ехидно, издевательски улыбнулась, закинув длинную рыжую косу на плечо. Она наклонилась ко мне и заговорщически хмыкнула. — Откуда я знаю, какие у тебя там невесты? Вот сейчас и расскажешь.       Отец, не теряя улыбки, ударил носиком чайничка по краю кружки.       Чес приезжал на работу к маме, чтобы отдать какую-то очень замудрённую деталь мотоцикла. Откуда у него мотоцикл, что за деталь вообще и на кой чёрт ему это сдалось — неизвестно. Они пропустили по баночке энергетика, покурили по сигаретке. Мама собиралась заняться этой вот самой деталью, а Чес собирался идти по своим Чесовским делам (какие у него могут быть дела тоже неизвестно). Но, пройдя в глубь мастерской, он не заметил разлитое по полу машинное масло и, разумеется, на нём поскользнулся. Для полноты картины в этой истории не хватает только трамвая — было бы «Мастер и Маргарита», получается. В процессе наложения гипсовой повязки оказалось, что дядюшка совсем запамятовал, и не украсил к Новому году ни дом, ни магазин. Мама, ощутив часть ответственности и вину за случившееся, предложила Чесу помощь. Но помощь эту решила оказать не собственноручно, а отправив на подмогу Хэви. Отец сказал, что брат вернётся утром тридцать первого декабря, так как помимо украшения у Чеса были ещё каких-то пара дел, сделать которые теперь предстояло Хэви, будто он был козлом отпущения. Он не попрощался со мной и не счёл нужным хотя бы написать, когда он вернётся.

***

      Чайник засвистел, выдернув меня наружу из воспоминаний о вечере двадцать девятого декабря. Немного задержавшись ещё раз на моменте, когда в глазах Хэви мелькнул оттенок разочарования, я всё-таки вернулся в реальность, нахмурив брови. Запах свежезаваренного растворимого кофе ударил в нос, стоило мне залить кружку кипятком лишь наполовину. Я опустился на диван в зале, снова укутавшись в одеяло. Найдя в галерее телефона заранее скачанное видео, я открыл его и приготовился слушать… — Мясо будет таять во рту…       Хэви отправил мне это видео ещё пару дней назад рано утром, когда я ещё спал. Полагаю, он хотел приготовить это вместе, наверное. Хотя, честно говоря, мои кулинарные навыки совсем никуда не годились, в отличие от Хэви, который мог и пирог приготовить, как говорится… — Сделайте в жаренном мясе карман и наполните его масло.       Женская рука выдавила внутрь несчастного мясного кармана здоровый кусок масла, выдавив его из пачки целиком, и размазала по стенкам. Я откашлялся, отчего-то ощутив фантомный жир в своей ротовой полости. -… Добавьте чеснок, соль, чёрный перец.       Ну вот на этом этапе пока что у меня не должно возникнуть проблем! Нельзя сказать, что я совсем не умел готовить. Но выходило у меня это совсем без души, без энтузиазма. Это нельзя было назвать вкусным, но и нельзя было назвать отвратительным. Еда, приготовленная мной, скорее была чем-то похожим на тофу или рис — это что-то не солёное, не острое, не сладкое, не многослойное, не насыщенное. — Смажьте мясо маслом.       Жёлтая субстанция толстым слоем вновь была распределена по стенкам будущего блюда. Я, вскинув бровь, запустил видео с самого начала, решив, что это какая-то ошибка, но, оказалось, что данное действие в самом деле выполнялось дважды. Я ощущал жирность во рту. — Нарежьте сыр большими ломтиками… Смажьте мясо маслом.       Я сконфузился. -… Очистите от семян сладкий перец…       Я задумался о том, точно ли дома есть данный продукт, и подойдут ли помидоры, если красного перца нет. — … Смажьте мясо маслом.

«Смажьте мясло мяслом», — раздалось в моей голове.

— Нарежьте тонкой соломкой. Смажьте мясо маслом.       На этом моменте я сбился со счёта того, сколько всё-таки раз нужно смазывать масло мясом. — Нарежьте моцареллу ломтиками. — Смажьте мясо маслом? — спросил я вслух у закадрового голоса. — Смажьте мясо маслом, — ответил из динамика женский голос.       В этот момент я тупо уставился в телефон, более не пытаясь понять происходящее на экране, и пытался понять, что мне делать. У меня нет столько масла! — … Смажьте мясо… — Да ну тебя! — прикрикнул я, бросив телефон на стол. — Посолите, поперчите… — Попердите, — фыркнул я и нажал кнопку блокировки.       Я не знал, что могу приготовить. Хэви был всеядным и, наверное, съел бы всё, что я бы предложил лишь потому, что он ел всё. Я же задался целью приготовить для него что-то особенное, не принимая во внимание такой вариант, как пельмени — он их и без того всегда за обе щёки лопает.

«Защеканка» — пронеслось в моей голове.

      Я стал искать рецепты в интернете. Меня не интересовало что-то конкретное, но я хотел бы найти что-то такое, чтобы Хэви сказал: «Ого, Ди, это ты специально для меня приготовил?! Я даже не думал, что ты так запаришься ради меня, чувак. Мне так приятно, я так ценю это!». Только вот, если задуматься логически, кто вообще будет что-то готовить для кого-то на Новый год.? Вот приготовить торт своими руками на день рождения любимого человека звучит ещё уместно, логично и, честно говоря, даже по-своему романтично. А вот готовить что-то в качестве приложения подарка на Новый год…? Хэви любил есть — это правда. Он отказался бы разве что только от компота из сухофруктов, который в школе всегда выливал в раковину или отдавал кому-то другому, бульона с куриной лапшой, который, по его мнению, выглядел, как рвота с соплями, и солёных помидор. Но то, что Хэви любил есть, ещё не значило, что хорошей идеей было начинать что-то кашеварить. И, осознав это, я почувствовал себя совершенно глупо. С чего вообще я взял, что это идиотское видео он мне отправил потому, что хотел съесть то, что там было приготовлено? Мне показалось, что со стороны мои поведение и мышление стали похожими на поведение и мышление маленькой пятнадцатилетней девочки. И это, отчасти, всё же было правдой. У меня не было серьёзных отношений прежде, поэтому, очевидно, я не мог знать ничего о том, какие вообще надо дарить подарки своему партнёру. — Полная пиздарность, — телефон приземлился на столешницу близ раковины.       Я включил воду и принялся за мытьё посуды, которую сегодня прежде уже оставили другие члены семьи. Раньше я очень сильно возмущался тому, что часто убираюсь не только за собой. В последнее же время мне подумалось, что на самом деле не так уж и сложно позаботиться о других и облегчить им жизнь, когда такая возможность есть. В конце концов, может быть, родители этим утром проспали на работу и сильно опаздывали, отчего понадеялись на меня и не стали мыть посуду?       Капли воды дождём оросили столешницу вокруг раковины. Одна из капель приземлилась на экран моего телефона. Дисплей сообщал: «30 декабря, 11:46, -22 °C». Закончив с посудой, я поднялся наверх в свою комнату, вытащил из стола бумагу для черновиков и ручку.       С основным подарком я промаялся две ночи без сна. В моей голове он выглядел круто, но, как оказалось, когда я закончил, в действительности выглядело не так впечатляюще, как мне казалось. Я заволновался, что мой подарок неполноценный, и Хэви не понравится то, что я сделал для него. Поэтому я возомнил, что смогу что-то для него приготовить. Поэтому я выдумал, что смогу сделать для него хотя бы красивую открытку. Поэтому я никого не позвал к нам в гости завтра. Поэтому я вчера ходил в аптеку.       Я уставился на лист бумаги перед собой. Вообще я никогда не умел говорить красиво и складно придумывать речи поздравлений. Мне никогда не нравилось на семейном застолье говорить тосты — даже звучит глупо. В такие моменты я заикался, бубнил себе под нос и нёс какую-то ерунду вместо пожеланий. Для Хэви мне нужно было постараться. Пусть с готовкой у меня ничего и не вышло, но с поздравлением облажаться было никак нельзя. — «Дорогой Хэви…», — буквы, аккуратно выведенные чёрными чернилами, заплясали на бумаге, — Да нет же, какой он мне дорогой? Он, конечно, мне дорог, но не по пятьдесят же нам лет, чтобы называть так друг друга, — я аккуратно зачеркнул прежде написанное, после чего посидел пару секунд в раздумьях и начал писать заново, — «Хэви, поздравляю тебя с Новым годом…», — и я снова застыл, не зная, что хочу ему сказать. Красноречия мне было, конечно, не занимать, и вот теперь я молча сидел, уставившись в пустой лист бумаги, и думал, как отобразить на нём всё то, что я чувствовал и хотел бы сказать, красиво. Когда мысль приняла очертания и прошептала мне на ухо звучание, я раскраснелся и, сам того не заметив, нахмурил от смущения брови, как будто категорически не был согласным с тем, что пришло мне на ум. — «Я на самом деле рад, что последний день в этом году я проведу именно с тобой. Но ещё больше я рад тому, что следующий год начнётся с тебя и с тобой…», — погрыз ручку, мечтательно засмотревшись между строк, — «Спасибо за то, что ты есть», — я чувствовал, что был красный, как рак, когда рука выводила эти пошлые, чрезмерно откровенные фразы, но останавливаться мне казалось непозволительной ошибкой, — «Я тебя л…», — я совершил непозволительную ошибку.       Я любил Хэви. Я любил Хэви очень сильно. Но ни сказать, ни написать этого я не мог. Впрочем, он и сам не говорил мне этого. В тех словах было что-то настолько пугающее и волнующее, что я не мог даже написать это. Так было не из-за того, что я не любил Хэви. Как раз наоборот — я любил его и боялся ему признаться в этом. Я утверждал, что не говорю этого потому, что это сопливая ерунда для маленьких девочек, и что мне необязательно говорить это, чтобы показать, что это истинно так. И я врал. Я боялся. Я боялся, но не понимал, что меня так пугало.       Я перечитал написанное раз десять: и вслух, и про себя. Теперь мне казалось, что моё поздравление звучало чрезмерно сдержанно и неискренне. Я снова взялся за ручку. — «Хэви, поздравляю тебя с Новым годом. Я рад, что ты останешься в последнем дне уходящего года, чтобы оказаться в первом дне наступающего вместе со мной…», — перечитал, зачеркнул. Звучало не очень хорошо. — «Хэви, поздравляю тебя…».       Я писал, читал, зачёркивал и начинал заново. Спустя полчаса на моём столе были разбросаны около шести листов в квадратик, вдоль и поперёк исчерченных в произвольных направлениях. В конце концов, я бросил ручку и откинулся на спинку стула.

«Полная пиздарность» — подытожил итог моих потуг голос в голове.

      День я провёл в кровати за телефоном. Иногда, когда ты не знаешь, что делать, лучшим решением будет не делать ничего вовсе. И я решил не делать ничего. Помимо всего прочего в праздничной суете меж мыслей о подарке для Хэви в мои размышления вклинивались и другие.

«Я думаю о грязных, неправильных вещах, когда ты смотришь на меня слишком долго…».

      Я не спрашивал Хэви о том, что это, блять, такое. Я вообще не был уверен в том, что то сообщение было написано Хэви. И ещё я не был уверен в том, что ему стоит знать то, что я залез в его телефон. Даже если бы я и захотел поднять на обсуждение мою находку, то, вероятно, сначала мне бы пришлось объясниться по поводу того, что мне понадобилось в его личных чатах. И что я бы ответил? Что хотел залезть в его корзину на маркетплейсе, но случайно не вышел из его диалогов, нашёл избранное, зашёл в него и прочитал последнее сообщение полностью? Я поступил плохо. В конце концов, тысячу раз проанализировав увиденное, я пришёл к выводу, что это какая-то очередная невинная ржачка Хэви.       Как минимум, я не был настолько хорош, чтобы он серьёзно посвящал мне такие речи, которые, судя по всему, обдумывал тщательно, чтобы вышло красиво и складно. Как максимум, Хэви не такой. И я не такой. И всё тут.       «30 декабря, 17:31, -25 °C» — сообщал экран.       Я не хотел вставать и что-либо делать. Всё валилось из рук и ничего не получалось. За что бы я ни брался — всё шло, как по пизде ладошкой. Но курить мне хотелось больше. Я наспех оделся, заодно выключая свет во всём доме по пути к входной двери. Родители скоро должны были вернуться домой, поэтому я написал маме, что ушёл гулять и вернусь не позже восьми часов вечера. Взгляд упал на диалог с Хэви, который теперь был закреплён на самом верху. Последним сообщением висело злополучное видео.

«Посолите, поперчите, попердите» — передразнил голос в голове.

      Дома, застигнутые в вечной зимней паузе, смирно выстроились по линеечке в бетонных коробках: облупившаяся краска на фасадах трещала, покрытая инеем, а за потускневшими окнами мерцали редкие огоньки — маленькие маячки в бескрайней темноте. Дворы, пустынные и тяжеловесные, провожали меня усталым, сонным взглядом в спину. Я не смотрел на них в ответ, уставившись под ноги. Лужи превратились в зеркала, отражая тусклые, с мутным светом фонари, под которым длинные тени деревьев и пустых качелей растягивались до самой земли, похожие на острые когти, что готовы были царапать небо… и мою физиономию. Я фыркнул, подняв голову. По тротуарам валялись горы снега, местами утрамбованные в сугробы, и каждый шаг по ним отдавался сухим, резким хрустом. Ночь раскинулась тяжёлым чёрным покрывалом, укрывшим под собой пустые, слипшиеся воедино дворы и холодные силуэты панелек. Фонари вырывали из темноты узкие пятна света, обнажая вылезающий из асфальта лёд и старые ступени подъездов, блестящие, как зеркало, по которым даже осторожно ступать было страшно. Дома, будто окаменевшие в стуже, молчали за застывшими окнами, чьи стекла скрипели от холодного дыхания декабря.       Музыка плавно окутывала мысли, прогоняя тишину, но снаружи она была абсолютной — такой, что в наушниках слышался каждый мой вдох, смешанный с хрустом снега под ногами.       Я свернул к той самой скамейке — облезлой, исписанной, холодной на ощупь, но знакомой и как будто бы родной. Снял наушники, чтобы лучше услышать тишину. В ней было что-то родное, спокойное, словно предназначенное исключительно для меня. Достал из кармана пачку «Malboro». Знакомый картонный запах пробился сквозь мороз. Я зажёг одну, вдохнул глубже, и дым, горячий и резкий, обжёг лёгкие. Хэви мне не писал. Он не попрощался со мной, не сказал, куда поехал, и не сказал, когда вернется. Он был обижен на меня. И я подумал, что лучше бы он меня ударил. Лучше бы он накричал на меня, унизил бы самыми низкими оскорблениями; врезал бы, послал бы куда подальше — лишь бы он не молчал. Он ждал, когда я напишу ему, и не собирался начинать разговор первым. Он был в этом прав. Я знал, что виноват и должен попросить прощения, но не мог. Мне было бы легче сделать для него что-то в качестве извинения, но только не просить прощения. Для меня это не значило что-то постыдное, совсем нет. Я не считал, что признавать свои ошибки плохо. Может быть, я боялся? Может быть, я опасался, что Хэви воспримет мой акт искренности за слабость, и захочет воспользоваться этим, потешаясь надо мной? Я не знал ответа и тоже молчал.       Выдох. Облако табачного дыма растворилось в декабрьском студёном воздухе.

***

-… Я сама! — мама, убрав со лба прилипшие рыжие пряди волос, бросила в отца злой взгляд. Кончик её носа взлетел вверх, сморщившись. Она загибала цветастую подарочную бумагу криво и косо, переделывая неправильные изгибы быстрыми движениями рук и оставляя заломы. Отец, по струнке приваренный к полу, молча наблюдал за её действиями, не вмешиваясь. Я подумал, что через пять минут мама всё-таки обратится к нему за помощью. — Здравствуй, Ди! — ответил отец сразу, как только я закрыл за собой входную дверь, не смотря в мою сторону, — Всё хорошо? — Думаю, что да… Да, конечно. Да. — я почесал затылок, — А у вас всё хорошо? — Все отлично! — бодро отозвался отец, умоляюще взглянув на меня вполоборота. — Ёбанный, сука, в рот, блядская бумага! — цветные клочки россыпью украсили ковёр в зале, невесомыми хлопьями опадая на ворс, — Глэм, может ну и их в пизду, блять?! Давай прям так подарим — и всё? — она сердито отвернулась в сторону, скрестив руки на груди, — Нахуя им эта ебучая обёртка, не задницу же они ей вытирать будут! — мама, сбросив косу с плеча за спину, села на диван и, локтями упёршись в колени, положила голову на руки, всё ещё сердито бубня что-то себе под нос. — Завтра в четыре часа вечера приедут Чес и Анна, поэтому напишите друзьям, чтобы они не торопились и приходили после пяти часов вечера. Сначала стоит отметить Новый год в семейном кругу, — отец помолчал некоторое время, полагая, наверное, что я что-то скажу, но я лишь согласно кивнул. Он продолжил, — Я могу помочь вам с новогодним столом для вас и ваших… — Глэм, помоги мне завернуть блядский чайничек в блядскую бумагу, будь добр. — Вики, для чайничка мы приобрели коробочку — его не нужно заворачивать в бумагу. — А ты не мог мне раньше сказать?! Бляха… Ну, я на него уже одну тубу полностью потратила.       Я незаметно прошмыгнул в свою комнату. Не хватало ещё, чтобы родители и меня в свои упаковочные дела втянули — я свои-то подарки еле-еле завернул; получилось даже хуже, чем у мамы. Облачившись в домашнюю одежду, я включил гирлянды и плюхнулся на кровать.       За окном уже наступила мягкая, укутанная редким, ленивым снегом ночь. Снежинки падали без ветра, почти вертикально, и еле слышимо стучали по ледяной поверхности стекла. Вместе с улицей погрузилась в полумрак и комната, разрезанная мерцанием гирлянд. Они висели здесь ещё до наступления декабря и даже раньше — кажется, я притаранил их ещё пару лет назад в преддверии нового года. Лампочки мигали неравномерно, по инерции, из упрямства или привычки. Их блики застревали в углах мебели, цеплялись за корешки книг, скользил по пыльным поверхностям и оседали где-то между страницами тетрадей. Свет не заполнял комнату целиком — он существовал очагами, пятнами, островками.       Пахло мандаринами. Резко, сладко, по-новогоднему навязчиво. Этот запах смешивался с хвойной свежестью еловых веток, которые отец расставил по дому в пятилитровых банках — искусственной ёлки, что мы с Хэви поставили пару дней назад, по его мнению не было достаточно. Смола и цитрус переплетались, въедались в воздух, в одежду, в мысли. С первого этажа до моих ушей доносилась ненавязчивая мелодия:

«Мне нравится, что можно быть смешной, распущенной и не играть словами, и не краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами…».

       «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Слышались интонации, знакомые до автоматизма: смех за кадром, музыка, реплики, которые родители знали наизусть. Иногда к этому примешивался их смех, негромкий, тёплый, будто им не нужно повышать голос, чтобы быть услышанными. Звук поднимался по лестнице, терял чёткость и оседал в моей комнате фоном, не вторгаясь, а просто напоминая о существовании жизни за пределами стен.       А была ли жизнь и здесь? Книги лежали стопками и россыпью, как будто каждая из них однажды была начата, но не все дошли до своего конца. На столе ещё оставались следы недавнего присутствия Хэви: кружка с давно остывшим чаем, крошки, смятый фантик его любимой конфеты. Тихо щёлкали гирлянды, телевизионный звук снизу превращался в гул, снег, наверное, продолжал падать, даже если его не было видно. Комната словно зависла между годами, между событиями, между «ещё» и «уже», и в неочевидной какофонии звуков всё равно стояла гробовая тишина. Не было ни песен Цветаевой, ни запаха хвои и цитруса, ни света лампочек, ни зимнего вечера. Молчание не разрезал звук уведомления.       Я надел наушники.

«And if I may, just take your breath away. I don't mind if there's not much to say; sometimes silence guides our minds to move to a place so far away…».

      Гирлянды продолжают мигать, но их свет кажется не тёплым, а усталым. Блики не задерживаются на предметах — они скользят мимо, не находя, за что зацепиться. Всегда в этом мерцании было что-то живое, будто свет знал, зачем он здесь. Но теперь кажется, что он просто есть. Как фон. Как ошибка, которую забыли исправить.

«The goosebumps start to raise, the minute that my left hand meets your waist, and then I watch your face. Put my finger on your tongue ’cause you love the taste, yeah…».

      Запах мандаринов всё ещё висит в воздухе, но сладость эта резкая, навязчивая. Хвоя не освежает — она давит, забивает лёгкие своей холодной зеленью. Я ловлю себя на том, что пытаюсь вспомнить, как Хэви морщился от этого запаха, как говорил, что «слишком много ёлки — это уже не праздник».

«These hearts adore everyone the other beats hardest for; inside this place is warm, outside it starts to pour…».

      Реплики, смех, даже голос диктора, что пробивались сквозь наушники — всё это звучит так, будто принадлежит другому дому. Не моему. Я понимаю, что, если сейчас выключить музыку, то ничего не изменится: тепло останется теплом, родители — родителями, тридцатое декабря — тридцатым декабря. Но почему-то именно в наушниках становится особенно ясно, что чего-то не хватает.

«Comin' down. One love, two mouths. One love, one house. No shirt, no blouse. Just us. You find out nothing that I wouldn't wanna tell you about. No, no, no…».

      Я смотрю на пустое место в комнате — не конкретное, а общее. На пространство между предметами, на воздух, который раньше был занят. Всё здесь по-прежнему на своих местах, но смысл, кажется, вышел покурить и не вернулся.       Я закрыл глаза и провалился в сон без видений и пробуждений среди ночи.