Порнофильмы

— Глэм, бля, что ты её мурыжишь, дай сюда! — металлический щелчок глухим эхом заполнил собой пространство, многократно отрикошетив от углов дома, после чего растворился в воздухе. Реверберация. Постепенное затухание шума за счёт его часто повторяющегося отражения от двух сред. — Не за что!       По пробуждении окружающие тебя звуки нередко кажутся в несколько раз громче, как будто они раздаются в рупор — это называется слуховой адаптацией. Совокупность периферических и нейрофизиологических механизмов приводит к временному повышению порога слухового восприятия и снижению субъективной громкости при длительном и повторяющемся акустическом воздействии неизменных параметров. Итак, я слышал разговоры родителей так, будто они находились в моей комнате, а не на первом этаже. На заднем фоне в потоке обрывков их фраз кухня ненавязчиво шептала мне песни.

«Мой самый главный человек Взгляни со мной на этот снег Он чист, как-то, о чём молчу О чём сказать хочу».

      Я не спешил подниматься с кровати. Утренний полумрак кутал меня, словно в одеяло, и уговаривал остаться в объятиях постели ещё на пять минуточек. Я нисколько не противился, поэтому продолжал лежать, уставившись в потолок. Ко вчерашнему букету аромата еловых веток и мандаринов присоединился чуть уловимый аккорд докторской колбасы.       Почему докторскую колбасу назвали докторской колбасой? Её делают врачи? Её делают из врачей? Врачи вообще сами-то знают, почему колбаса докторская?! Интересно, называют ли врачи-мужчины свой половой член докт-…       Слабоумие, всё-таки, кажется, передаётся через слюну.       Вчерашние тревога, сдавившая грудь неподъёмным валуном, и тошнота, вставшая комом в горле, растворились в темноте ночного сновидения, и теперь я чувствовал себя спокойно; только предвкушение щекотало живот, будто поддразнивая. Я засунул руку под подушку и выудил оттуда телефон. Экран поприветствовал меня мелким, бледным белым шрифтом: «31 декабря, 11:18, -29 °C». Подарки в мессенджерах от друзей, поздравления от приложений, праздничные рассылки от маркетплейсов — среди уведомлений сообщения Хэви не было.

«Пять минут, пять минут Бой часов раздастся вскоре Пять минут, пять минут Помиритесь те, кто в ссоре».

      На кухне раздался мамин смех. Она, переливаясь трелями, хохотала так громко, что стены, будто водная гладь, легко, практически невидимо, отзывались вибрацией. Отец, наверное, широко ей улыбался, и впитывал бездонными зрачками каждую её ямочку на щеках, совсем не моргая. — Как неприлично! — мама, наверняка схватившись за живот, уже хрюкала от хохота, — Дедушка Мороз, прекрати! Я хорошо вела себя в этом году… — Ты была хорошей девочкой? — Я была очень хорошей девочкой, папоч-… Ой, то есть, дедушка.       Вот уж не знаю, чем родители были заняты, но, судя по всему, ничем православным, как говорил Хэви. Пускай я был в своей комнате и мог только слышать происходящее на кухне, мне стало так неловко, будто я подсматривал какую-то очень некультурную, постыдную картину. Отвратительно! Разве они забыли, что я, вообще-то, тоже здесь?! — Тогда, наверное, девочка Виктория, ты приготовила для меня стих? — Ну, ты тоже не ахуевай.       Пятая ступенька, словно протестуя против моего внезапного шага, сдержанно застонала, выдавав свой вековой скрип — хрупкий, настойчивый звук, похожий на пищание жабы. Я специально обозначил своё присутствие: в том, чтобы застать родителей за каким-нибудь развратным делом, хорошего и приятного мало. — Доброе утро! — отец, вытянувшись, словно струнка, подозрительно стоял в метрах двух от мамы. Он отозвался, как и всегда, бодро. Мама же невозмутимо смотрела в окно, будто совсем меня не заметила и не услышала.

«Блять, окно ахуенное».

      Пахло мандаринами, свежей зеленью и томатами, что отец старательно, аккуратно, почти хирургически нарезал на деревянной доске. Я посмотрел на ровные ломтики, одинакового размера, после чего перевёл взгляд на доску по соседству с отцовской. Крупно и неуклюже расчленённые огурцы и перец валялись по всему столу, составляя собой какую-то непонятную инсталляцию — мамино творение. Наверняка она размахивала ножом в произвольных направлениях, чудом не оттяпав себе пальцы, потому что засмотрелась на бледные, почти бесцветные, полосатые кадры, что играли в салочки на поверхности экрана телевизора. Я тоже обратил к ним свой взор, остановившись у раковины с гранённым стаканом воды в руке.       Очки сползли на переносицу; Ипполит машинально дёрнул головой, возвращая их на место. Он заходил короткими, нервными шаги и заразмахивал руками, словно спорил не только с окружающими, но и с неким невидимым собеседником. Голос срывался на повышенные ноты, интонация скакала от почти шёпота к возмущённому восклицанию. Герой остановился, резко развернулся, вскинул ладони вверх, будто предъявляя миру неопровержимый аргумент, и воскликнул:

«Господи, как скучно мы живём! В нас пропадает дух авантюризма! Мы перестали лазить в окна к любимым женщинам!».

      Свет гирлянд, натянутых над дверью и по стенам, блеснул в ровных вертикалях граней и толстом дне стакана прежде, чем я стукнул им по столешнице. Блик исчез и спрятался меж стеклянных банок с рассолом, покоящихся недалеко от раковины. — В ванную никому не надо? — родители замотали головами.       Прежде, чем закрыть за собой дверь ванной комнаты, ворчащую шумом набирающейся воды, я поднялся в спальню. Дрожащие руки расстегнули рюкзак и достали с самого дна плотный чёрный свёрток.       И вот тогда это происходит — момент, когда дыхание замедляется. — Боже мой, неужели это взаправду? — прошептал я, закрыв лицо руками, когда мой взгляд променадом, мимолётно пробежал по предметам, выложенным на столешницу раковины.       Для полного набора не хватало только силиконовых «товарищей», «ёлочных» бус и какой-нибудь женской школьной формы. Я неуверенно коснулся пальцами резиновой груши и надавил на неё. Клизма лениво прошипела, испустив сонный выдох. Этот звук поверг меня в шок, приведя к высшей степени исступления. Я горел от пяток до мочек ушей. Стыд, охвативший моё тело с головой, копошился в кишках, отчего казалось, что меня или вырвет, или хватит удар. Словно загипнотизированные, глаза вцепились в резиновый носик, будто, если перестать на него смотреть, то он непременно обидится и окрестит этот момент точкой невозврата. Однако перед смертью не надышишься — откашлявшись, я всё-таки оторвал взгляд от спринцовки и неспеша стал стягивать одежды, отвернувшись от зеркала. Я чувствовал себя очень «грязным» и извращённым, поэтому, борясь про себя со срамными мыслями, отказывался глядеть даже в собственное отражение, словно оно могло посмотреть на меня с укоризной, погрозить пальцем и, покачав головой, осудить то, что я задумал. — Нахуй иди, понятно? — шёпотом огрызнулся я, представляя, как Ди из зеркала цокает, щупая в своём зеркальном мире такие же бритву и тюбик пантенола, — Мой осёл: хочу — ебу, хочу — катаюсь, — и всё равно прозвучало неуверенно — это как запнуться при попытке ответить собеседнику дерзко и пафосно.       Сердце бешено колотилось и, казалось, стучало не только под рёбрами, а во всём теле. Конечности сводило, они словно стались ватными и отказывались меня слушаться — я шевелил ими, будто не своими. Спазмы, сконцентрировавшиеся где-то в желудке, давили на диафрагму и не позволяли мне сделать ни единого ровного, глубоко вдоха. Ноги еле держали, и в ванную я не погрузился, а почти что шлёпнулся, разбрызгав по полу и кафельным стенам ошмётки пены и водяные кляксы. Это сводило меня с ума. Никогда прежде я не был настолько обескуражен, обезоружен, повержен собственными мыслями. Фантазии, принадлежавшие моему же разуму, завязывали петлю на моей шее, приказывая или повиноваться, следуя туда, куда потянет верёвка, или прыгать с табуретки и задыхаться в агонии, когда взгляд будет падать на, казалось бы, всего лишь-то бритву. Если я не мог сохранить лицо перед своим же отражением в зеркале, перед своим же грешным воображением, что рисовало неприличные картинки, стоило мне лишь закрыть глаза или обратить их в раковине, то как речь вообще тогда могла идти о том, чтобы в новогоднюю ночь оказаться непозволительно близко подле Хэви?!       Раннее я провёл определённое количество времени за изучением определённых сайтов, которые ориентировали таких же, как я, наивных дурачков в определённой категории вопросов. Так я узнал, что перед определённым мероприятием необходимо запастись достаточным количеством смазки. Так я узнал, что одному из участников необходимо сделать клизму и удалить волосяной покров вокруг места проведения определённого мероприятия. Так я узнал, почему перед определённым мероприятием важно брить не только «там», но и везде. Так я узнал, почему перед определённым мероприятием второму участнику важно «подготовить» первого, если тот не хочет или не может сделать это самостоятельно.       Так я узнал, что не знаю, как наши с Хэви роли будут распределены, когда время придёт. С одной стороны, я был старше его и постоянно, если это так можно было назвать, приглядывал за ним, покровительствуя в любых вопросах. С другой стороны, Хэви был шире меня в несколько раз и уже обгонял в росте. Конечно, такие вопросы по-хорошему должны решаться путём переговоров, однако существовал ряд причин, по которым я не стал поднимать эту тему на обсуждение: как минимум, мы находились в ссоре и не разговаривали; как максимум, я стеснялся и надеялся на волю случая — пусть всё будет так, как распорядится Фортуна.       Поэтому теперь, мочалкой оттерев помимо ороговевших мёртвых клеток, наверное, и куски кожи, за километр благоухая всевозможными ароматами из всеразличых баночек, которые только нашлись в ванной комнате, я смотрел перед собой, бегая взглядом от клизмы к бритве. Шансы занять пассивную роль были равны шансам занять активную — пятьдесят к пятидесяти. И я был обязан быть готовым к любому из раскладов. Немного подумав, рука всё-таки потянулась к станку. Бритьё, к удивлению, оказалось занятием рутинным, медитативным и скрупулёзным. Я вёл лезвием аккуратно, небольшими линиями, не допуская ни единой царапины. Наибольшую аккуратность мне пришлось применить «там»: и сзади, и спереди. Где-то посреди процесса моя шея устала, и я выпрямился, про себя подумав о том, как же тяжело, наверное, живётся девчонкам, которым почему-то по праву половой принадлежности навязали вот эту гладкость везде, где это только возможно. Попробовал бы сам умник, который это однажды выдумал, побрить не то, что очко, а хотя бы подмышки! Быть идеально выбритым, идеально пахнущим, идеально накрашенным и с идеальной укладкой стоит многого. Общество недооценивает усилия, которые женщины прикладывают для того, чтобы сиять.       В конце концов, я потратил на водные процедуры порядка полутора часа, включая бритьё и то, о чём говорить не принято. Я вылил на себя всё, что только смог найти: шампунь, бальзам, филлер для волос, маску; гель для душа, лосьон, скраб, какое-то отцовское масло…

«Смажьте мясо маслом».

      Тьфу ты.       Я чувствовал себя девочкой-подростком из американского сериала о сверхъестественных вещах и проблемах взросления. Сейчас ко мне в окно залезет Хэви — капитан футбольной команды. Мы начнём целоваться, после чего вдруг в дверь постучится мама… Это уже не мем, а моя жизнь, получается.       Утюжок, шипя и дыша на зеркало горячим паром, скользил по волосам, щедро пропитанных термозащитой. Я даже не мог вспомнить, когда в последний раз делал это. Хорошо помню, что в тот вечер была школьная дискотека, на которой я, очевидно, сидел в углу поодаль ото всех и понуро сверлил взглядом толпу, мелькающую и дёргающуюся в свете софитов. Но это было так давно, что уже и не являлось правдой.       Вытянув последнюю прядь в прямую линию, я провёл рукой по ещё горячим, рассыпающимся волосам. Они, выскальзывая меж пальцев, стекали по кистям вниз и невесомо приземлялись на мою грудь. Ну а что? Хэви, значит, можно, а мне — нет?!       Отложив утюжок в сторону, я приблизился к зеркалу, почти коснувшись губами своего отражения, и стал вертеться из стороны в сторону, рассматривая себя со всевозможных ракурсов. Я выглядел горячо. На моём лице не было косметики. Это был первый раз в моей жизни, когда я отчего-то нашёл своё отражение более, чем привлекательным и сексуальным. — Ди, всё нормально? — спросила мама после трёх стуков в дверь. Она не ожидала, что сразу же после этого ручка дёрнется. и её лицо обдаст волной влажного, тёплого воздуха, — Ебать… Выглядишь потрясно! — она хлопнула меня по спине так, что я чуть не выплюнул лёгкие. — Значится, невеста придёт! Познакомишь?

«Нет нужды, мама, знакомы уже…».

— Нет, невеста не придёт, — конечно… хотел бы я сказать, что вместо невесты будет жених, но лишь улыбнулся краем рта. — Ну, оно и хорошо, — она закатила глаза и направилась на кухню, махнув на меня рукой, — Мне пока внуки не нужны…       Не помню, когда я наряжался для кого-то в последний раз. Я собирался так, будто встречал не Хэви, а президента какого-нибудь. Расстегнув две верхние пуговицы на рубашке, я вдруг осознал, что выгляжу, как гей. Я не знал, хорошо это или плохо, но отчего-то чувствовал себя крайне уверенным в себе, будто являлся амбассадором невероятно известного бренда или каким-нибудь айдолом, смену имиджа которого поддержали бы безоговорочно. И теперь я вертелся то заправляя шёлковую ткань в брюки, то расправляя её — сначала вытащив одну сторону, потом другую… Короче говоря, я провозился за образом ещё около двух часов. Сегодня я чувствовал себя так уверенно и хорошо, что даже задумывался о том, чтобы не краситься вовсе. Это был первый раз, когда я нанёс тени и тушь не потому, что считал себя уродливым, а потому, что просто так захотел. Теперь, накинув галстук на одно плечо, я рассматривал свой образ не детально, а в целом. Что ж… Лучше быть геем по ориентации, чем пидором по факту. Нет ничего зазорного в том, чтобы выглядеть, как самый главный гомосек города, не так ли? Мне нравилось то, как я выгляжу. — Пап, ты можешь помочь мне завязать галстук? — по воле случая, я вышел в коридор именно тогда, когда входная дверь захлопнулась, — Привет, Хэви.       Хэви остановился в дверном проёме сразу, как вошёл, и на первый взгляд в нём не произошло ровным счётом ничего. Он поздоровался с родителями, как обычно: негромко, расслабленно, даже как-то незаинтересованно. Взгляд зелёных глаз равнодушно застрял на моей фигуре, будто на приведении; будто всё происходящее не имело к нему прямого отношения; будто это не он два дня делал вид, что меня не существует. Если бы я не знал его так хорошо, я бы поверил в это внешнее равнодушие.       Хэви смотрел. Не быстро, не жадно; не так, как смотрят, когда боятся быть пойманными. Его взгляд вцепился в меня сразу, как только он очутился на пороге, как крючок, и не отпускал. Я чувствовал его вердрагоновые радужки физически, кожей.             Сначала лицо — слишком долго, неприлично долго. Потом шея, ключицы, расстёгнутый ворот рубашки. Я видел, как его зрачки едва заметно расширились, как он на долю секунды сжал челюсть, будто прикусив внутренние стороны щёк. Пальцы предали его полностью. Всегда. Они дрогнули, медленно сжались, потом разжались. Этот нервный, почти незаметный жест я знал слишком хорошо, чтобы не считать.       Его взгляд скользил по мне медленно, почти лениво, но имел в себе столько сосредоточенного внимания, что у меня пересохло во рту. Хэви будто изучал меня заново, вычерчивал линии моего силуэта и задерживаясь там, где ткань ложилась иначе. — Ну, если подождёшь пять минуточек, а то у меня руки грязные, — отозвался отец, вытерев мокрые руки о фартук. — Я ему помогу, не отвлекайся, — сухо отозвался Хэви, неприлично фальшиво улыбнувшись, и направился на второй этаж. Эту его улыбку я тоже знал очень хорошо.       Актёр из Хэви был отменный. Я заметил это не сразу, а лишь когда мы стали проводить с ним достаточно времени слишком близко. Хэви контролировал то, что чувствовал, даже лучше, чем отец, и эмоции он подделывал куда естественнее. Но в фальшивой улыбке выдавало его лишь одно — глаза не улыбались. И мне это было очень заметно. Уголки губ плыли в стороны, нос морщился, брови взлетали вверх. Его лицо смеялось и сияло, но не глаза. Его глаза никогда мне не врали — они этого попросту не умели.       Я следовал за ним. Преодолев первую дверь, что вела в его комнату, он закрыл её и бросил рюкзак в угол, после чего, не останавливаясь, пошёл уже к двери в мою спальню. — Мне не нужна твоя блядская помощь, Хэви, — отрезал я, когда он почти вошёл внутрь. Я схватил его за локоть, потянул назад и легонько толкнул назад, как бы выгоняя, — Не утруждайся.       Конечно, блять, я злился. Утром я считал, что мне всё равно, что я не обижался, что я сам виноват в случившемся. Я думал, что его молчание было справедливым по отношению ко мне. Я думал, что так правильно, ведь я тоже ему не писал. Но, судя по всему, с математикой я время от времени всё-таки не дружил, потому что я считал неправильно. Мне не было всё равно: он был обязан попрощаться прежде, чем уехать, как минимум, из уважения ко мне. Это задело меня. Не важно, поругались мы или нет — разве он стал меньше любить меня или ценить из-за этого?! Разве ёбанная гордость имеет большее значение, чем мои чувства?! Разве я был обязан делать шаги первым после того, как он так со мной поступил? Конечно, блять, я злился.       Хэви, стащив с ворота рубашки галстук, обернул его вокруг моей шеи и намотал на кулак так, что я не мог никуда деться. Всё происходило быстро и по щелчку: мы в секунду оказались внутри, дверь в мою комнату захлопнулась, замок повернулся на один щелчок. За галстук дёрнуло в сторону, и я плашмя впечатался в стену, уже второй раз чуть не выплюнув лёгкие. — Какого хуя, мужик? — прохрипел я и, более не тая в себе обиду, возмущение и гнев, схватил его за волосы на затылке.       Кажется, когда Хэви говорил, что позволил мне забрать ключи лишь потому, что знал, что сможет отнять их в любое время, он не врал и не блефовал. Схватив крепкой ладонью моё запястье свободной руки и потянув на себя за галстук, брат языком скользнул по локтевому сгибу той руки, которой я держал его за волосы. Жар металлического шарика штанги обжёг мою кожу — титановое изделие щекотно мазнуло по ходу моих едва выпирающих вен. Стон не успел даже сформироваться на моих голосовых связках — Хэви словно жил на пару мгновений вперёд меня — он накрыл мои губы своими, протолкнув язык внутрь. Мои пальцы отпустили его мягкие, кудрявые пряди волос, и я обмяк в его хватке несмотря на то, что он сжимал меня по-прежнему больно. Я прошипел ему в рот, когда ткань галстука больно врезалась в мою шею. — Злиться должен я, — прошептал брат куда-то в мой верхний ряд зубов, — Ты провоцируешь меня? — Да сдался ты мне, манда рыжая, — я хохотнул в его ухо.       Хэви, отпустив галстук, вцепился пальцами уже в мою шею. Пульс на моей сонной артерии бил в его ладонь, я почувствовал, как тяжело стало глотать и дышать. Голова загудела. Брат, кажется, даже ещё не вышел из себя; он пока что контролировал силу, нажим и свои действия. Но про себя я уже бился в экстазе и слабо верил в происходящее. Я, должно быть, спал? Вот сейчас меня разбудит мамин хохот с первого этажа, экран телефона скажет, что ещё только одиннадцать часов утра… Нет. Хэви, всё ещё держа меня за шею, оторвал моё тело от стены и направил к кровати. Он упал вместе со мной, и теперь находился сверху, не оставляя мне ни единой возможности выбраться, сбежать от его напора. — Тебе следует извиниться, — брат сказал это, глядя на меня сверху вниз очень надменно, очень пошло. Он смотрел на меня так, будто испытывал наивысшую степень отвращения ко мне. Я полюбил это и практически достиг пиковой точки наслаждения. — Иди нахуй, — еле выдавил я, судорожно хватая ртом воздух.       Его колено упёрлось в мой пах. Это была беспрецедентная капитуляция. У меня стоял член, и теперь Хэви знал, что я откровенно балдел от всего того, что он делал. Я уже потерял грань между реальностью и фантазиями, теперь не понимая, ведём ли мы какую-то игру или взаправду ругаемся. Он скривил лицо. — Грязный извращенец. — От извращенца слышу. Мне не надо даже трогать тебя там, чтобы знать, что у тебя тоже стоит.       Я не мог остановиться. Я совсем перестал думать и теперь нёс что угодно, лишь бы разозлить его ещё больше; лишь бы он прекратил себя сдерживать; лишь бы он сделал уже хоть что-то плохое, хоть что-то низкое. — Какой же ты мудак. — Как некультурно, Хэви. И ты этими губами мамочку с папочкой целуешь?       Я победил. Хэви отпустил руку с моей шеи. Я вдохнул — резко, жадно, так, что лёгкие обожгло. Воздух ворвался внутрь, не как спасение, а как чужак: холодный, колючий, болезненно настоящий. Сердце ударило где-то в горле, потом ещё раз, и ещё, будто вспоминало, зачем вообще биться. Кровь возвращалась медленно, с покалыванием. Мысли не сразу обрели форму — они текли, расплывались, цеплялись одна за другую, как пальцы, которым не за что ухватиться. Я чувствовал, как тело снова становится моим: сначала шея, горящая и чужая; потом плечи, тяжёлые, будто налитые свинцом; потом руки, которые слегка дрожали от переизбытка ощущений.       Намотав на кулак теперь уже мои волосы, Хэви заставил меня подняться, хотя, скорее, я просто находился на весу из-за того, что он тянул меня наверх. Я услышал, глядя ему в глаза, как щёлкнула пуговица его брюк, как затрещала молния на ширинке. — Аргументы закончились или тебе просто натерпится меня трахнуть? — Ты рот сегодня закроешь уже или нет? Прекрати вести себя, как шлюха. — Ну так заткни. Чего ждёшь, Хэви? Суслика, который скажет, что твой ненаглядный старший брат тот ещё хуесос?       Я лежал на спине, опираясь на локти, и сквозняк, дувший с окна сквозь шёлк рубашки, холодил мою спину так, будто нарочно напоминал, в каком положении я нахожусь. Рука его с каждой секундой делалось всё более тяжёлая, более жёсткая, более сжатая до боли. Он держал мои волосы крепко, без колебаний; держал так, как держат не для угрозы, а для подтверждения намерений.       Хэви, стоя на коленях надо мной, поглощал весь солнечный свет прядями рыжих локонов. В этом сиянии его лицо казалось резче, злее, почти чужим. Зелёные глаза, никогда не способные на ложь, впечатались в моё лицо, словно в посмертную маску. Таким взглядом не предупреждают — таким взглядом выносят приговор. В нём не было сомнений, только злость — плотная, собранная в сжатый кулак.       Я знал, что делаю. Знал, зачем смотрю на него снизу вверх именно так, не отводя глаз. В моих зрачках не было раскаяния, не было просьбы — только вызов. Я чувствовал, как боль в коже головы становится острее, как Хэви тянул, словно желая содрать с меня скальп; как пульсировали виски. Он хотел, чтобы я испугался, чтобы отвёл взгляд, чтобы сдался первым. Но он не знал, что в эти игры могут играть двое. Я провоцировал. Я делал это осознанно, точно, до последней мелочи.       Я смотрел. Я, словно приговорённый к гильотине, послушно ожидал, когда лезвие со свистом слетит вниз, когда врежется в плоть, оторвав друг от друга позвонки и размозжив межпозвоночный диск. Взгляд Хэви, словно лезвие, слетел с моих глаз, и… — Прости меня. — Чего? — я оторопел. — Прости меня, пожалуйста, — верёвки не перерезали, гильотина не сорвалась. Его пальцы разжались внезапно, почти испуганно, и моя голова освободилась так резко, что я едва не потерял равновесие, инстинктивно упершись локтями сильнее. Рука, только что сжимавшая мои волосы в кулак, повисла в воздухе, лишённая цели, будто он не знал, куда её деть. — Это всё неправильно. Я не так это представлял… Точнее…       В нём что-то надломилось с запозданием, будто треск прошёл по заснеженному льду озера не в момент удара, а секундой позже. Он отпрянул от меня. Он отдалился лишь на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы между нами образовалась пропасть, поглотившая в свою бездонную пасть былой накал. Я увидел, как в глазах, ещё секунду назад тёмных и угрожающих, проступил предательский, живой блеск. Зелёный. Слёзы не падали, но они были там, дрожали на границе слёзного озера и слизистой глазного яблока. Его нижняя губа дрогнула. Я впервые увидел Хэви — не его страх передо мной, а его страх перед собой. — Прости меня. — Эй, мужик, ты чего, всё нормально… — я не знал, куда деться, словно сражённый в слабую грудь ржавой, от времени затупившейся алебардой в разгар сражения, — Хэв, да всё нормально, правда! Ну ты чего? Это же у нас с тобой ржачки такие! Ну! Мужик, не реви, я же сказал, что всё хорошо, мне даже это нра-…       Входная дверь захлопнулась резко, с глухим, тяжёлым звуком, будто дом на мгновение задержал дыхание. Волна вибрации прокатилась по стенам, прошла сквозь перекрытия и осела где-то глубоко в костях здания, оставив после себя едва уловимое эхо. По ругани с первого этажа стало ясно, что то были Чес и Анна, которые обещали зайти прежде, чем всем вместе отправиться в «Ночные бобры».       Мы ещё несколько секунд не двигались, застыв друг напротив друга, словно комнату изолировали и выключили на паузу. Воздух между нами всё ещё был натянут, но уже начинал медленно оседать, теряя остроту; таять, словно догорающая и потрескивающая в студёном воздухе свеча. Но целостной картины всё равно не было. Я собирал себя по кусочкам, как пазл с потерянными элементами головоломки. Я не понимал, что именно чувствую — возбуждение, негодование, удивление или растерянность. Всё это существовало одновременно, наслаивалось, мешало друг другу и не давало назвать происходящее одним словом, завязывая на шее, где прежде покоилась рука Хэви, узел алекситимии. Я провёл ладонью по лицу, задержал её на шее, убеждаясь, что никакого узла не было, что давление существовало только в моём воображении. — Пора, — Хэви, застегнув ширинку и пуговицу, опрометью выскочил из комнаты, едва не врезавшись лбом в дверной косяк.       Пока я приходил в себя, собирая по кускам дыхание и мысли, он успел сделать это раньше и тише. К тому моменту, как я поднялся и огляделся, в нём уже почти не осталось следов произошедшего. В его лице появилась знакомая небрежность, за которой он обычно прятал всё лишнее. Он говорил с кем-то в коридоре спокойно, почти весело, бросал реплики на ходу, и в голосе не осталось ни надлома, ни дрожи. Только лёгкая, почти беззаботная окраска, как будто это не он пару минут назад хотел изнасиловать своего же старшего брата в его же комнате. — Ёбанный в рот, что это было? — спросил я у стен, поморгав в пустоту, будто они могли знать наверняка все ответы.       Я не сразу спустился к гостям, а какое-то время постоял у двери, ожидая, когда возбуждённый половой орган опадёт, и сердце в груди наконец уймётся. — Йо, Ди, ты выглядишь очаровательно, — Чес ощутил моё присутствие самым первым, стоило мне выйти на лестницу, — Никогда не подумал бы, что тебе так идут прямые волосы!       Теперь я замечал и видел, что его взгляд был более, чем проницательным. Не знаю, в какие игры он со мной удумал играть, но глаза эти мне явно ничего хорошего не сулили. Я снова путался в том, отрицаю ли очевидное или, наоборот, навязываю несуществующее. — А тебе бы пошло уже помыть голову — прокомментировала Анна, освободив меня от необходимости что-либо отвечать дядюшке, удачно устроившегося у первых ступеней лестницы, будто намерено загоняя меня в ловушку его допытливых глаз. — Назвался панком — живи хуёво, — отчеканил Чес ей вслед, поджав губы и нахмурив брови. Цитата звучала ни к селу, ни городу. Иногда я сомневался в том, что дядюшку штырит от элитного чая, а не от чего похлеще.       Несмотря на то, что я стоял на самом верху лестницы, это почему-то не давало мне никакого ощущения преимущества. Скорее наоборот: Чес стоял внизу, облокотившись на перила так расслабленно, будто это место изначально принадлежало ему. Будто он специально выбрал точку, из которой удобно смотреть вверх. Свет из зала падал ему на плечи и руки, оставляя лицо чуть в тени, и от этого его спокойствие казалось нарочитым, почти демонстративным.       Я мог бы развернуться, сделать вид, что вспомнил что-то важное, уйти наверх. Мог бы спуститься, пройти мимо. Но ни один из этих вариантов не выглядел по-настоящему возможным. Лестница вдруг стала узкой, вытянутой, как коридор без дверей. Я застрял на ступенях, между этажами.       Чес не двигался. Он даже не выпрямился; только чуть сместил вес с одной ноги на другую. В глазах его не было вызова — лишь уверенность человека, который прекрасно понимал расстановку сил и знал больше, чем должен был.       Внутри меня, вставав поперёк трахеи, встало глухое раздражение, смешанное с чем-то похожим на тревогу. Дражайший дядюшка не торопил меня, не заговаривал первым, не делал ни шага навстречу. Он лишал меня выбора. Он знал, что я не исчезну просто так, не растворюсь, не соскользну мимо незамеченным. Он позволял мне стоять на самом верху лестницы и дальше; позволял думать, сомневаться, этим только крепче удерживая на месте.       Но и в эти игры тоже можно играть вдвоём. Я сделал шаг вниз, потом ещё один, и ещё один. Ступени отзывались тихо, глухо, и с каждым шагом напряжение понемногу отпускало. Пятая ступенька скрипнула особенно неприятно: громко, жалобно. Скрип этот напоминал мне панихиду. — У тебя ко мне дело какое или вопрос? — я прошёл мимо него достаточно близко. — Совсем нет, — он не остановил меня, не пошевелился.       Это было поражение. Маленькое, временное, но всё же поражение.       Сумерки медленно сгущались за окнами, но на кухне становилось всё теплее и ярче — гирлянды мягко играли бликами в зелёной мишуре, переливались в гранёных стаканах на столе. Терпкий аромат еловых веток смешивался с запахом салатов. Телевизор транслировал картинку теперь уже в зале. Оттуда, как будто вырванное из совсем другого пространства, донеслась фраза:

«И тебя вылечат, и тебя тоже вылечат, и меня вылечат…».

— Пожалуй, начнём с нас, — звонко объявил отец, одарив всех присутствующих за столом лучезарной, неестественно широкой улыбкой. Он, словно робот, выточенным движением рук, не глядя под стол, выудил оттуда несколько коробок, — Чес, это для тебя! — голубая коробка с жёлтой лентой посередине опустилась в его руки. Он, усмехнувшись, принял подарок, развязал бант и поднял крышку. — Балдёж, чуваки, — ответил дядюшка, улыбнувшись себе под нос, как будто изо всех сил стараясь подавить в себе детский восторг.       То был проигрыватель с гладким чёрным корпусом. Он почти зеркально отражал свет люстры, висевшей ровно над столом. Тонарм аккуратно покоился на креплении, готовый в любой момент скользнуть по винилу. — Подавись, — внезапно подала голос Анна, развалившаяся на стуле. Отчего-то она решила разместить его прямо в проходе. — Должен будешь, — на столе возник большой красный конверт, обёрнутый той же жёлтой лентой. Она небрежно бросила его туда, будто делала одолжение, а не подарок. — Ты меня балуешь, — усмехнулся получатель презентов, развязывая бант, — Разве был хорошим мальчиком в этом году?       Пластинки в картонных, глянцевых упаковках выглядели невероятно дорого. Именно в этот момент я засомневался насчёт того, что Чес и Анна ненавидят друг друга. Они, конечно, часто обменивались колкостями, но сейчас мне подумалось, насколько же это всегда неестественно выглядело. — Ты плохо вела себя в этом году, но я слишком тебя люблю, чтобы оставлять без сюрпризов, — сказала мама. Я обернулся на неё тогда, когда её рука опустила на всё тот же самый стол чёрный конверт. Анна, стащив его так, словно в этом движении было что-то противозаконное, будто она только что приняла взятку, оглянулась по сторонам и аккуратно вскрыла пломбу. — Очень хорошо.       Мне было очень интересно, что было внутри. Анне действительно было сложно угодить. Никто не знал, что ей нравится, зато все знали, что ей не нравилось, и список того, что ей не нравилось, ежегодно пополнялся методом проб и ошибок. Кажется, только мама имела хотя бы какое-то представление о предпочтениях своей подруги. Я даже не мог предположить, что же было в том конверте. — Вот уж не хочу расстраивать, но мы-… То есть, я! Я тоже об этом подумала, поэтому, — Анна протянула маме конверт точно таких же размеров, но розового цвета. — А дети? — недоумённо спросила мама, даже не открыв конверт. Отец, не поворачивая головы, так же обратил свои глазные яблоки к подарку.       Только мы с Хэви, судя по всему, не знали, что же было внутри, чему же так удивлялись и Анна, и родители. — Это не дети, — фыркнула тётушка, окинув нас оценивающим взглядом. — Это два здоровых лба, которые сегодня первый раз отмечают новый год без родителей. Они уже, между прочим, вполне самостоятельные ребята… Не сахарные — не растают.       Кажется, я стал понимать, что было в конвертах. Так же, как и отец, я, не поворачиваясь, посмотрел на брата, сидящего напротив меня, и, конечно, столкнулся с ним взглядом. Хэви тоже, кажется, всё понял. Я хотел улыбнуться ему, не скрывая предвкушения, но отчего-то сдержал сокращение мышц. На Хэви я больше не смотрел, потому что отчего-то мне всё время хотелось улыбаться и смеяться, когда рыжая макушка оказывалась в поле моего зрения. — Держи! — отец, погладив Хэви по рыжей макушке, широко улыбнулся ему и торжественно вручил небольшую коробочку. Я почувствовал, как мочки моих ушей загорелись и отвернулся, не желая смотреть и видеть, как его лицо воссияет, как вверх взлетят густые брови, украшенные пирсингом, как уголки губ взлетят вверх, оголяя верхний ряд зубов. — Погодите, это реально?

«О, ну ещё как…» — фыркнул я про себя, зачем-то прикусив губу, не позволяя улыбке слететь с моих губ.

— А как…?

«Жопой об косяк».

— Не без помощи, конечно, — ответил отец. Я знал, что он сдержал обещание и не повернулся в мою сторону.       Хэви любил фотографировать. Он сохранял снимки всего, что хотя бы на толику ему находилось красивым. Он видел прекрасное в отцветших бархатцах, посаженных возле школы в старые клумбы с облупившейся до глухой серости краской, с потемневшими, скукоженными головками и ломкими стеблями, которые всё ещё упрямо торчали из пыльной земли, доживая своё среди трещин бетона и опавших листьев. Он считал симпатичной мусорку с приделанной пепельницей: на неё твёрдо, будто доказывая своё, стоял недопитый кем-то энергетик с выдохшимся запахом химической сладости, а вокруг и внутри теснилась куча размокших бычков, слипшихся между собой и пропитанных холодной сыростью и застарелым дымом. Он находил очаровательными каждую уличную дворняжку, закаты, рассветы, дома, лужи, странные надписи на стенах и асфальте, пакет, застрявший меж ветвей деревьев, снегопад… Меня. Хэви тычил камерой в моё лицо каждый раз, когда ему казалось, что я выгляжу «слейно», красиво, забавно, «кьюти» … Короче говоря, брат не расставался с объективом камеры и моим лицом.       Но особенно среди снимков мне нравились те, которые он никогда не выкладывал ни в «Инстаграм», ни в профили мессенджеров, ни в групповые чаты с друзьями. Хэви был похож на человека, который, наоборот, казалось, захотел бы показать такие снимки окружающим, как и все молодые люди его возраста, но он, к удивлению, был другим. Я любил его фотографии из спортивного зала. Любил, когда он, задрав футболку или сняв её вовсе, демонстрировал… -… Ау! Ди! — Анна помахала перед моим носом ладонью. — Скажите «сиськи»! — крикнул Чес, прежде чем яркая вспышка ослепила меня.       Суки. Наверняка я получился ущербно. — Я не такой торжественный как вы все… Если что, мои подарки под ёлкой.       Я не любил вручать сюрпризы, говорить тосты и наблюдать за реакцией «жертвы». Мне было ближе по духу оставаться по эту сторону стола, без речей и лишних жестов, где можно просто сделать вид, что всё происходит само собой. Дарить — молча, без фанфар. Поздравлять — кивком, взглядом, присутствием. Мне было проще быть рядом, чем становиться центром чужих эмоций, которые, как мне казалось, всегда требовали от меня больше, чем я был готов отдать.       Хороший коньяк для мамы. Фарфоровые чашечки с медвежатами (как же неловко было покупать их) для отца. Шэн пуэр для Чеса. Реактивы для уничтожения следов крови для Анны. — Очень хорошо, Ди, — тётушка, прочитав инструкцию, оглянулась на меня в вполоборота. — Ты настоящий Коломбо, — кажется, она мне улыбнулась. — Спасибо.       Получить от дражайшей тётушки мало того, что одобрение, так ещё и благодарность, стоило многого. Я определённо был доволен — заморочки оправдали себя, ведь все были довольны своими подарками. Но одной коробочки под ёлкой всё-таки не хватало. Я встал со стула и подлетел к проходу на носочках, опасаясь привлечь внимание Хэви, прислонившегося к косяку. — Не смотри на меня так, — мой шёпот опалил его козелок уха; он нервно дёрнулся на месте. Я прижался к нему вплотную, проведя рукой по бедру, — Я о тебе не забыл и не забывал никогда. — Ага, взаимно.       Хэви, отвернувшись к проходу спиной, немного наклонился к моему лицу чуть ближе, легко и непринуждённо, будто случайно, и втянул меня в поцелуй. Никто вокруг не заметил, никто не успел понять, кроме меня. Брат отстранился сразу, как будто никакой близости губ и не было, после чего ушёл за своими подарками для присутствующих в свою комнату.       Я застыл, ощущая, как по коже прошла лёгкая, едва уловимая, но отчётливая дрожь. Нас могли увидеть. Эта мысль жгла, смешиваясь с пламенем возмущения, пожаром разгоревшемся под тканью рубашки — как можно было, да ещё и так нагло? Но вместе с этим поднималось что-то куда более странное, почти запретное. В животе что-то скрутило и, вопреки здравому смыслу, начало сладко пульсировать, вызывая лёгкую слабость. Мне понравилось. Да, чертовски понравилось. Это было не тем же самым, что и тогда, когда мама постучала в закрытую дверь, по ту сторону которой мы с Хэви практически предались греху.       Тепло его губ, казалось, всё ещё согревало, и я неуверенно, словно пытаясь найти доказательства того, что случившееся не было плодом моей фантазии, коснулся рта кончиками пальцев. — Ди! — Анна окликнула меня, направляясь к двери. Я одёрнул руку и обернулся к ней как раз в тот момент, когда она, не остановившись хотя бы на секунду, кинула мне картонный подарочный пакет, — С новым годом. Тебе идёт, — пробежав глазами по моим волосам, водопадом стекающих с плеч, она ушла, скрывшись в коридоре.

«Она всего лишь кошка… Что ей сни-и-ится-я-я…».

      Может, мне действительно стоило задуматься о том, чтобы всегда выпрямлять волосы, даже если это сожжёт их к чёртовой матери? Если пряди, вытянутые утюжком, давали мне, как в играх, плюс сто очков к уверенности и плюс сто очков к харизме, то почему я должен был сомневаться хотя бы на секунду? Сегодняшний день был первым за долгое время, когда моё отражение в зеркале мне улыбалось и говорило, что я красивый, а не то, что я Квазимодо. За короткий промежуток времени я собрал столько комплиментов: от мамы, от Анны… От Чеса, зашедшего на кухню.

***

— А не пиздишь? — дядюшка, расставив локти и уперевшись подбородком в ладони, прилёг на стойку. Он, чуть склонив голову в бок, заглянул мне в глаза, будто в радужках признаки лжи. — Мамой клянусь, — воскликнул я, приложив руку к сердцу, на что Чес только вопросительно вскинул бровь. Смотри-ка: я ему матерью клянусь, а ему всё недостаточно убедительно. — Да меня тошнит от него уже через две рюмки. Непереносимость, наверное. — О как.       О как. Это определённо было не то, что стоило упоминать. Просчитался, но где? — Ну, так и быть, — он опустился обратно на кресло, — С коньяком-то всё понятно… Матушку побаловать вместо отца захотел. А сами? Пить будете? — А кто в нашем возрасте не пил? — усмехнулся я. — Твой отец, например, — Чес рассмеялся, разведя руками, — Он был тако-о-ой пай-парень, знал бы ты! Ни капли в рот, как говорится, ни сантиметра в жопу. Кхм! — повисла непродолжительная пауза, — Так… Что пить будете? — «Ягермейстер» два по ноль семь, водки две по литру, «Санто Стефано» две фиолетовые. — Ты этот текст целый год учил, как «Отче наш», вместо стишка деду морозу? — я раскраснелся. С чего я вообще взял, что дядя станет мне помогать приобретать спиртные напитки? Для мамы ещё вот ладно… Но для себя — как-то нагло, — Ладно, будет тебе, — он улыбнулся мне, махнув рукой, — Денег можешь не давать — будем считать, что я в этом году твой дедушка мороз. — Мужик, нет слов — ты просто супер, — я протянул ему руку и дал кулачок.       Чес владел магазинчиком, уютно спрятавшимся в старом кирпичном доме на углу улицы. Я всегда мог найти его здесь и прийти в любое время, поэтому, не зная, как достать коньяк для мамы, направился именно сюда, к стеклянной витрине на деревянных подставках. На стенах гордо висели разнообразные гитары — от классических до электрических, с блестящими грифами и капитально натянутыми струнами. В углу, словно ожидая своего часа, покоились барабаны разных размеров и форм, а над ними на полках блестели ряды медных тарелок, губных гармошек и прочих-прочих безделушек. Воздух внутри магазинчика был пропитан пылью и запахом дерева. Свет мягко падал из старой лампы, застревая в сколах краски на полу. — Не твоё, кстати?       Чес, немного покопавшись, выудил из нагрудного кармана небольшой предмет. Он блеснул в тёплых солнечных лучах и, перестав слепить глаза, предстал моему взору. Прищурившись, я наконец разглядел находку. Пальцы коснулись мочки уха, надеясь нащупать пропажу. Серёжки в проколе действительно не было. — Я даже не заметил, спасибо! — я принял предмет из его рук, едва коснувшись чужих пальцев. Они были невероятно холодными, будто бы даже мертвячьими, — Где ты её нашёл? — Ох, я нашёл это под кроватью Хэви.       Меня словно окатили ледяной водой из таза. Я почувствовал, как больно кольнуло сердце в груди, как оно на мгновение, словно ужаленное, остановилось, заставив кровь в сосудах стынуть. Воздух в лёгких застрял, больно ударив стенки бронхов. Я проглотил слюну, смочив пересохший рот. — Наверное, я забыл её как следует застегнуть, и она выскользнула, — я отвечал уверенно, без запинок, без единого шевеления мускулов на лице. Я говорил это, не моргая. Я смотрел дяде прямо в глаза, находящиеся в ожидании признательных показаний. — Я, пожалуй, пойду. Столько дел ещё! — семь шагов назад спиной к двери. Поворот. Пальцы обхватывают ручку. — Спасибо ещё раз! Увидимся! — Я хотел спросить ещё кое о чём…       Он смотрел мне в спину. У меня не было век на затылке, но я точно знал, что его глаза вцепились мне в шкирку. Я не двигался и оборачивался — это сродни тому, чтобы поддаться на понт и дать признательную. Я выжидал — я не мог проиграть. Разум говорил терпеть, говорил не торопиться; говорил, чтобы я не смел поворачиваться, дышать и открывать рот. Я боялся. Мои пальцы дрожали. Кровь прилила к голове, сделав её тяжёлой, заставляя заплывший паникой мозг соображать трезво, быстро, безошибочно. Сердце кричало мне бежать. Ноги уже были готовы подорваться и нести меня как можно дальше от этого страшного человека за моей спиной. Уютный магазинчик в кирпичном доме на углу улицы стал минным полем. Смещу вес с одной ноги на другую — скрипну старыми досками. Проиграю. Я молчал. Время замедлилось, секунды, отчитываемые в моей голове, стали минутами. Даже пыль, подсвечиваемая в солнечных лучах, больше не оседала на деревянный, местами с облупившейся в несколько слоёв краской, пол. Она висела в воздухе, не двигаясь, будто бы тоже напряглась, затаила дыхание в предвкушении кульминации. — Но хоть убей — не припомню о чём! Наверное, какой-то сущий пустяк.

***

— … Мой коньяк не трогать, пиво в холодильнике — тоже, — сказала мама, застёгивая косуху. Интересная, конечно, мадам: нам, значит, без шапки даже ссать на улице нельзя, а сама одевается так, будто у неё не две почки, а три. — Под ёлку не срать, на ковры не блевать! И вообще, блевать только в туалет: не в ванную, не в раковину, не в папино «женское счастье», не в мусорку и не в окно. Блевать в туалет! Понятно?! Все писи, каки, пуки — тоже в туалет. — Не пить, не кур-… — начал было отец, но Чес высунул руку в открытую дверь и, схватив его за рукав, потащил на улицу. Я слышал, как завёлся мотор мотоцикла тёти Анны. — Да-да-да… Мы поняли. Они ни в коем случае не будут пить, им всего лишь каких-то шестнадцать и семнадцать лет — они просто дети. Все поняли? — пробубнил дядя, передразнивая отца. — Ну, конечно! — согласно закивал Хэви, пожав плечами. Он закатил глаза и наигранно заговорил чрезмерно серьёзно, — Разумеется. Не пить, не курить. Срать, ссать, пукать и блевать — в туалет. Мы всё поняли.       Тяжёлая входная дверь захлопнулась. Хлопок, ударив звуковой волной по нашим барабанным перепонкам, врезался в стены дома и растворился, оставив после себя лишь гробовую тишину. — Ну вот, опять только шнырять крокодилом по венам разрешили, — фыркнул я, сложив руки на груди. — Сколько времени?       Я снова повернул голову в сторону стены у прохода на кухню, где, как мне казалось, всегда висели часы. Сколько себя помню, я всегда инстинктивно искал там циферблат, пытался узнать время без слов, просто бросая взгляд. Это было словно устоявшийся ритуал, зацепка в бесконечном потоке дней. Но вот в чем странность — на этой стене часов никогда и не было. Ни вчера, ни сегодня, ни когда-либо. Я знал это глубоко в подсознании, но каждый раз, когда мои глаза скользили туда, я словно искал их, ожидал увидеть стрелки и римские цифры; услышать «тик-так». Часов нет и не было, как бы сильно я не хотел верить, что они есть и были. — Сколько времени? — задал вопрос я, отвернувшись от наваждения к Хэви. — Без пяти минут пять часов вечера. — Отлично! — я, закинув на его плечо свой локоть, наклонился, скрестив ноги, — Для начала давай решим, где расположимся: к тебе или ко мне? — Я думал, что мы в зале сядем? — в выражении лица брата мелькнула растерянность, — Там же место больше и телевизор есть. — Э-э… Тогда ты тащи салаты в зал, а я скоро буду.       Я пулей выскочил на лестницу, едва чувствуя под ногами ступени. Хлопнула дверь моей спальни, и этот звук — скрипнувшие старые петли — врезался в моё сознание, словно колокольный звон в пустой церкви. Дрожащими руками я распахнул нижний ящик стола и опасливо, нерешительно вынул оттуда коробку. Картонная красная коробочка не давала мне покоя вот уже три дня и три ночи. Я застыл, глядя на неё, словно боясь, что она вот-вот ускользнёт или сама по себе убежит вниз, прыгнет к Хэви в руки. Я переживал. Я подумал, что ещё не поздно всё исправить: предать содержимое огню, растворить в пламени. Я колебался. Волнение сжимало грудь. Я глубоко вздохнул. Перед смертью не надышишься. — Эй, тупица, — сказал я, подкравшись сзади к Хэви, развалившемуся на диване в ожидании моего возвращения, — На, не плачь только. Ты не настолько бестолковый, так что сам откроешь. Я отлить.       Я не умел дарить. Это всегда выворачивало меня наизнанку. Не хотелось стоять рядом, словно под прицелом, с ощущением, что теперь кто-то должен тебе уже два ответных шага, и от этого кого-то потребуется что-то большее, чем просто подарок. — Какой позор, — прошептал я, прислонившись лбом к зеркалу, как только спрятался от Хэви, Нового года и дома за дверью ванной комнаты. Простояв в таком положении пару секунд, меня осенило, и я тут же отпрянул. Призрачный силуэт отца позади меня следил, как рука оттирала новеньким полотенцем, тем самым, что я купил взамен того нового полотенца, что испортил, следы пудры на стеклянной глади.       Небрежно накинув полотенце на крючок, я сполз по кафельной стене вниз и устроился на холодном полу, запутавшись пальцами в корнях волос.       Я представлял, как он откроет крышку: сначала уберёт наполнитель, что я вручную нарезал и сминал в руках порядка часа. Представлял, как его глаза вцепятся в стопку фотографий, аккуратно перевязанных красной лентой. Представлял, как он заметит помятую крышечку из-под «Ягермейстера», оставшуюся с той самой ночи. Представлял, как достанет со дна коробки листы, изрисованные пенисами, которые он рисовал в моих тетрадях. Представлял, он увидит билета и прочитает название группы. Представлял, как он возьмет в руки смятый, перечеркнутый вдоль и поперек, порванный и склеенный в единое целое прозрачным скотчем лист бумаги. Представлял, как он засмеётся, пробежав глазами по написанному. Да, точно.       Мой подарок для Хэви не был даже меньшим, что я мог сделать для него. Я хотел бы дать ему всё, что он попросит. Я мог бы и сам подарить ему этот фотоаппарат: отдать все оставшиеся деньги, а не разбрасываться советами всем подряд, желая, чтобы брату досталось только самое лучшее; то, что он действительно хочет. Я запросто бы отдал Хэви все свои деньги — и даже это по моему мнению не было бы достаточным.       Ручка опустилась вниз, издав глухой щелчок. Я тихо закрыл за собой дверь, будто надеялся, что Хэви в кромешной тишине не услышит, как я вышел. Сердце стучало так звонко и так больно, что даже дышать становилось страшно. Если сейчас, встретившись глазами, он рассмеётся мне в лицо, то оно не выдержит. Оно непременно остановится от позора, прекратив гонять по сосудам горячую кровь.       Он, поджав под себя ноги, сидел на диване вбок с ровной спиной, словно находился на уроке, и смотрел перед собой на уже закрытую, но, очевидно, распакованную коробку. Ощутив моё присутствие затылком, он повернулся. — Спасибо, — Хэви улыбнулся мне. И я не был достоин даже этой улыбки, не то, что самого Хэви. Я не был достоин даже этого «спасибо» и того, что он вообще на меня посмотрел. — Не говори это с таким лицом, придурок, — я сел рядом, устроившись в позе лотоса, и с невозмутимым видом принялся открывать шампанское, — А зачем нам ещё шесть бокалов? Хэви, вырвав бутылку из моих рук, с грозным стуком опустил её на стол, ударив донышком по деревянной поверхности, и, обхватив моё лицо руками, поцеловал так нежно и тепло, что температура моего тела в секунду с тридцати шести и шести взлетела до сорока. — Правда, спасибо тебе, это лучший подарок, — он выдохнул эти слова в мои губы. — Ой, да заткнись уже, придурок.       Хэви, протолкнув язык глубже, скользнул пирсингом по нижнему ряду моих зубов. Я, томно выдохнув в ответ, прикусил его нижнюю губу, и, вцепившись аккуратно выкрашенными чёрным лаком ногтями в его футболку, потянул на себя. Но Хэви не поддался. Он, отпрянув от моих губ, посмотрел в мои глаза, словно просил остановиться. — Хэви, иди ко мне. — Я не могу… — Ты можешь, — моя рука плавно провела вверх, переходя от его твёрдой, большой груди к шее и остановилась на затылке. — Тебе всё можно. — Я не могу держать себя в руках, — его голос дрожал; мне казалось, что он вот-вот сорвётся на болезненные вскрики, ругательства, оскорбления самого же себя, — Особенно сегодня. Ты очень красивый, — комплимент, сказанный им уже в тысячный раз, словно садист ошпарил моё сердце. Я верил губам и словам Хэви. Может быть, дело было в том, что сегодня я верил сам в себя? — Ди, я хочу тебя.       Я огладил указательным пальцем сонный бугорок на его седьмом позвонке и, положив ладонь на лопатку, вновь потянул на себя и затянул его губы в новый, более настойчивый, глубокий поцелуй, предлагая упасть в мои объятия. Мне не нужно было ничего отвечать, давать согласие в устной форме, потому что жесты говорили за меня лучше любых слов. Не колеблясь более ни секунды, Хэви послушно, сам, наверное, того не замечая, вжал меня своей грудью в сидение дивана, устроившись между моих ног.       Я всё больше убеждался в том, что не буду доминировать. Да и, честно говоря, я этого не хотел и не желал никогда, поэтому, прикрыв глаза, позволил велению Фортуны распоряжаться дальнейшими событиями по своему усмотрению. — Мх, — я выдохнул неровный всхлип. Он застрял в накалённом между мной и братом воздухе, когда тот, оторвавшись от моих поцелуя, скользнул языком по шее.       Хэви, расстегнув ещё две верхние пуговице на рубашке, прильнул губами к моей груди, оставляя на бледной коже россыпью цианозные пятна засосов. Я тлел и таял в приливах возбуждения, с головой накрывающих моё сознание каждый раз, когда пальцы брата врезались в мою талию. Он, прижимаясь ко мне всё ближе, плотнее и сильнее, задевал своим торсом мой член, явно выпирающий через ткань брюк. Да и пошло оно всё: я был готов к этой секунде, кажется, уже давно — ещё вечером тринадцатого октября. Если бы Хэви был бы немного настойчивее в тот вечер, то я бы отдался ему уже тогда, ни на секунду не раздумывая о том, что мы, на секундочку, братья.       Мне было так хорошо, так приятно в заключении его рук. Я хотел доставить ему удовольствие в ещё большем размере, доказать то, как сильно его люблю и как нуждаюсь в нём, его губах. Рука, будто не своя, слегка надавила на его твёрдый, ровно очерченный рельеф мышц живота, после чего смущённо, на секунду заколебавшись, коснулась самыми кончиками пальцев паха, огладив половой член сквозь ткань брюк. Хэви, издав то ли полустон, то ли полувсхлип, дёрнулся, больно укусив мой сосок — я вскрикнул вслед за ним, прикусив губу. Через мгновение жжение сменилось томным, сладострастным ощущением. Я расстегнул пуговицу на его брюках. Хэви, напрягшись, остановился, лишь тяжело и жарко опаляя мою кожу своим дыханием.       Внезапно тишину прорезал резкий звон телефона, заставив нас на мгновение отстраниться друг от друга. Хэви, не сдерживая раздражения, сбросил вызов, зажав кнопку питания, а потом и вовсе выключил устройство, после выкинув его куда-то на пол. Он, вновь склонившись над моим телом, одной рукой стянул с себя нижние одежды и, забыв, что я — не его телефон, несдержанно, агрессивно схватил мою руку и положил на свой член.       Дом, прежде наполненный исключительно нашим тяжёлым дыханием, разразился трелью звонка. Он эхом разнесся по комнатам и сразу же после пару секунд тишины в дверь постучали. — Да ёбанный, блять, ты, сука, в рот!!! Что на этот блядский раз?! — приподнявшись на локтях, я в вполоборота обратился к двери, — Идите нахуй!!! — Это они, — шёпотом констатировал факт Хэви, вдруг соскочив с дивана и отвернувшись от меня настолько быстро, что я не успел хотя бы мельком разглядеть то, что секунды назад трогал собственной рукой; то, что не смог разглядеть как следует в тот день, когда Хэви вышел из ванной нагим. Интересный какой: давно ли пальцы веером? Раздался звук застегнувшейся ширинки. — Кто «они»? — Они, — он направился к входной двери, жестом приказав мне привести себя в порядок, — Справа налево: Лиф, Кудряш… — Нахуя ты их позвал? — вскрикнул я, не заботясь о том, что визитёры по ту сторону стен прекрасно могли меня услышать, — Я думал, что мы будем праздновать вдвоём. Я так хотел порадовать тебя, мне уже не нужны никакие друзья! — А я хотел порадовать тебя, — он скривил лицо в страдальческой гримасе и, обернувшись ко мне, застыл в коридоре, — Ты был прав, Ди. И я хотел… Я не знаю. Извиниться. Я хотел тебя порадовать. — И что теперь делать? — спросил я, попутно застёгивая пуговицы находу. Оказавшись рядом с ним, я с надеждой заглянул в его анфас.       В дверь постучали вновь. — Слэй, сучка, жги, — произнёс он, умоляюще улыбнувшись прежде, чем входная дверь открылась, впустив холод и гостей.

***

      Зал тонул в полумраке. Не в той темноте, что поглощала тебя, твои мысли и любые звуки. Эта темнота была вязкая, живая, пьяная, существующая в мире и согласии с музыкой, доносившейся из динамика телевизора. Свет шёл только от гирлянд: они тянулись по стенам, обвивали мебель, провисали неровными дугами, подрагивая и моргая. Ёлка, стоявшая в углу, ловила их свет стеклянными шариками, свисающими с веток. Новогодние игрушки дробили его, отражали в потолке и на лицах; разноцветные пятна скользили, исчезали, появлялись снова. Если долго смотреть, то можно потерять ощущение пространства и остаться только внутри этих разноцветных отблесков — психоделика какая-то.       Гости расползлись по дому, и каждый угол теперь жил своей отдельной жизнью. В зале кто-то сидел прямо на полу, прислонившись к стене; кто-то полулежал, уткнувшись в телефон, а кто-то смеялся слишком громко, не совсем понимая, почему. С кухни доносились голоса и звон посуды — там кто-то мыл тарелки и спорил о чём-то неважном. В коридоре постоянно кто-то проходил, задевая стены, куртки, друг друга… Из ванной периодически раздавался смех или приглушённые разговоры, которые никто не пытался разобрать. -… Даже не знала, что это может быть так интересно! — её голос изрядно утомил меня за то короткое время, что она находилась поблизости. Вот же пристала. — А расскажи ещё что-нибудь об этом! Слушай, может быть, поможешь установить?! Вместе поиграем! — Типа, до тебя сгонять?! — неуверенно уточнил Хэви, нахмурив брови. Её общество, судя по всему, его тоже вымотало. — Да-да, именно! Дело в том, что там надо винду менять, а то старая уже не тянет нихрена… — Извини, Лиф, но, боюсь, не получится, — голос мой звучал ровно, естественно равнодушно, будто это не мой глаз дёргался каждый раз, когда её смех бил по барабанным перепонкам, — Нам с Хэви придётся уехать на все каникулы к дяде. Он живёт о-о-очень далеко… В колхозе, — Хэви, недоумевая, повернулся на меня, вопросительно нахмурившись.       Она меня действительно утомила. Её рот не затыкался ни на секунду с тех пор, как она зашла. Шла бы вон, блондиночку доёбывать. Какого чёрта тут вообще забыла эта грудастая пизда?! Я и имени-то её поныне не знал. Что здесь делают эти люди?! — Остался лишь час, поэтому предлагаю открыть первую бутылку, — громко крикнул Кудряш, выскочивший из кухни в зал. Взяв в руки ту самую бутылку, которую несколько часов назад из моих рук выхватил Хэви, он сорвал фольгу и принялся раскручивать алюминиевую сетку.       Куча рук со стаканчиками в руках потянулась к горлышку, и Кудряш разлил первую бутылку, проливая шипящую пену на скатерть. У первого бокала был приятный, пряный вкус. Он заиграл на моём языке сразу, как только я проглотил содержимое. Вдруг из телевизора донеслись первые аккорды «Лесника» Короля и шута. Присутствующие, заносившись у стола, вопили, разогревая алкоголем голосовые связки. Налив второй бокал, я забыл обо всём, что меня прежде беспокоило, и мысленно присоединился к поющим, нашёптывая текст себе под нос.       Вслед за шампанским открылись бутылки пива, что с собой притащили парни. У пива был вкус того, что я был благодарен Хэви за то, что он позвал друзей. Песни сменяли друг друга, лица товарищей мелькали в моих глазах, наблюдающих за происходящим как будто бы в замедленной съёмке.       «Ягермейстер». Вот уже у него был вкус того, что я ненавижу всех присутствующих. Хэви был очень сексуален. Он был горячим. Он был невероятен. Сейчас я хотел его так, как не хотел никогда прежде. Я впился взглядом в горячую шею, ключицы, соблазнительно выглядывающие из-под футболки, крепкие плечи, кисти с проступающей сосудистой паутинкой. Я никогда не вглядывался в его тело так, как сейчас. Теперь я вдруг понял, что хочу рассмотреть их ближе, со всех сторон. Я бы хотел так же, как и Хэви, провести языком от локтевого сгиба вдоль предплечья, укусить запястье, вобрать в рот его пальцы — указательный и средний… — О-о-о! Началось! — крикнула блондиночка, — Тихо всем! — все замерли, обратив взгляды к экрану телевизора. Я же смотрел куда-то сквозь говорящего.       Это был ужасный год. Это был просто отвратительный год. Я ненавидел этот год. Раньше мне всегда хотелось верить, что вот следующий год будет хорошим, что в этот раз всё получится. И каждый наступающий год оказывался хуже предыдущего. Я это ненавидел. Я больше не верил ни в Деда Мороза, ни в говорящего по ту сторону телевизора, ни в следующий год, ни в себя. Я знал, что следующий год будет отвратительным, ещё более мерзким, чем уходящий. Я знал, что дальше станет тяжелее. И вот я стоял посередине стола, обратив свой взгляд сквозь вещание, и думал о том, что год даже закончиться не мог нормально.

Но плохой конец — это хорошее начало.

      Часы отсчитывали последние секунды. Кто-то писал желания на клочках, кто-то ел виноград под столом, кто-то жёг бенгальские огни. А я просто стоял, утопая в стуке стрелок. Казалось, будто никого, кроме меня, в зале не было. Был лишь я и стук стрелки. Да и не в зале я стоял. Я стоял нигде.       Тёплые пальцы коснулись ребра моей ладони и, по озорному щекотнув кончиками по линиям жизни, вплелись меж моих собственных пальцев, заключив наши руки в плотный замок.       Я стоял в зале. Здесь были я, стук стрелок, мои друзья, и, что важнее всего — Хэви. Стрелка встала ровно по центру и остановилась. Зал разразился хором из выкриков и гама. За секунду до того, как комнату разразили, словно громом, первые строчки гимна, Хэви наклонился ко мне и шепнул даже не в самое ухо, а в самое сердце: — Я люблю тебя.

***

      В родительскую спальню по итогам голосования решили идти спать мы с Хэви, услужливо предложив барышням свои кровати. Мальчики в нокауте откисали на диване в зале. На кухне остались четверо: я, Хэви, Лиф и блондиночка, звали которую, как выяснилось, Анжелика. И, к моему удивлению, она оказалась достаточно занимательным собеседником! Кристина увлекалась рисованием, свободно общалась на французском языке и легко, совсем непринуждённо цитировала русских классиков. Общих интересов в ходе непринуждённой беседы у нас не нашлось, исключая курение. Хорошая девчонка, если не брать во внимание то, что однажды она своими молочными железами Хэви чуть не оплодотворила.       Итак, допивая оставшиеся капли водки, смешанные с колой, мы, устроившись в кружке за столом, играли в «я никогда не». Правила были просты: каждый игрок последовательно говорил о том, что не совершал никогда в жизни. Было — пьёшь. Не было — придумываешь свои «никогда» и собираешь компромат на окружающих. — Я никогда не… М-м… — сказала Кристина. Она была изрядно пьяна, однако утверждала, что сможет просидеть до наступления утра. Я надеялся лишь на то, что она её не вырвет в горшки папиных растений, которые он любил, кажется, больше, чем нас с Хэви. — Я никогда не залезала в чужой телефон!       Я поперхнулся, и присутствующие вопросительно обернулись ко мне — Не туда пошло, — поспешил успокоить я, отпив из стакана. — А почему только я выпил?! — Потому что остальные, значит, так не поступали, — сказала Лиф, будто читая нотации. Она, устроившись напротив Хэви, наматывала прядь волос на пальцы. — Не стыдно? Ладно, гений, хер с тобой — не будем мучать.       Хэви сидел справа от меня, и я не видел его выражения лица. Но я знал, что он напрягся сразу, как только мои пальцы коснулись стакана. Я с самого начала знал, что эта игра не закончится ничем хорошим. Я мог бы соврать, мог бы схитрить; мог бы не делать глоток. Но разум, сбитый столку градусом, считал, что я должен быть честен с, как минимум, собой. — Я никогда не покупала товары для взрослых, — выпалила Лиф, наконец придумав своё «никогда». — Да что за хуйня?! — выпалил я, наконец сдавшись. Никто не взялся за свой напиток, — Серьёзно?! — я сделал ещё один глоток. — Я никогда не читал в тайне чужие переписки.       Голос Хэви разрезал воздух на кухне, словно лезвия. Он звучал в моей голове чётко, эхом, словно колокольный звон в обряде экзорцизма. — Так и скажите, что вы просто хотите меня напоить.       На кухне повисла тишина. Я был пьян, но не настолько, чтобы игнорировать взгляды сидящих со мной за столом. — Ну да, да… Я мудак. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз, ладно? — я фыркнул, оперившись подбородком на ладонь. — Все эти вещи случились так давно, что уже и неправда.

«Ага. Целых пару дней назад, пиздабол».

— Никогда не видела, чтобы ты проигрывал, дружище, — заметила Лиф, — Ну, валяй. Может быть, ты сейчас выкинешь, и мы все выпьем за твой гениальный ум!       Хэви сидел справа от меня, и я не видел его выражения лица. Но я знал, что он уже знал, что я скажу. Это не я первым стал вести грязные игры. — Я никогда не писал о том, что люблю человека и дрочу на него, себе в избранные, — отчеканил я, выдержав короткую паузу.       Повисла мёртвая тишина — плотная, вязкая, как вакуум, в котором глохли даже храп из зала и шум пьяниц по ту сторону окна. Кухня окаменела, задержав дыхание. Я услышал, как справа дно стакана ударило по столешнице. — Мужик, я, бля, удивляюсь, как твой мозг такую хуйню сгенерил, — ответила Лиф, после чего сделала огромный глоток. Он выпила, не отрывая от моего лица взгляда ошарашенных глаз. — Я никогда не занималась селфхармом, — сказала Кристина, тяжело выдохнув. Кажется, она придумывала свои «никогда», пока мы обсуждали свои.

«Очевидно, никто не выпьет».

      Пальцы Хэви дрогнули, едва коснувшись стакана, словно холод стекла передал ему импульс, к которому он оказался не готов. Движение было почти незаметным, фантомным, но я уловил его сразу: короткий, предательский сбой в выверенной до автоматизма моторике рук Хэви был заучен мной вдоль и поперёк. Костяшки побелели, ногти тихо скользнули по стеклу с сухим, неприятным звуком, будто стакан сопротивлялся прикосновению. Казалось, Хэви пришлось собрать себя по кускам, прежде чем вернуть контроль телу.       Меня прошибло холодным потом так резко, будто кто-то открыл во мне форточку и впустил сквозняк прямо под кожу. Спина мгновенно стала влажной, воротник рубашки липко, противно прижался к шее, а внутри что-то обрушилось и с глухим звоном покатилось вниз. Я сжал челюсть так сильно, что заболели зубы. Я задавил гнев почти машинально, как зажимают рот ладонью, чтобы не вырвался крик. Звук бился в моих голосовых связках, требовал движения, слова, действия, но я не позволил ему пробраться наружу. Только мышцы на лице на мгновение напряглись сильнее обычного.       Мысль сложилась целиком и сразу, без права на отступление. Я понял. Не додумал, не предположил — именно понял. И от этого стало по-настоящему плохо. Мир не рухнул, нет. Он сместился, поехал вбок, и всё привычное вдруг оказалось с острыми краями. В груди разлилось тяжёлое, вязкое, словно болото чувство; неприятное, жгучее, как зелёнка на ранке.       Осознание пришло не сразу, не вспышкой, а глухим, медленным ударом изнутри, будто кто-то аккуратно, но безжалостно провернул во мне лезвие. Снаружи я оставался спокойным: сидел ровно, дышал размеренно, лицо держал нейтральным, почти скучающим. Если бы кто-то посмотрел на меня в тот момент, он бы не заметил ровным счётом ничего.       Я не знал об этом. Я был рядом и не знал.       Я посмотрел на Хэви нарочито безразлично, пустым взглядом, каким смотрят на стену или на чужую кружку на столе. И я всё равно увидел. В его глазах было что-то рваное, оголённое, не до конца спрятанное. Обычно такими глазами смотрели люди, подставляя лоб к дулу пистолета, когда терять было больше нечего.

«Ты ничего обо мне не знаешь».

— Мудак, — я прошептал это так тихо, что слышал, наверное, только воображаемый циферблат, которого никогда не было. Но я больше не видел его и не хотел смотреть в сторону, где фантом то и дело мелькал на грани моего восприятия и реальности. — Чего? — спросила Кристина, наклонившись ко мне по ближе.       Казалось, если я задержусь ещё хоть на секунду за этим проклятым столом, меня просто раздавит. Хэви, оставшись передо мной полностью безоружным, смотрел не на меня, а сквозь — туда, где я сам старательно ничего не трогал. Его последний взмах ресницами застрял в отражении слизистой оболочки моих глаз. Он смотрел на меня, словно приговорённый к смертной казни; будто он сам пришёл сдаваться мне, словно на расстрел. Я почувствовал, как внутри всё сжалось, как тело начало сдавать раньше головы. Я не выдержал. Не хлопнул, не вскочил резко — просто встал слишком быстро для человека, которому «всё равно». Слова вырвались сами, короткие и плоские, как отговорка: — Тошнит.       Я развернулся и ушёл; почти сбежал, не оглядываясь, потому что знал, что если посмотрю ещё раз, если останусь рядом ещё хотя бы на секунду, то окончательно развалюсь. Уже в коридоре меня догнала волна — слабость, дрожь, осознание — и стало ясно: внешнего спокойствия мне хватило ровно на этот последний взгляд. Хлопнув дверью родительской спальни, я рухнул кровать и теперь, сидя в полной темноте, делал всё возможное, чтобы унять слёзы, вставшие комом в горле.       Я сжал пальцы в ткань покрывала до боли, цепляясь за реальность хоть чем-то осязаемым. В голове снова и снова всплывал его взгляд. Меня словно вскрыли без ножа: безжалостно, резко, беспощадно. Я злился. На него. На себя. На то, что не знал. На то, что, возможно, не хотел знать.       Слёзы жгли изнутри, но я не позволял им пролиться; только моргал чаще, запрокидывал голову, стискивал зубы, пока челюсть не начинала ныть. Мне казалось, что даже стены слышат, даже если не мои, даже если эти не осуждают, как те, что в моей комнате.       За дверью раздались шаги. Она отворилась, на секунду впустив в спальню тонкую и бледную полоску света. Щёлкнул замок. Теперь отступать некуда. Всё, что я так старательно удерживал внутри, всё это хрупкое равновесие, что держалось на честном слове, сейчас зависело от моей выдержки. И я отчаянно надеялся, что смогу выстоять ещё хоть немного. — Ничего не хочешь мне рассказать?       Он произнёс это безразлично, и это разбивало мне сердце. То было не требование, не упрёк — констатация, брошенная в пространство родительской спальни, будто ответ был не так уж и важен. Он стоял где-то в комнате, я чувствовал его присутствие кожей, когда Хэви смотрел, и даже если не смотрел вовсе. — А ты ничего не хочешь мне показать?       Я произнёс это на грани срыва, на грани истерики, и это уничтожало мой разум, что долгие годы не снимал с себя приросший, словно посмертную маску, образ бесчувственного убожества. Вопрос был прямым требованием. Я находился не в комнате, а в каком-то вакууме, что сжимал мои гортань и лёгкие. — Например?       Я не понимал, кого я ненавижу. Я ненавидел себя, потому что, проведя столько лет рядом не заметил эту омерзительную, неприглядную, уродливую деталь в жизни Хэви? Я ненавидел Хэви, потому что проведя столько лет рядом он не рассказал мне об этой трагической, уничтожающей, разложившейся части своей жизни, одним движением пальцев растоптав моё доверие? — Шрамы, Хэви, — я сорвался с места и наугад кинулся к его фигуре в темноте, опираясь лишь на еле уловимый запах футболки. Рука нелепо врезалась в его плечо, и я одёрнул её, словно ошпаренный. А если именно на этом участке кожи плоть разрезали белые, невидимые невооружённым взглядом полосы?! Я, ужаснувшись собственной мысли, пошатнулся и, наверное, точно свалился бы на пол, если бы Хэви не схватил меня за локоть. — Да о чём ты вообще говоришь, блять?! — Я это тоже хочу узнать, Хэви, блять! — мой кулак врезался в его грудь. Я не знал, как справиться с агрессией. Она, разливаясь в моих венах, отравляла органы и кровь, приливающую к голове. В глазах плыло, я судорожно хватал воздух ртом, более не сдерживая слёз, и надеялся, что в полумраке Хэви не видит. Но голос, дрожащий, срывающийся с шёпота на всхлипы, предательски сдавал меня с поличным, обнажая перед этим невыносимым человеком. Я не хотел этого. Я чувствовал себя паршиво, как будто меня растоптали, смешали с грязью. Я больше не выносил этого, не желал быть собой, слепо веря словам, слетающих с его губ. — Какого хера ты делал в моём телефоне?! — Да иди ты со своим телефоном нахуй, — я толкнул его, вырвавшись из хватки, — Какой, блять, телефон?! — я схватился за голову, путая волосы и зарываясь в них пальцами. — Хэви, это… Так нельзя. — я, словно бреду, вновь бросился к нему, схватив его за ворот футболки, — Чего я ещё не знаю, Хэви?! Расскажи мне! — я шептал быстро, словно умалишённый. — Чего я, блять, ещё о тебе не знаю?!       Он обхватил мои запястья и, потянув за них, направил за собой к окну. Теперь в лунном свете мы отчётливо могли видеть лица друг друга. Я, опустив голову вниз, зажмурился, надеясь, что его внимательные глаза не заметили растёкшейся туши и смазанных в мокрые дорожки тени для век. Это было похоже на пытку.       Простояв так около минуты, Хэви, неуверенно, нехотя освободив мои руки, потянул футболку за ворот и бросил её на пол, оставшись передо мной с голым торсом.       Я смотрел на плечи, которые мне всегда казались сильными. На торс, который всегда казался крепким. На ноги, которые всегда казались выносливыми. И впервые это «казалось» резануло по живому — будто я всю жизнь смотрел не туда и принимал оболочку за суть, а уверенность — за неуязвимость.       Я не знал, что сказать. Кажется, вся моя эмоциональная палитра, копившаяся так долго, уже выплеснулась, и теперь во мне не оставалось ничего, кроме глубокого сожаления и крайнего ощущения опустошения.       Я обнял его. Не резко, не порывисто — скорее осторожно, как обнимают того, кто может рассыпаться от лишнего давления. Я прижался к его телу, положив руки на лопатки, и отвернулся в сторону, проглатывая боль. Она была вязкой, тупой, подступала к горлу и давила изнутри, заставляя сжимать челюсть до скрипа. Будто шрамы на коже были моими. Будто они были свежими и кровоточили. Будто это я всё это время жил с ними, пряча под одеждой, под шутками, под привычной расслабленностью. — Прости, — прошептал Хэви, обняв меня в ответ. Он положил голову на моё плечо, прижавшись губами к шёлковой рубашке. Он шептал в ткань, — Я испортил тебе праздник. Ты ведь… Ты ведь всегда любил больше всего новый год. А я… — Хэви, ты лучшее, что случилось со мной в прошлом году и лучшее, что я оттуда забрал в новый год. — Ты всё это врешь. — Я люблю тебя.