Порнофильмы

      Оттирая губкой отпечатки губ с гранённого стакана, я думал о ровных красных полосах, разрезающих живую, горячую плоть с копошащейся внутри жизнью, утекающей из тела вместе с кровью; думал о мерцающей в бледном свете лампы металлической пластинке с краями настолько острыми и заточенными, что, кажется, при одном лишь взгляде на неё я слышал треск кожи; думал о бинтах, намотанных как попало, и пятнах, словно ржавчина или плесень распустившихся между слоёв крошащейся марли.       Оттирая полотенцем капли воды с гранённого стакана, я думал о кривом оскале белых полос — уродливых, неаккуратных, будто прежде разорванную телесу воедино сшивал пьяный хирург; думал о рубцах, неприятно врезающихся в кончики пальцев под касаниями и напоминающих стиральную доску; думал о браслетах, о длинных рукавах, о шортах по колено, об общественных раздевалках.       Оттирая краем футболки своё отражение с гранённого стакана я не думал. Я совсем не думал, когда у него совершенно внезапно без каких-либо доказательств появилась аллергия на хлор, речную воду и берёзовые веники. Я совсем не думал, когда, разбив коленку, взял аптечку и не нашёл в ней ни одного бинта. Я совсем не думал, когда он мыл посуду, не закатывая рукава. Я совсем не думал, когда он прекратил играть в футбол со своими друзьями после уроков. Я совсем не думал, когда он вышел ко мне нагим, зная, что я всё могу заметить. Я совсем не думал, когда он снял тогда футболку. И я совсем не думал, когда он позволил мне касаться своего тела.       Оставив гранённый стакан в покое, я подумал, что всё я, блять, на самом деле знал - просто не хотел этого замечать. — Подвинься, я мусор достану.       Кончики его пальцев скользнули вдоль моих рёбер и, ухватившись за бока, слегка надавили, призывая меня подвинуться в сторону — моё тело дёрнулось, словно касания принадлежали покойнику, а не Хэви. Его руки по-прежнему были тёплые, большие и родные, однако я всё равно с огромным трудом проглотил истерику, возникшую во мне в момент, когда он дотронулся. От меня требовался всего лишь один шаг, но ноги, словно приваренные к полу, окоченели и никак не хотели двигаться. Если бы Хэви посмотрел на меня чуть внимательнее, то смог бы заметить, как дрожали мои колени. Я думал, что рухну на пол совсем скоро, больше не имея сил это выносить; зная, что он делал этими пальцами прежде, чем касаться меня. — Туда насрали что ли — хули он тяжёлый такой?! — пробубнил брат, одной рукой держа пакет за «хвостик», а другой придерживая его снизу. — Ещё и капает, сука, — вдруг послышался треск целлофана — сухой, хлёсткий звук — кухню заполнили шорох мусора и звон бьющегося стекла.

«- Глэм, помоги мне завернуть блядский чайничек в блядскую бумагу, будь добр».

      Коробка из-под чайничка, совершив ещё два-три переката, стукнулась об мою ногу и остановилась в паре сантиметров у ступней. Я замер, вцепившись в неё взглядом, и плавно, будто против своей воли, пополз глазами выше: на пол, теперь усеянный крошками стекла и мусором; на пакет, распластавшийся у дверцы раковины с рваным днищем, как с раскрытой раной; на осколки стекла, вонзившиеся в ладонь Хэви. Маленькие, прозрачные они ловили солнечный свет из окна и преломляли его острым, холодным бликом — в результате на стеклянной поверхности на меня смотрело собственное отражение. Его накрыла паника. Она поднялась снизу, из живота, и теперь сдавливала его внутренности. Стеснённое сердце забилось в горле, повышая давление, и теперь стучало уже в ушах, что каждый удар, наверное, заставлял дрожать осколок, в коем было заточено отражение. У него вспотели ладони, онемели пальцы, закоченели мышцы на лице; грудная клетка отказалась расширяться, дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные попытки ухватиться за кислород. Он уставился на меня в гримасе ужаса, словно готовый истошно закричать, но голосовые связки не слушались его, окаменев вместе с телом, ставшим статуей.       Стекло вошло в ладонь наискось. Кожа вокруг натянулась, побелела, словно сопротивляясь осколкам. Кровь росой медленно, вязко выступила, задерживаясь на краях, будто не спешила показываться, и тонкими струйками, едва видимыми нитями расползлась по руке от запястья к локтю. Капли застучали по свежевымытому полу. Лавандовый аромат чистящего средства для уборки смешался с металлическим запахом лужицы, образовавшейся подле Хэви.       Я знал, что если сейчас моргну, если отведу взгляд хотя бы на долю секунды, то потеряю контроль окончательно. Поэтому я смотрел. Смотрел и не мог оторваться. Мне казалось, что его ладонь вот-вот разойдётся, что боль накроет его с головой; что я снова опоздал, снова не заметил, снова позволил этому случиться. Я просто стоял и смотрел, пока мир вокруг сжимался до размеров его ладони и прозрачного, безразличного к моей панике куска стекла. — Вот дерьмо, — сказал Хэви, уткнувшись взглядом в кучу мусора на полу. Раненную руку он держал на весу, будто она была последней беспокоящей его в этой жизни проблемой, — Не могли, что ли, скотчем перемотать? Блин, у нас такого чайника не было вообще, чё за дела? — он наконец повернулся ко мне. Лицо его не выражало ни боли, ни дискомфорта, ни страданий. В нём ничего не изменилось. Ему вобще было всё равно, как будто такое с ним случалось буквально каждый день, и мозг, свыкшийся с болью, перестал её воспринимать вовсе, — Мужик, блин, неловко вышло — ты только закончил убираться, а я… Э-э-э, Ди, ты чё?! — У тебя стекло из руки торчит… — прошептал я, еле шевеля пересохшими губами, — Тебе не больно? — зрачки мои по-прежнему были прикованы, словно кандалами, к кровоточащей ладони Хэви.       — Пф-ф, — лёгким движением пальцев он вынул осколки из руки. Я услышал фантомное чавканье разорванной плоти. — Подумаешь. — окровавленные стекла со стуком опустились на дно раковины.       Хэви направился, кажется, за веником и шваброй, но я, едва не наступив на осколки, схватил его за руку — за ту самую руку. Ладонью, обхватившей предплечье брата, я чувствовал, как кровь запачкала мою кожу, размазалась по площади касания, высыхала липкой плёнкой. То было инстинктивным, абсолютно необдуманным действием — я дёрнулся, но виду не подал; оставался на месте и держал его руку. Кровь с кончиков пальцев стекала вниз и стучала по полу. — Сядь, я… Надо сделать перевязку, — я крутился на месте, то туда, то сюда, и по-прежнему держал его за руку, не зная, что делать. Я смотрел кучу разных видео об оказании первой помощи, думал, что из меня вышел бы неплохой медицинский брат, но сейчас, когда случай продемонстрировать навыки подвернулся, я растерялся.       Для начала, нужно было остановить кровотечение — я поспешил в раковине, заведя его руку за себя, чтобы он шёл ровно за мной и наверняка не наступил на осколки. Сам не веря в то, что творю, открыл холодную воду и бережно, тщательно принялся оттирать присохшую кровь с его руки. — Эй, ну, это вовсе необязательно, чувак… — Хэви, отвернувшись, зарделся краской, поджав губы. Он выпрямился, стоя теперь, как швейцар, и не двигался, послушно раздвигая пальцы и переворачивая ладонь, когда я этого требовал.       Закончив избавляться от алых дорожек, напоминающих своим мраморным рисунком удары молний по побледневшей коже, я усадил брата на стул перед собой и встал, всё ещё сверля взглядом рану. Новые капельки крови проступили из рассечённой плоти и собирались в одну целую лужицу, норовя заново сбежать с ребра ладони. Особенно не раздумывая, я снял с себя футболку. — Э-э, мужик, ты чё?! — завопил Хэви, вжавшись в спинку стула, — Не надо! — Тебя спросить забыл, придурок, — расположившись подле него на коленях, я прижал хлопковую ткань к его руке. Кровь пропитала хлопок и расползлась по волокнам ещё более тёмной, чем сама футболка, мокрой и уродливой кляксой, — руку вверх подними, чтобы кровь перестала бежать, вот так. — Мужики, вы чего?       Мы повернулись на звук. В проходе, прислонившись к дверному косяку, стояла Лиф. Она, кажется, только что встала, и сама ещё пока что не понимала, как ей реагировать на картину перед глазами. Протерев глаза пальцами, она широко зевнула и убрала за ухо вечно спадающую на лицо прядь. — Инцест, конечно, дело… — она не успела договорить — я кинул в неё тряпку для пыли, что покорно ожидала на столе, пока я её уберу к другим таким же тряпкам, — Да пошутила, боже! Шучу! — Принеси аптечку, — скомандовал я, более не обращая на неё внимания, — Она вон в том ящике. — А что случилось-то? Вы когда убраться успели? — подав коробочку с лекарственными препаратами и перевязочными материалами, она села на соседний от Хэви стул и, обняв себя за колени, облокотилась подбородком на них, наблюдая за моими действиями. — О! — протянул брат, любезно расслабив руку, когда я принялся обрабатывать ссадину антисептиком, — Да мы бы и не успели уборку доделать, если бы кто-то не помог. Когда мы проснулись, то кто-то уже убрал по местам вещи, собрал и вынес весь мусор, кроме того, что был в ведре, и принёс на кухню всю грязную посуду. Мы только полы помыли и на здесь порядок навели. Вставал кто-нибудь шибко чистоплотный, наверное, ночью или ещё раньше утром. — Мама разбила чайник, который они с отцом покупали кому-то в подарок, — перебил я, наложив на запястье два фиксирующих тура, — Она убрала осколки в упаковку, у которой не было закреплено дно, — бинт, обходя тыльную сторону ладони по ребру, завернул обратно, прикоснувшись торчащими нитками к ране, — Хэви доставал мусорный пакет и дно коробки под весом хлама разошлось. Стекло прорезало пакет и… — марля, прильнув к ссадине, прилипла к коже. Я завернул бинтом за большим пальцем руки брата и стал накладывать туры один поверх другого, скрывая за слоями перевязочного материала костяшки пальцев и саму рану, — Пошевели рукой. Не туго? — То, что надо, — растеряно произнёс Хэви, как-то недоверчиво разглядывая аккуратно наложенную повязку, — Где ты этому научился? — Уверен, ты бы справился не хуже меня, — не поднимая на него взгляда, я, уперевшись ладонями в колени, встал и подошёл к ящику.

«Да, давай, сри сам себе на грядку» — подумал я, когда собственная же фраза отозвалась во мне болезненными покалываниями в грудине.

— Да нет, у меня с этим всегда были проблемы, — ответ, несмотря на то, что был сказан в обычном, инфантильном тоне, врезался мне в спину между лопаток, словно ржавое, от времени затупившиеся острие ножа.       Я рвано вобрал воздух в лёгкие. Под диафрагмой заныло, заставляя меня сгорбиться и держаться за дверцу шкафчика, чтобы не упасть. Но я не ссутулился. Я, проглотив горечь, стоял прямо, держал голову ровно. Со стуком аптечка врезалась в стенку шкафчика. — О, правда? Сдаётся мне, ты долго практиковался в этом, — я повернулся к нему. Мой взгляд устремился на его тело сквозь одежду; они, впечатавшись в сетчатку глаз, смотрели на меня. Я глядел на его плечи, скрытые широким и длинным рукавом футболки, пускай и иллюзорно. Полосы разных ширины и длинны, застрявшие в моих стекловидных телах глазных яблок, говорили больше никогда не лезть, куда не просят, и бежать; бежать как можно дальше и всегда теперь мыть руки с мылом, даже если они чистые, в попытках оттереть с них грех. — Так давай я тебя научу, а то вдруг пригодится, Хэви? — Спасибо за предложение, но твоё обучение для меня неактуально.       Его голос эхом отразился от стен и канул в мёртвом молчании. Тишина лилась по кухне густо и тяжело, как застывающий сироп. Я чувствовал, как внутри меня что-то медленно, неумолимо трескалось, осыпалось. Шея одеревенела, мышцы спины свело, словно я всё это время держал на плечах что-то неподъёмное. Вчерашние возмущение, гнев и раздражение во мне никуда не делись — они просто перестали быть такими опаляющими, обжигающими глаза, пальцы и, как бы сентиментально ни звучало, сердце, которое у меня, как оказалось, всё-таки было. Оно стало холодным, вязким, почти мёртвым. Последние его слова прозвучали так уверенно, так окончательно. Хэви ставил точку там, где у меня внутри всё ещё стоял жирный, кровоточащий вопросительный знак.       Он сидел всё так же ровно, не сутулясь, с ладонью, перевязанной слишком аккуратно для человека, тело которого уже было искажено более глубокими и безобразными ранами ранее. Он выглядел… собранным. Не виноватым. Не растерянным. Собранным, как человек, который давно смирился с тем, что некоторые вещи нельзя объяснить, а значит, и оправдываться за них бессмысленно. В его взгляде я читал только смирение и принятие. И это злило сильнее всего. — … Ладно, знаете, я, наверное, умоюсь, остальных разбужу, — сказала Лиф, о существовании которой мы забыли вовсе. Она слезла со стула и на цыпочках вышла с кухни, как будто хотела испариться в царившем напряжении, словно призрак.       Я смотрел на силуэт Хэви, как на открытую, кровоточащую рану, пока он смотрел в собственное отражение, как на давно затянувшийся шрам. Мы говорили об одном и том же, но находились по разные стороны этого знания. Я отвернулся первым.       Вскоре Лиф растолкала всех спящих. Вчерашние визитёры, хватаясь за головы, дрожащими руками запрокидывали бутылки с минеральной водой. Хэви убрал беспорядок на кухне, и все присутствующие собрались там. Яркие солнечные лучи, дождавшись нашего появления, выдохлись и осели на лоскутьях мишуры; зайчики играли цветными веснушками на наших лицах и стенах. Достав последний салат из холодильника, я опустил его на стол, предлагая другим, и захлопнул дверцу. Перед лицом возник, словно приведение, жёлтый стикер. — «Спасибо за гостеприимство, была рада провести с вами всеми время…» — я подцепил пальцами бумагу и скользнул взглядом по аккуратно выведенным курсивом буквам, — «Прошу прощения за внезапный уход. Мусор не забрала только из ведра, не забудьте вынести…» — прочитав последние строчки, я растеряно поднял глаза на пустующий стул в углу кухни, — «С новым годом, ещё увидимся».

«Студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, она — просто красавица!» — воскликнул телевизор голосом товарища Саахова.

      Она не была громкой, но и тихой тоже не была. Она не была скучной, но и перенасыщенной тоже не была. Она не была болтуньей, но и немногословной тоже не была. Она не была инфантильной, но и душной тоже не была. Она могла свободно говорить сложноподчинёнными предложениями, а могла городить трёхэтажным матом. Она могла озвучивать самые жестокие и пошлые шутки, но делала это красиво, к месту. Я ошибался. Анжелика была тем случаем, когда внешность действительно обманчива.       Анжелика была органична и сбалансирована во всём, являясь мне в ассоциациях золотым сечением. Она была в меру во всём и везде: в общении, в телосложении, в знаниях, в поведении. Она курила яблочный «Chapman», слушала «Mindless Self Indulgence», «Stray kids», классическую музыку. Она всегда выглядела нарядно и была до одури правильной в своей неправильности.       Я не знал, как я к ней отношусь, потому что, на самом деле, я был восхищён ей и искренне хотел стать на неё похожим хотя бы немного. Она не была идеальна, нет — она тоже забавно выглядела без макияжа, запиналась, когда увлечённо что-то рассказывала, смешно ела, быстро пьянела и громко чихала. Но Анжелика была уверенной в себе полностью, что и делало её особенно классной. Она обладала харизмой: не кричащей и раздражающей, не показательной и не насыщенной. Анжелика просто была Анжеликой. — Ну так, пойдёшь? — вилка слегка упёрлась в мой бок. Я отскочил. — Фу, она ж слюнявая, — бросил я, нахмурившись, и принялся оттряхивать футболку там, где в меня вонзился столовый прибор, — Куда я пойду? — Ну супер, — она развернулась к столу, — Он идёт! Все слышали?! Хэви, тебе тоже надо пойти!       Зазвонил телефон. Гости, побросав вилки, стихли, направив на меня взгляды. Даже телевизор замолчал — музыка и диалоги притихли, уступив место тишине, которая наполнила пространство. — Алло? — Алло, Ди, здравствуй! — послышался высокий, тоненький голос отца. Я не видел его, но знал, что он говорит со мной через свою широкую улыбку, натянутую меж уголков губ, словно леска, — У вас всё хорошо? — Да, всё в порядке. Мы уже встали давно, салаты доели почти… Вот, «Кавказскую пленницу смотрим». Вы, кстати чайник не разбивали.?       Кто-то из парней начал имитировать стоны. Я услышал, как Хэви сквозь зубы прошипел «всем заткнуться». — Ну, в общем, коробка была не плотно закрыта, и осколки порезали мусорный пакет и… Хэви порезался, — он набрал воздух в лёгкие, но я опередил, — Руку обработал, повязку наложил, мусор убрали, дома порядок. Всё нормально. У вас как… — хотел только было спросить я, как на по ту сторону трубку раздался судорожный кашель. — Всё нормально! У вашей мамы постинтоксикационное состояние вследствие злоупотребления алкогольными напитками. Анна сломала свой байк, а Чес… — на заднем фоне послышался хриплый, прерывающийся кашель, смешанный с отрывистыми, рвущимися рывками.- Ну, это не важно. Я пью чай и ем салат. У нас всё в порядке. — Ну ладно, тогда передавай всем привет и… Увидимся. — Ваша мама по закону не имеет права управлять транспортным средством. А руль не имеет права-. — Никакого такси, я без него отсюда не уеду! Даже не думай! — послышался голос матери в трубке, — Они здоровые лбы и вообще очень послушные, самостоятельные парни — не надо с ними сюсюкаться, Глэм. У Ди там вон вообще невеста! Короче, я всё сказала — без байка никуда мы не поедем. Ещё один день без нас поживут, никуда не денутся, да ещё и спасибо нам скажут!

«Спасибо» — про себя ответил я.

— До завтра! — бодро отозвался отец, и на другом конце провода послышались глухие гудки.       Иногда звонки отца напоминали мне обрывки диалогов из другого измерения — адресованные никому и никуда, как непрочитанные сообщения, теперь уже неактуальные и ждущие ответы. Его голос звучал глухо, будто он говорил через толстое стекло, и каждое слово было выдавлено с усилием, словно он экономил не только слова, но и воздух, которым дышал. Отец всегда говорил коротко, по делу, на одной эмоции. Казалось, будто одни и те же буквы он не мог использовать в речи более пары раз, будто в его внутреннем словаре был строгий лимит, и любое избыточное слово нарушало хрупкий баланс. Иногда я ловил себя на мысли, что слышу не просто речь, а зашифрованное послание, к которому нужно было найти ключ. В молчании между словами пряталась тихая, но неизбежная, как приближающаяся гроза, трава.

***

      Был у нас с Хэви общий знакомый всех знакомых — называли его Васей, он же Иисус. Не потому, что его в самом деле звали Василием! В действительности звали его как-то иначе, я не знал даже его фамилии, но обращался я к нему, как все — Вася. Он был высоким и худощавым, имел русые волосы, отросшие по углы нижней челюсти, и горбинку на носу. Он напоминал своим видом Иисуса, поэтому в шутку мы его так иногда называли тоже, а в пасху поздравляли с днём рождения. Я всегда узнавал его на улице по походке — расслабленная, в развалку. Он всегда прятал руки в карманах. Вася закончил школу год назад, он был на класс меня старше, и теперь учился на логиста. Удивительно то, что школу он закончил с горем пополам, а теперь, поступив туда, куда хотел, учился хорошо, даже, можно сказать отлично! Вася дружил со всеми, а все дружили с Васей; он всегда искал тактильный контакт при встрече, даже если это будет простое рукопожатие. Я не был с ним близко знаком, но всегда считал его славным парнем, хотя была в нём одна черта. Больше, чем пиво и бывшую, Вася любил спорить! Я часто замечал его в компании такого же высокого парня с чёрными волосами, стриженными под каре, и ужасно впалыми скулами. И вот эти двое очень часто устраивали увеселительные мероприятия дома у Васи. Не знаю, что же им вдвоём спокойно не сиделось, но случалось это стабильно пару раз в месяц. У Васи родители были какие-то очень серьёзные, занятые люди. Они, конечно, знали, что происходит дома в их отсутствие, но не пресекали это, наоборот — каждого из нас они знали в лицо. Не то, чтобы Вася со своим закадычным другом устраивали прямо притон, нет. Тогда, в декабре, у нас сформировалась компания: я, Хэви, Лиф, Анжелика, Кудряш, вот этот мрачный парень, которого, кажется, звали то ли Максом, то ли Марком, Гендзи, сам Вася и, что удивительно. Диана. И вот сегодня был ещё один такой же день, когда мы снова собирались. А дело было в том, что Новый год Васе пришлось встречать с семьёй. «Здорово, конечно, но с родаками не оттянешься» — как сказал Вася в сообщении, написанном для Гендзи. — Ну тогда до встречи! — крикнула Лиф прежде, чем захлопнулась входная дверь. Я, повернув замок, выдохнул. — Ну наконец-то… — выйдя в зал, я плюхнулся на диван, раскинув руки по мягкой спинке, и блаженно прикрыл веки, наконец ощутив наступившую тишину.       Я чувствовал себя вымотанным и подавленным. Это был первый новый год, который мы с Хэви отмечали без родителей, Чеса и Анны. Такое событие никак нельзя было испортить, но, разумеется, всё пошло, как по пизде ладошкой — от гостей до проклятой игры. Я поморщился от воспоминаний о вчерашней ночи, и зажмурил веки, надеясь избавиться от наваждения и мурашек по коже.       Мне хотелось думать, что всё это было дурным сном, что я ничего не видел, что это мозг, заплывшей во хмелю, нарисовал мне ту страшную картинку: расплывчатую, как туман на рассвете, но наполненную такой тяжестью, что от неё никак не отмахнёшься. Я прятал страх глубже за занавеской сознания, за закрытыми веками.Он тянулся ко мне скользкими пальцами, сжимал грудь, заставлял сердце биться в бешеном ритме, как будто пыталось вырваться из тела.       Увиденное вчера ощущалось, как порезанная рана — свежая и кровоточащая, жгучая и не дающая покоя. Полосы плелись в голове узором, который я не мог разорвать, как будто его раны впитывались в мою кожу. Я слышал глухой шёпот, неясные голоса, чужие слова, будто то было эхо звонков отца, что так и не смогли мне объяснить, что происходит. Тревога пробиралась в самые глубины, поднималась из горла и застилала глаза, превращая вчерашние воспоминания в размытые силуэты, образы. Я боялся не только того, что увидел. Я боялся остаться навсегда запертым в этом ужасе.       Хэви спустился с лестницы и прошёл на кухню. Через минуту послышались хлопок и гудение стиральной машины. — А ты с моей кровати не снимал постельное? — задал вопрос я, зайдя вслед за ним, и замер посреди комнаты.       Солнечный свет из окна ложился на его тело прямыми, чёткими лучами, как прожилки свечения, пробивающиеся сквозь жалюзи. Поверхность кожи была разорвана глубокими рубцами, разбросанными по плечам, бокам и грудной клетке полосами, вдавленными в кожу. Их края были неровными и приподнятыми над уровнем окружающей ткани. Раны зажили, но оставили плотный рубцовый коллаген: кожа в местах повреждений была плотной, чуть-чуть светлее основного тона, с выраженной текстурой — оттого я не замечал прежде. Расположение шрамов не поддавалось логике: они пересекались под разными углами, и наслаивались поверх друг друга; некоторые были длинными, уходящими под линию одежды, другие короткими, нанесёнными будто ненарочно в порыве гнева.       Ноги сами понесли меня прочь. Я отходил, будто по накатанной рельсе, и с каждым шагом в груди становилось тяжелее; воздух застревал в горле, как ком, который невозможно было проглотить; во рту металлический вкус крови. — Стой, — голос — громкий, чёткий, гневный — врезался в мой затылок. Хэви вцепился в моё запястье и потянул на себя, заставляя меня повернуться и смотреть. — Хватит. Прекрати это. — он приблизился к моему лицу и заглянул в глаза. В этом взоре я почувствовал себя Иудой в отражении его радужек. Смесь раздражения, отчаяния и безысходности охватили меня, и я трясся, не зная, что делать, что отвечать, что, в конце концов, чувствовать. — Хватит от меня, как от прокажённого, скакать. Разве я теперь не такой красивый, как раньше? Что изменилось? Ты ведь и раньше видел моё тело без одежды, так что же поменялось?! — Хэви, мне не хочется с тобой об этом разговаривать, — я дёрнул рукой в попытке освободиться от его пальцев, сомкнувшихся на моём запястье. Он развернул меня лицом к себе, схватив теперь и вторую руку, — Я просто закрою глаза и стану молчать, пока тебе не надоест. Я не буду с тобой об этом разговаривать ни при каких обстоятельствах, не трать время попусту. — А я не хочу, чтобы ты или таращился на меня, как на покойника, или избегал, будто я действительно покойник, преследующий тебя после того, как умер. Если бы не эта блядская, тупая игра, то ты бы и дальше хер знает сколько времени не замечал бы, но рано или поздно это всё равно случилось бы! — Вот именно! Теперь я всё знаю, и знаю я это не из твоих уст, а из-за какой-то абсолютно идиотской игры, и это неприятно, блять, как минимум! Я этого совершенно не понимаю, — если бы я мог, то театрально вскинул бы руки к потолку, схватился за голову, словно происходящее было частью представления, — Нет, ты не стал уродливым или не красивым, но мне больно на это смотреть, — я ткнул пальцем куда-то в его грудь, до куда смог дотянуться, — Я, конечно, знаю, что многие подростки таким занимаются, ведь пубертат, как говорится, никого не щадит, но, Хэви, блять, это нельзя назвать… Ржачкой? — я посмотрел в его лицо с надеждой, умоляюще, как будто это действие могло что-то исправить, отмотать время назад или вывести шрамы с его кожи, — Это не похоже на значение слова «селфхарм» — это похоже на то, что ты или прошёл афганскую войну, или был в плену, где над тобой жестоко издевались. — глубоко вдохнув, я всё-таки сделал это. Я посмотрел ниже его шеи, не опуская головы. — Я, конечно, осведомлён в том, что многие подростки занимаются подобной херней, но… Какого хера, Хэви? Ты сопливая девочка, которая насмотрелась своих тупых сериалов и романтизирует это дерьмо? Ты не мог придумать что-то… по-экологичнее? Что это? Зачем всё это?! — Разве то, что делаешь ты, не то же самое, что делал я? Гений, селфхарм — это не только про физические самоповреждения. Ты думаешь, что курить… — он только было начал, и я с полуслова понял, к чему он клонил. — Это, бля, не то же самое, Хэви! Это не одна и та же параша, блять! — мне хотелось его ударить. Я никогда ещё так не злился и не считал, что кто-то настолько глупый. Мне казалось, что он не просто глупый; мне казалось, что он совсем наглухо ебанутый или умственно отсталый. Я хотел бы сказать, что мне не о чем с ним разговаривать, что продуктивнее бы сложился разговор со стеной, но злость, укатившаяся куда-то в костяшки пальцев, утверждала, что я не договорил. — Почему нельзя было сделать это иначе? Есть куча блядских способов справиться с проблемами! Он захохотал. Раздражение, скопившись поперёк горла, ухнуло вниз, обжигая стенки дыхательных путей так, что я еле-еле дышал ровно, не срываясь на одышку. Мои пальцы онемели, закоченели от ярости. Я никого ещё не ненавидел так сильно. — И я слышу от человека, который дымит, как паровоз! Очаровательно! — смеялся он мне в темя, — Браво! Приятно слышать это от «номера один» по распитию спиртных напитков! Дальше, что, расскажешь мне, как важно любить себя?       Он улыбался мне. Эту его улыбку я не знал — это было мне чужим, скользким и неестественным. Белые зубы больше не ослепительно сверкали эмалью в солнечных лучах — они угрожали мне вцепиться в шею, разорвать артерии и вены. Ямочки на щеках больше не прыгали в трелях хохота — они фальшиво, издевательски искажали его лицо, прятали в складочках дурные помыслы и злорадство. Веснушки больше не смягчали выразительные черты — они подчёркивали ставшие вдруг впалыми скулы и глазницы, будто Хэви и впрямь был покойником. Зелёные глаза больше не радовались и не сияли мне — они вцепились в мой лик, глядя сверху вниз; не было в них больше ни любви, ни заботы, ни доверия — радужка, поглощая в себя отражение, утягивала на растерзание в эту чёрную-чёрную пропасть зрачка мой силуэт. Он хотел меня задеть, обидеть, унизить, изничтожить, ранить… — Какой же ты долбаёб, — прошептал я, отстраняясь от него, хотя его руки до сих пор крепко сжимали мои запястья. — Ты такой конченный. Что с тобой, блять, не так? — Это со мной что не так? Это я долбаёб? — Хэви дёрнул на себя. — Да почему ты вечно считаешь, что ты лучше меня и что ты не можешь ошибаться? — Хэви, отпусти, мне больно. — Ох, правда? Очаровательно, мне тоже! — он сжал ладони ещё крепче, казалось, что почти до хруста; я ощущал, как трещит и стирается надкостница, — Но давай вернёмся к теме нашей беседы. Не тебе, блять, судить о том, что я сделал правильно, а что нет. Следи лучше за собой, пока не умер от рака лёгких или гепатита, гений. Думаешь, книжек начитался и самый умный стал, да?       Вырвавшись, ладонь, не дожидаясь, когда префронтальная кора головного мозга получит и обработает информацию, услышанную из уст Хэви, с громким, разрезающим воздух хлопком шлёпнула по его лицу — я сделал это интуитивно. Я не задумался, когда гнев и ненависть застряли по ходу нервных волокон. Я дал ему звонкую, жгучую пощёчину, настолько смачную, что собственную ладонь опалило болью. Я ударил Хэви, всё так, но ему, кажется, было всё равно. Ему не было больно. Ладонь, недавно выпущенная из плена чужих пальцев, ныла не только от удара, но и от длительного сжатия; я ощутил, как горячая кровь поступила к онемевшей конечности, стала питать её кислородом. Но уже меньше, чем через пять секунд, Хэви схватился за мою вторую руку и вывернул её так, что я плашмя шлёпнулся грудью на столешницу. Лопатку прострелило волной боли, но я сдержал всхлип, прикусив губу — мне было больно, но я не мог сделать ему ещё одно одолжение, позволив знать это. Как и вчера, его рука вцепилась в мои волосы, намотала их в кулак. Он дёрнул на себя, и теперь я остался полностью обездвиженным. Почему же те ощущения, что я испытывал сейчас, так рознились с теми, что имели место быть вчера? . — Сейчас я говорю, и ты будешь меня слушать, — у меня сводило спину, я чувствовал, как он прижался к ней грудью. Он говорил мне прямо в ухо, — Я слушал, когда говорил ты, Ди, даже если твои слова были мне неприятны. Почему ты злишься? Потому что я сказал правду? Неприятно, правда? Ну, придётся и тебе меня выслушать. — я слышал, как он проглотив вставший в горле ком и сделал глубокий вдох. Мне казалось, что его трясло, — Ты ёбанный душнила, который думает, что он умнее всех и что только его мнение правильное. Если ты такой гений, почему тогда твой невероятный мозг не может осознать, что ты не имеешь права меня осуждать, потому что сам не ушёл далеко? Твой образ жизни, в отличие от моего, оставляет желать лучшего: ты куришь, регулярно выпиваешь, срёшь на своё здоровье и имеешь сбитый нахуй режим сна. Это, знаешь ли, тоже называется селфхармом. Проверь свою больную голову, потому что ещё ко всему этому тебе, кажется, нравится, когда тебя унижают. Ты нихрена себя не любишь, но менять что-то ты тоже не хочешь. Ну, конечно! Проще ведь жаловаться на судьбу и нихрена не делать, да? И ты ещё меня судить собрался?       На кухне повисло мёртвое молчание. В этой тишине я обычно различал привычный, навязчивый тик призрачных часов, что звучал в моей голове так, будто кто-то методично отсчитывал секунды до точки невозврата. Но он исчез. Момент застыл. Застыла и боль в лопатке: тянущая, тупая, словно туда вогнали металлический крюк. Застыли и онемевшие ноги. Застыла и намотанная на кулак копна волос. Застыл и я вместе с этим никчёмным, слабым, бесполезным телом; с этой кухней, с Хэви, во власти которого находился. Я чувствовал тепло его груди, дыхание у шеи. Происходящее било по нервам сильнее самой боли. Сердце работало с перебоями, удары становились редкими и тяжёлыми, будто кто-то ударял по нему кувалдой.       Он отпустил волосы. Резко, без предупреждения. Кожа на голове ещё горела. Я почти ударился лбом об деревянную поверхность стола, моя голова застыла в паре сантиметров над ним. Хэви отпрянул от моей спины, и пустота за плечами была мной ощутима так же остро, как и его присутствие секунду назад. Я был уверен, что сейчас он медленно убирал волосы за голову привычным, спокойным жестом, будто ничего не произошло. Я не обернулся. Не потому что не мог, а потому что не хотел. Всё в нём мне стало чужим и противным. Сердце изнывало, билось, словно из последних сил, и я не знал, что чувствовал к нему, застряв на границе между любовью и ненавистью. — Ты говоришь, что я поступил херово, не рассказав тебе об этом. — его голос звучал поучающе, будто нотация, — Но скажи, зачем мне тебе вообще что-то рассказывать, если ты и сам прекрасно справляешься с поиском информации? Ты залез в мой телефон, прочитал мои сообщения, — его ладонь вцепилась в край стола. Он наклонился и заглянул в моё лицо, будто желал отыскать во мне какую-то эмоцию, какое-то выражение. Но я стерпел. Мои глаза не бегали, губы не шевелились, лицо не исказилось в гримасе боли или гнева. — Кто знает, может быть, ты не только избранное читал? Может быть, мне стоит тебя спросить, чего ещё я не знаю? — Хэви прищурился, будто пришедшая ему на ум мысль была потешной и занятной, — Вещи, которые я узнал тогда на балконе, я узнал не от тебя, а от твоей подружки. Может быть, опередишь её и сам мне что-нибудь ещё интересное расскажешь, чего я не знаю, пока она не разболтала обо всём вперёд тебя? — Нечего мне тебе рассказывать, — ответ звучал безразлично и уверенно. Во рту пересохло, живот крутило. Я следил за дыханием, опасаясь выдать себя. — Правда? Мы можем копнуть глубже, раз уж такая пляска, — оторвав от стола руку, Хэви потянулся ей к моему лицу. Готовый к удару, я зажмурился, пожалев об этом сразу, как только веки сомкнулись. Я не хотел оголять в себе ни страха, ни боли, поэтому принялся сетовать на собственную несдержанность сразу, как только он самодовольно усмехнулся. Его пальцы бережно, нежно заправили за моё ухо спавшие на смятую скатерть пряди. — Расскажи мне, зачем ты два года назад следил за мной? — Чего?! — я повернул на него голову так резко, что в шее хрустнуло. Прядь волос, только что заправленная за ухо, снова спала и теперь стекала по моему лицу. Я нахмурился, тщетно скрывая в себе смущение и стыд, — Не придумывай, манда рыжая! Нахуй ты мне сдался-то вообще? Тебе это в бреду привиделось, псих.       — Да нет, что ты! — он махнул рукой, закатив глаза, — Не подумай, я же совсем не такой гениальный, как ты, и сам бы ничего не заметил, если бы мне не сказали, что мой дражайший брат потерялся в школьных коридорах после уроков и совсем случайно забрёл в коридор, где просидел на ступеньках перед тренажёркой целый урок. — Придурок, мало ли зачем я мог там быть?! Ты не думал, что я пришёл по душу физрука, а не… — Да-да-да, конечно! — тяжёлая рука похлопала меня по макушке, будто успокаивая, — И расписание моего класса ты последний год так точно внимательно изучал только потому, что тебе было скучно. — Я просто хотел знать, вернусь я домой раньше тебя или нет, и смогу ли побыть дома один хоть сколько-то, — я рассмеялся, надеясь, что в хохоте Хэви не распознает отголоски паники, — Фантазёр, блять. Курить я хотел, да так, чтобы ты, пиздюк, не спалил. — Хочешь сказать, что я всё это придумал? — он хмыкнул, уставившись куда-то сквозь меня, в стену, — Тогда вспомним школьную дискотеку год назад! Я тебя тогда пытался уговорить пойти целую неделю, а ты воротил носом и говорил, что это кринж. Ну хорошо! Тогда я сказал, что пойду с одноклассницей, с которой мы на тот момент дружили. Удивительно было, когда она не пришла, зато пришёл ты. Ты думал, что достаточно сесть в тёмном углу, чтобы стать невидимым? А знаешь, что меня больше удивило? Больше меня удивило то, что вы добавились в друзья, хотя никогда не были знакомы. Она сказала, что у неё внезапно появились дела, а потом мы перестали общаться. — И что? Я при чём? — При том, что после этого она каждый божий день смотрела уже твоё расписание, избегала меня и хихикала с подружками каждый раз, когда ты проходил мимо. — Ох, Хэви, прости, что неумышленно увёл твою подружку! — я наигранно вскинул бровями, изобразив страдальческую гримасу, — Ревновал, должно быть, сильно?! Ну-ну, только не плачь. — Февраль прошлого года, — он не обратил внимание на мои поддразнивания, а лишь отстранённо продолжил. Горело бы оно огнём — я тяжело задышал, подавляя в себе страх. — Ох, точно, это было четырнадцатое число. Помнишь, как активисты установили на первом этаже ёбанную коробку для ёбанных валентинок? Удивительно, но почерк человека, который написал мне валентинку, удивительно похож на твой почерк, когда ты торопишься. — И что, ты считаешь, что мне настолько было нечем заняться, что я тебе стал писать сопливые записульки? — я расхохотался, — Хэви, тебе не кажется, что ты притягиваешь свои попытки меня в чём-то облачить за уши? — Ох, Ди, у тебя, наверное, проблемы с памятью после того, как я тебя тогда немного приложил, — Хэви, в ответ вскинув брови в сочувственном выражении, положил руку на мою голову и, схватив за волосы на затылке, повернул на себя, — Так я тебе напомню, что было написано; может, это освежит твою память. Там было написано: «Рыжей манде». — И что? В этот раз как твой миллиметровый мозг додумался меня к этому приписать? — Никто, кроме тебя, меня так не называет, — просчитался, но где? — Хотя, знаешь, меня не обидело то, что ты написал. Очень мило, Ди, ты молодец. Ещё никто никогда так для меня не старался, вырезая идеально ровную ёбанную красную жопу. — Да даже если так, Хэви, то не ищи в ёбанной бумажке ёбанного романтического подтекста.       Я выпалил это, опередив внутренний голос, который не успел продиктовать ответ. Слова вырвались резко, без паузы, как непроизвольный рефлекс, и я понял, что сказал это ещё до того, как услышал собственный голос. Я опешил, широко раскрыв глаза, будто мог взглядом вернуть сказанное обратно. В груди что-то оборвалось и тут же сжалось в плотный узел. Сердце сначала ударило один раз, глухо и тяжело, а потом зачастило, сбившись с ритма. Лицо обдало жаром, а по спине, вдоль позвоночника, медленно скользнул холод. Я лихорадочно прокручивал сказанное, разбирая слова по слогам, пытаясь найти в них что-то нейтральное, безопасное, но чем больше вдумывался, тем яснее становилось, что я проиграл. — Ах, ну раз мы стали называть вещи своими именами…       Я замер. Интуиция подсказывала мне, что он скажет то, чего я так боялся, когда те же самые слова озвучил мне мозг, вытащивший из стопки воспоминаний те самые, что мне хотелось забыть, утащить с собой в могилу. — Ты же не думаешь, что я действительно спал? — Я не понимаю, о чём ты, — как бы убедительно я ни пытался говорить, дрожащий голос и расширившиеся до предела зрачки выдавали меня с головой. Хэви читал меня, как открытую книгу, и я боялся. Я боялся, потому что годами выстраивал вокруг себя стены, сквозь которые до меня никто бы не мог добраться. И вот теперь я стоял перед ним безоружным. Стыд горел на мочках моих ушей, и я, больше не имея сил на то, чтобы гордо держать голову поднятой, отвернулся. Спектакль окончен. — Ты меня прекрасно понимаешь и знаешь, о чём я говорю. Я не спал ни в один из разов. Ты слышишь?       Я не видел его лица и не хотел, чтобы он видел моё. Моя грудь приросла к столешнице, будто по ней прошёл ток и спаял нас намертво. Пальцы свободной руки, которой я держался за край стола, распластались, побелели; суставы налились тупой болью, но я не шевелился, боясь, что любое движение выдаст меня сильнее, чем уже выдали слова. Я умирал от поражения медленно и некрасиво; тлел от позора, как свеча, только собственный жар не обжигал кожу, а разъедал меня изнутри. В голове звучала только одна мысль, глухая и вязкая:

«Молчи. Не оправдывайся».

      Тишина казалась единственным укрытием, хоть и ненадёжным, как тонкая перегородка, за которой всё равно слышно, как тебя разбирают по косточкам. — Ещё, последнее. Не то, чтобы я был обязан знать это, но, думаю, нам всё равно больше нечего терять. Ты всё равно молчишь, — послышался вдох. Хэви как будто сам собирался с мыслями и силами, чтобы осмелиться сказать то, о чём думал, — Я… Прежде, чем тогда зайти в твою комнату, чтобы тебя разбудить, мы с Кудряшом играли. Он попросил и меня вести запись. Так вот, я забыл её выключить, когда меня дёрнули родители.       Я закрыл глаза. Это была окончательная стадия принятия — полная капитуляция. Он всё знал. И знал давно. Всё, что ему было нужно — подтверждение в виде моих немых признаний во взгляде, только лишь всего. — Уверен, что тебе действительно не о чем мне рассказать честно? — Ты задаёшь вопросы, на которые тебе не нужны мои ответы.- сухо, отрешённо проговорил я. Немного помолчав, мои губы всё же тронулись в речи, — И то, что я хранил эту тайну при себе, не снимает с тебя ответственности за то, о чём молчал ты.       На кухне вновь воцарилась тишина. Моё тело больше не реагировало на боль, и я перестал ощущать его полностью, как будто находился где-то вне своей физической оболочки, оставаясь призраком. Стыд всё ещё прожигал меня, не позволяя предательскому румянцу сходить с лица, но мне уже было всё равно, по крайней мере, я старался так думать. Казалось, что мы просидим так вечность. Я не видел его и не мог даже догадаться, что выражают его поза и лик. Я сомневался, что вообще знал этого человека. Смех, улыбка, движения рук, голос, глаза — всё это было мне совершенно чужим, абсолютно новым, страшным. Неизвестно, сколько прошло времени в этом молчании до того, как Хэви отпустил меня, и я почти свалился на пол, разучившись ходить. Тело заныло, ощущаясь мной как будто белым шумом. Я, ухватившись за стол, опал на колени и пытался выровнять дыхание. — Ты не прошёл через то, через что прошёл я, поэтому закрой свой рот и не смей говорить, правильно это было или нет. Тебя это ебать не должно. Ещё не смей говорить о том, какое же я говно из-за того, что не рассказал тебе прежде о… — он остановился, наверное, подбирая слова, — О каких-то там царапинах. Ты сам о многом молчал и продолжаешь молчать, — я всё ещё не смотрел на него, но зато слышал шаги, направляющиеся на выход из кухни, — Отъебись от моего тела и от меня тоже отъебись. — Ты, может, и лучше меня, не спорю. Ты, может, и перестал делать это… — я смотрел на сведённую в белом шуме руку так, будто на ней было написано то, что я должен был сказать, но на самом же деле я отчего-то думал о том, как прежде касался Хэви этой ладонью, как чувствовал под ней стук его сердца. Теперь мне казалось, словно то утро мне просто приснилось, — В спорт ударился. Только вот насилие, которое ты совершал по отношению к себе, когда не мог справиться с тем, что чувствуешь, ты теперь совершаешь по отношению ко мне. Просто потому, что можешь. Просто потому, что я слабее тебя, — я говорил это особо не размышляя, сам удивляясь сказанному. — Да, это правда. Я действительно хуже и слабее. Да, я не говорил тебе. Да, у меня есть определённые проблемы с психикой; ты, наверное, прав. И я на самом деле поступаю лицемерно, когда говорю тебе о том, что там правильно, а что — нет. Но, знаешь, — я бы и хотел посмотреть в его глаза, но я бы хотел посмотреть в его глаза, а не в две пришлые тускло-зеленые стекляшки. Я говорил это в пол. Слова опережали разум, и осознание догоняло с задержкой, повергая меня в разочарование. Казалось, будто это говорил не я. — Я никогда не пользовался твоей слабостью, когда ты был беззащитен, и не срывался на тебе, когда сам был напуган и растерян, потому что я тебя правда любил. Ты не прав, Хэви. — А что, теперь не любишь? — вопрос прозвучал в пустоту, как будто предназначался не мне.       Я снова молчал, не зная ответа. — Ах, да, я сам знаю ответы на вопросы, которую задаю.       Шаги удалились и растворились в воздухе на последней ступеньки лестницы. Спустя десять минут, из которых я каждую всё ещё оставался недвижимым, словно часть интерьера, Хэви спустился вниз. Я одновременно и опасался, и надеялся, что он зайдёт на кухню с целью продолжить разговор, но тревога подвела меня. Входная дверь захлопнулась. Хлопок ударил по моей барабанной перепонке и тишина, поглотвшая звук, оглушила меня. Упав на холодный пол, залитый отблесками заходящего солнца, я разрыдался, закрыв руками лицо.       Я врал. Я врал всем вокруг и сам себе. Всё это было неправдой.       Я никогда не был уверен, что не являюсь гомосексуалистом, потому что у меня были чувства к другому мужчине — никаких «нет, блять, фу, фу, фу, упаси боже» — уже два с половиной года. И в жизни моей были секунды, минуты, часы, дни и даже месяцы, когда я думал, что вон тот чувак выглядит сексуально. И к запаху его я всегда принюхивался, а не просто замечал. И я знал, почему у меня тогда случилась эрекция. Я не хотел, чтобы всё оказалось дурным сном.       Я никогда не был ни замкнутым, ни отстранённым — я просто не умел общаться и строить социальные связи, потому что этому нужно было учиться в детстве, которое я провёл за учебниками и черновиками. Не был я ни умён, ни талантлив, ни красив. Весь мой ум — судорожный поиск информации в интернете дрожащими пальцами, пока ответ не озвучил кто-то другой или пока время на естественный ответ, будто я знал это давно, не закончилось. Весь мой талант — годы работы, оставшиеся никому не заметными, чтобы после всех усилий слышать «гений», будто меня и впрямь можно было так назвать, но и это всё было враньём, потому что я не был способным от природы. Красота?       Я нуждался в заботе, поддержке и чувствах, но я так привык всё это держать при себе, что не мог поступить иначе и довериться кому-то. Не было никакого холодного голоса трезвого разума — всё это враньё, которое я навязал себе, чтобы защититься от своей же собственной уязвимости.       Да, в вечер тринадцатого октября мне было настолько паршиво и мерзко, что я хотел помыть свой рот с мылом, сжечь одежду, которая соприкасалась с ним, выкинуть плед, на котором мы целовались и лапали друг друга, но не потому, что он был мне отвратителен, а потому, что я был себе отвратителен. И порно с ним посмотреть я согласился, потому что сам хотел этого, потому что я хотел думать, что он предложил, потому что тоже хочет со мной близости. Я хотел всё помнить до гробовой доски, потому что я действительно любил его, и проклятое тринадцатое октября было для меня очень важным и значимым событием, о котором прежде я только фантазировал перед сном.       Я скучал по нему. Да, я тосковал те два месяца, и был готов хотя бы пить из его кружки, чтобы ощутить хоть какую-то связь с ним. И промежность его меня интересовала, потому я туда и посмотрел. И живот у меня сводило, и сердце билось, как бешеное, потому что я пытался отрицать, что люблю его, и навязывал себе, что это не так.       И пил я не потому, что умел, а потому, что только в хмелю мог быть с собой честным и не думать об ответственности. И я иногда я буянил, потому что нихрена не знал предела, поэтому иногда блевал и вляпывался в неприятности. И его большая, твёрдая грудь была важной. И трясло меня не из-за холода. И я хотел, чтобы Хэви тогда применял полученные знания со мной, а не весело проводил время с Анжеликой, которая на самом деле не обжималась с ним — я просто ревновал. И в том, что мои чувства неправильны, я пытался убедить только себя. И Лиф мне нихрена не нравилась — всё неправда — я просто хотел сместить свой фокус на кого-то другого, ведь хотеть мужчину, будучи мужчиной, да и в довесок собственного брата — плохо, неправильно. Я искренне желал быть, как все парни моего возраста, поэтому признался ей в симпатии, которая на самом деле имела места быть, но исключительно, как к личности. Я понял, что никогда в жизни меня не хватит на то, чтобы признаться Хэви, ведь теперь знал, как неприятно и страшно говорить кому-то, что он тебе нравится. И когда я спросил Хэви, что насчёт Суслика, я просто хотел подтверждения собственным надеждам, чтобы не обосраться в том случае, если я действительно навязал себе несуществующее.       Это я два с половиной года следил за Хэви. Это я два с половиной года тайно его фотографировал. Это я тогда увёл у него подружку, предложив общаться, лишь бы она к нему не клеилась. Это я сделал и подписал ёбанную красную жопу. Это я лёг к нему в постель первым. Это я писал сообщения в пьяном бреду, но никогда не отправлял. Это я тогда стащил его футболку первым. Это я всегда пил из его кружки. Это всё — я.       Ощущения, подавляемые и отрицаемые мной так долго, наконец вырвались наружу, и мой образ, что я годами тщательно, скрупулёзно строил, треснул и со звоном разбился в крошку. Из меня будто выкачали воздух, оставив только оболочку. Всё, что раньше служило мне во мне же опорой — собранность, спокойствие, отрешённость — рассыпалось, стало бесполезным мусором. Насколько хрупким был этот тщательно выстроенный фасад, и как легко он рухнул от одного неверного слова, что я в панике так торопился выпалить. Всё, что я считал своей защитой, оказалось лишь тонким слоем лака, скрывающим трещины.       В прятки угадайки всё это время играли двое: я и я. Мы — один человек.

«Вроде, с этого места мы и начинали».

      Я рыдал, развалившись на полу среди кухни в истерике.       Я любил Хэви. Его шрамы, никогда не бывшие просто царапинами, я принимал как свои. Мне не нужно было повторять за ним и резать собственную кожу, чтобы чувствовать боль во всей её полноте. Даже если сейчас у него ничего больше не болело, его боль давно уже стала моей. Она жила во мне и так ведь теперь я носил её внутри, как вину. Вину за невнимательность, за слепоту; за то, что не остановил, не заметил, не понял раньше. Вину за то, что позволил этому случиться и продолжаться. За то, что не знал — или делал вид, будто не знаю.       Я не хотел ранить его своими словами. Ни тогда, ни вообще когда-либо. Грубость вырвалась не из злости, а из грязного, панического, лишённого формы страха. Я не умел говорить о важном спокойно, не умел подбирать слова.       Я любил Хэви, кажется, больше не мог ему доверять. То был не он, а совершенно посторонний мне человек: бесчувственный, злой, грубый. В глазах этого незнакомца не было ни любви, ни тепла, ни сожаления. Я боялся его. Я боялся больше никогда не увидеть в нём Хэви. — Эй!       Этот голос не был слишком громким, но и не переходил на полутон. Запах духов не был резким, но был уловим. Шаги не были осторожными, но и не переходили на бег. Всё в этом появлении было сбалансировано, напоминая золотое сечение. — Мне сказали, что ты не придёшь, поэтому я пришла по твою душу лично, сучка. Тут открыто было, поэтому…       Я уставился в проход, наконец вынырнув из рефлексии в реальный мир. Оказалось, что на улице уже давно стемнело, и я бог знает сколько времени пролежал на ледяном полу в потёмках. Холод въелся в спину и затылок, онемение расползлось по конечностям тупой, вязкой тяжестью. Свет фонаря проникал через окно узким, грязно-жёлтым прямоугольником и падал ровно на неё. Пыль в воздухе висела неподвижно, и луч резал её слоями, как прозрачную ткань. Обычно я бы вздрогнул, если бы кто-то вот так появился в доме внезапно, из темноты, подсвеченный ночным светом. Но этого не случилось: её лицо, спокойное даже в растерянности, не вызвало во мне ни страха, ни паники, ни смущения. — Ой… — Анжелика, замотав головой по сторонам, заёрзала в поисках включателя и, наконец его обнаружив, щёлкнула им. Свет люстры больно врезался в мою слизистую оболочку глаза, ослепляя, и я зажмурился, — Зайка, ты чего плачешь? Что случилось? — порывшись в сумке, она протянула мне влажные салфетки, — На, держи! — Ты… — произнёс я, не додумав до конца то, что хотел спросить, когда принял из её рук упаковку. Мы смотрели друг на друга молча, как будто раньше никогда не были знакомы и видели друг друга впервые. В её глазах я прочитал сожаление и, наконец рассмотрев в бирюзовых радужках своё отражение, дёрнулся на месте, отполз, пытаясь подняться, и вскрикнул — Не смотри! — Да ладно тебе, все иногда плачут, — она подошла ко мне и села на корточки. Я чувствовал себя загнанным в угол, хотя ни её шаг, ни голос, ни лицо не означали угрозу, — Блин, если бы знала, патчи с собой прихватила бы… Ну, дорогуша, теперь только ложки из морозилки помогут, придётся тебе потерпеть. — Уходи! Можешь всем растрепать то, то увидела — мне всё равно! Только уйди! — Ну уж нет, как я могу?! — Анжелика, нахмурившись, строго на меня посмотрела, после чего сняла куртку и села рядом со мной, — Ну давай просто в тишине полежим, если хочешь? Но я не уйду, даже не думай! И никому я ничего не расскажу, балда. Разве я похожа на злодейку?       Анжелика источала нечто вязкое и мягкое, почти физическое. Воздух вокруг неё казался легче, свежее, устойчивее, будто на кухне внезапно перестало сквозить. Я поймал себя на том, что перестал сжимать зубы и понемногу успокаивался, словно кто-то медленно подкручивал регуляторы изнутри. Пульс, ещё недавно бившийся где-то в горле, отступил, сполз вниз, к привычному месту, перестал гулко отдавать в висках. В голове стало тише. Не ясно, но тише. И всё же я не знал, что делать дальше. Мысль о том, чтобы настоять и выгнать её, возникла первой — рефлекторно, как защитный жест. Надо прогнать её обратно, на улицу. Закрыть дверь. Вернуть привычную пустоту. Остаться наедине с тем, что уже известно и потому не так страшно. Но следом накрыла другая мысль, куда более опасная: позволить ей остаться. Рискнуть, дать ещё одному человеку подойти слишком близко, увидеть не собранную версию меня, а эту оголённую, неубранную сердцевину. Я молчал, давая этому выбору повиснуть между нами. И впервые за долгое время не спешил от него избавиться. — Зачем тебе со мной возиться? — Он ещё спрашивает, — усмехнулась Анжелика и легла на пол, так и не сняв, к слову, ни шапки, ни шарфа, — Представь: ты приходишь на вечеринку, где есть все, кроме одного человека, которого почему-то никто не стал уговаривать придти. Ты ему пишешь — он молчит. Ты идёшь к нему домой, жмёшь на звонок — тебя не впускают. Видишь, что дверь открыта, заходишь, а там этот самый человек… В истерике. Звучит грустно, не так ли? Как ты думаешь, захочу ли я бросить тебя одного? Тебе явно нужна помощь, а если даже нет, то будет достаточно того, что я просто полежу на этом чудесно пахнущем «Мистером пропером» полу рядом с тобой, — она повернула голову ко мне и улыбнулась, — Может быть, конечно, проблемы твои это не решит, но тебе хотя бы станет легче. Не стоит всё держать в себе и прятать — ты ведь не сейф и не банк, верно?       Посмотрев в пол перед собой около минуты, я всё же опустился на спину и теперь лежал в абсолютной тишине рядом с ней. Она не говорила ни слова, я не слышал даже её дыхания, но знал, что эта интересная, забавная девочка распласталась на полу неподалёку от меня. И мне почему-то действительно стало легче, как будто мне впервые за долгое время разрешили просто лежать и существовать, не объясняясь и не оправдываясь. — Мой партнёр… — начал я неуверенно спустя минут так пяти, после чего сразу же замолчал, обдумывая, как сказать то, чем я хотел поделиться, чтобы не выдавать нашу с Хэви связь. Я повернул голову в её сторону и встретился с её внимательным взглядом. Она молчала, терпеливо ожидая продолжения фразы. Я, отчего-то смутившись, поморщил нос и обратил глаза к потолку. — Мой партнёр поступил не очень красиво по отношению ко мне. Я тоже поступил по отношению к нему не очень хорошо. Но… Мы поругались, и он столько всего наговорил и сделал. Я люблю этого человека, но теперь не уверен, что хочу с ним что-либо. Я ему доверял. А он воспользовался моим доверием и воспользовался моими слабыми сторонами, — я бы хотел снова заплакать, но все слёзы уже были пролиты, и сейчас оставалась лишь ноющая пустота под рёбрами. — Я не знаю, что делать. — Я не знаю всей истории, поэтому не могу однозначно рассудить, кто из вас прав, а кто нет. Хорошо то, что ты признаёшь, что тоже был не прав. В любых отношениях не бывает так, что виноват кто-то один, и если твой партнёр согласен с этим утверждением, то вы обязательно помиритесь и всё у вас будет хорошо. Я понимаю, что тебе обидно и сейчас тебе кажется, что всё очень плохо, но это, как правило, временно, ведь дело в том, что сейчас ты находишься в состоянии эмоционального возбуждения. Для начала тебе нужно успокоиться, придти в себя и подумать о случившимся трезво. Конечно, плохо то, что твой партнёр воспользовался твоими доверием и слабостью, и я его ни в коем случае не оправдываю, однако, может быть, ты тоже неосознанно нарушил его личные границы? Вам обязательно нужно поговорить, но только тогда, когда вы двое остынете и хорошенько обо всём подумаете. Я могла бы, конечно, сказать, что это «ред флаг», что вам надо расставаться сразу же, как только кто-то нарушает твои личные границы… Но это такой бред! — она вкинула руки к потолку, будто указывая на что-то, и говорила так возмущённо, будто проживала то же самое, что и я, — Мир сходит с ума! Знаешь, я думаю, что так вышло из-за локдауна: все сели дома, изолировались от общества, совсем разучились общаться и строить отношения, а потом вылезли вот эти все психологи и эксперты со своими этими бесконечными советами и понятиями… Я скажу так: можно быть ахуенным кораблестроителем, построить сотни замечательных суден, но один раз пососать хуй. И запомнят тебя не великим кораблестроителем, а хуесосом. Я имею ввиду, что ты не должен делать своего партнёра злодеем из-за того, что он ошибся, ведь ты тоже ошибся в отношении к нему. Понимаешь? — я, задумчиво глядя в потолок, покивал потолку, — Ну, я хочу сказать… Не запоминай его хуесосом, если он построил тысячи ахуительных кораблей. Есть такая штука, как «дилемма дикобразов»: чем больше они будут сближаться, тем глубже первое время будут колоть друг друга своими иголками. И это нормально, что вы делаете друг другу больно, ведь вы две абсолютно разных личности с набором не только хороших качеств, но и плохих. И, если вы осознанно выбираете друг друга, что называется любовью и отличает это чувство от обычного «хуй встал», то вы должны принимать друг друга не только с плюсами, но и с минусами. Представь, что вы батарейки — батарейки не работают без анода, понимаешь? И не пытайся исправить своего партнёра, заставить его меняться — люди не пластилин, чтобы что-то из них лепить. Или ты принимаешь всё, или ничего — это и есть концепция настоящей любви.       Я думал о том, что она сказала мне. Её слова звучали так убедительно и логично, так складно и так очевидно, что я, ни секунды не сомневаясь, ей поверил. Скажи она, что земля квадратная — я бы согласно закивал бы головой. У моей новой знакомой была природная харизма и она располагала к себе людей так просто и легко, будто родилась для этого предназначения — нести в мир здравый смысл и добро. — Спасибо, — прошептал я.       Слово сорвалось с губ само, будто я выдохнул его вместе с остатками воздуха из лёгких. Нос сморщился, брови ухнули к глабелле; я поджал губы, и слёзы покатились градом с внешних уголков глаз. Мои руки так и остались лежать вдоль тела — я не закрыл лицо, не отвернулся, не попытался собрать себя обратно в привычную, аккуратную форму. Наверное, я действительно был слишком измотан: не только этим днём, а всеми сразу, что годами пережёвывали меня до состояния кашицы. Я позволил себе лежать так, как есть: в слезах и соплях, в неприглядно исказившемся выражении лица. — Ну-ну, роднулька, не плачь, — сказала она, поднявшись с пола, — Всё наладится, не переживай. Давай лучше умоемся и приведём себя в порядок? Ванная — это прачечная жизни!       Я расплакался не от грусти и не от обиды. Я расплакался потому, что Анжелика стала первым человеком в моей жизни, кто оказался рядом в момент слабости и не воспользовался этим. Она просто лежала со мной на полу, говорила о том, как важно понимать себя и других. Впервые меня успокаивал не собственный голос, а чей-то приятный и ровный. Она не поучала меня, не пыталась доказать своё мнение, не спорила и не осуждала. Её слова были простыми и одновременно с тем глубокими истинами, действительно разложившими все мысли в моей голове по полочкам. Мне стало легче не потому, что она дала совет или решение, а потому, что её присутствие отменило необходимость защищаться.       Я не требовал от неё разделения моих чувств, не просил быть со мной согласном в том, что я для себя решил. Анжелика стала моим первым настоящим другом. Она терпеливо подождала, пока я помоюсь; развесила бельё из стиральной машины, аккуратно расправляя мокрые ткани; убрала по шкафам чистую посуду, что покоилась на столешнице возле раковины уже как полдня; даже полила отцовский сорняк в горшке. Анжелика навела порядок не только в доме, но и в моей голове. — Так… Держи! — она протянула мне две ложки, покрывшиеся инеем, после чего достала из упаковки две салфетки и обернула в них столовые приборы, — Прикладываем под глаза на минутку-две. — Мх, — прошипел я, когда холодный металл обжёг кожу. Теперь мы сидели друг напротив друга на полу в моей комнате, как и вчера, только не было шумных Лиф и Хэви. — Знаю, солнце, неприятно, но мы же не хотим быть опухшими пельменями, так? — А мой партнёр любит пельмени… — произнёс я, закатив глаза. Фраза прозвучала так же не к месту и глупо, как фразы, которые обычно выкидывал Чес. — Может быть, будешь уже говорить как есть и называть его своим парнем? — Анжелика усмехнулась, подперев ладонью щёку. — Ну да… — я отмахнулся, поморгав глазами несколько раз, чтобы согнать с век слёзы, проступившие от опаляющего кожу холода, как вдруг опешил — наверное, с ложками под глазами выглядело нелепо, — Чего? Почему ты думаешь, что это парень?! У меня… Эта… У меня девушка! — Кому в уши срёшь, подруга? — Анжелика прыснула, — Ну кто ещё станет называть девушку партнёром?! Разве что другая девушка, если они лесбиянки. — она расхохоталась, упав головой на матрас, что был позади её головы, — Ты такой забавный, ну не могу! У тебя такое лицо! — она толкнула меня ладонью в плечо, и я рассеяно вцепился в неё взглядом, чувствуя себя, словно обманутый ребёнок, — Да ладно, расслабься ты… Свои! — Что значит «свои»?! — То и значит. Тебе вот мальчики нравятся, а мне — девочки. Я вот сразу поняла, что ты свой! У меня гей-радар отлично работает! — Ну и что, это из-за того, как я выгляжу?! — раздражённо спросил я. — Ну… В том числе, не буду скрывать. Но не это играет ключевую роль. Ты манерный, дружище. И тебя совсем не интересуют девушки. Раньше мне казалось, что тебе Лиф нравится, потому что ты всегда перед ней так мялся, но потом я заметила, что ты в целом так мнёшься, если с кем-то незнакомым, кто тебе интересен, жмёшься. Я думаю, мы с тобой похожи. — Это ещё почему?! — Ну, просто так думаю, — она пожала плечами и забрала ложки из моих рук и кинула их на край кровати, — Ну что, подруга, сиять идём? Ну что ты опять так разволновался? А-а-а… Понятно! Что, твой партнёр тоже там будет? Ой, да ладно, не пугайся ты так! Сам расскажешь, кто это, когда захочешь! — она соскочила на ноги и забегала по комнате, оглядывая полки, — Где там у тебя косметичка? — Ты действительно лесбиянка? — спросил я невпопад, только что осознав, что она говорила ранее, — Косметичка во втором ящике в столе. — А что, не похожа? Ну да, у меня нет короткой стрижки, кучи колец на пальцах, я не одеваюсь, как пацан, и мои волосы не радужные. То, что я конвенциально красивая по мнению патриархального общества, ещё не значит, что мне не могут нравиться девушки.       Она уселась напротив меня и, выдавив крем на пальцы, стала аккуратно втирать его в моё лицо. Я, приняв позу бабочки, расслабился и закрыл глаза, позволяя ей творить шедевр или не очень на моей физиономии. Как она, чёрт возьми, это делала?! — На самом деле у меня есть знакомая, которая утверждает, что она лесбиянка, но я думаю, что это не так. Типа… — я развёл руками, будто на ощупь мог подобрать слова, — Объективно ей нравятся мужики. Никогда я не слышал и не видел, чтобы она думала, что вон та девочка выглядит сексуально. — А мы с ней знакомы, если не секрет? — ровными кругами спонж оставлял тональную основу по моей коже. — М-м… Секрет, наверное, но она не уточняла. Да и вообще, она растрепала мою тайну, так что… — Погоди, сейчас не говори, я растушую… — я поджал губы, — Ай мин, надо быть выше этого дерьма, дорогуша: не просто для галочки, чтобы доказать ей, что ты вот такой молодец в отличие от неё, а ради себя. — кисть консиллера щекотно пробежала под моими веками и ноздрями, — Но я не осуждаю! Это не мои контры, так что, если ты мне веришь, можешь рассказать и не волноваться. Я обещаю, что заберу ваш секрет в могилу. — Это Лиф. — Не-а, в уши срёт, — Анжелика, нисколько не смутившись и не удивившись, только хмыкнула, после чего принялась прихлопывать пуховкой для пудры моё лицо. Закончив, она повертелась по сторонам, рассматривая меня со всевозможных ракурсов, после чего взялась за кисть и палетку теней. — Глазки закрываем. — Почему ты так думаешь? — с искренним интересом спросил я, послушно опустив веки. — Потому что так говорит мой гей-радар. Она вообще ни разу не лесбиянка — зуб даю. Не то, чтобы я её хорошо знала, но по общению с ней, пускай его было и немного, уже понятно сразу было, что она не «наша». Смотрим вверх, мне надо нижнее веко подкрасить. — А зачем она тогда так говорит? — Да чёрт её знает, — ответила Анжелика. Я слышал, как с хлюпаньем открылась тушь. Кисточка заскользила по ресницам, и я старался не моргать. — А у тебя есть девушка? — Была, но мы расстались пару месяцев назад, потому что планируем поступать в разные места. Смотри ровно на меня! — в ход пошёл скульптор, который валялся на дне косметички вот уже полгода, ведь я так и не научился красиво его наносить, — Она большая умница и много трудилась, чтобы поступить в столицу. Я бы не хотела мешать её счастью и красть годы упорного труда. Мы поговорили и решили, что так будет лучше для нас обеих, — щёлкнув крышкой, она отбросила косметику в сторону, побубнив что-то себе под нос, наконец взяла в руки гель для бровей. Придерживая пальцами мой подбородок, она наклонила мою голову под удобным для неё углом и стала водить щёткой по бровям, укладывая их в известном лишь ей самой направлении. — Разве у вас не было других решений? — Боюсь, что нет. Она много трудилась, чтобы поступить именно туда. Мне не хватит баллов, чтобы поступить вместе с ней, я не хочу переезжать так далеко и ещё мне совсем неинтересно направление её ВУЗа. Отношения на расстоянии не подходят ни ей, ни мне, поэтому да, — моя новая подруга, как будто устало вздохнув, отстранилась от лица и теперь довольно его разглядывала, словно перед ней был не я, а какой-то незнакомый мальчик, — Ну, можешь смотреть, — она открыла камеру на телефоне и протянула его мне.       Я переживал, что макияж получится феминным и сделает моё лицо кукольным, но у этой удивительной девочки были золотые руки — вышло очень сексуально и мужественно, что даже длинные волосы теперь придавали моему лику некой маскулинности. Мы использовали одну и ту косметику, но её макияж получился в разы лучше чем тот, который я делал себе сам. — Ну как, нравится? — Очень… — растеряно проговорил я, поражаясь собственному лицу в экране её телефона, — Ты можешь научить меня? — Да, конечно! — она схватила меня за плечи и легонько, по-доброму ими тряхнула, — Блин, ты ещё спрашиваешь! Как из дома выйдем — обязательно фотографии тебе сделаем, но сначала давай решим пару вопросов. Что ты наденешь и будем ли мы что-то делать с твоими волосами? — Наверное, я оденусь, как вчера, а волосы выпрямить можно — сказал я, припомнив, каким восхищённым взглядом смотрел на меня вчера Хэви. — Ну… Прямые локоны, конечно, здорово тебе идут, однако давай попробуем вот что…

***

      Тусклый свет фонарей, растянутый вдоль аллеи, вырывался из-под толстого слоя инея и мягко освещал землю. Снежинки, едва заметно опускавшиеся с неба, казались призрачными, медленно кружась в свете ламп и ударясь об обнажённые и острые, как скелеты, ветви деревьев. Снег, нарушая ледяную тишину, скрипел под нашими с Анжеликой подошвами. Я долго отнекивался, ссылаясь на отсутствие фотогеничности, но она всё равно сделала несколько кадров, и они были отличными! Я был в невероятно приподнятом, прекрасном расположении духа, пока дверь квартиры Васи (он же Иисус) не возникла перед моим лицом, когда я сам не заметил того, как мы за оживлённым разговором добрались до нужного этажа. Цифра, намазанная краской по побелённой стене бог знает сколько лет назад, совсем стёрлась. — А вот и мы! — крикнула Анжелика, отворив тяжёлую дверь. Петли скрипнули под её весом. Коридор, освещаемый только гирляндами в зале и люстрой на кухне, заполонили знакомые лица. Все принялись с нами здороваться, что-то рассказывать, смеяться, но среди этой толпы не хватало одного человека, из-за которого в большинстве своём и пришёл. Я бегал взглядом, но он не цеплялся ни за рыжие пряди, ни за зелёные глаза. Я испустил невидимый вздох и прошёл внутрь, попутно стягивая с себя шарф и куртку. — Рюмочку мне налейте, — бросил я из коридора, остановившись напротив зеркала. Смахнув с груди водопадом спадающие локоны за спину, я выпрямился и поправил воротник водолазки, только потом наконец зайдя в зал и сразу вцепившись взором, пусть и на долю секунды, в его фигуру, разместившуюся в углу комнаты.       Хэви, закинув ногу на ногу, смотрел не на нас, не на друзей, не на стол, а на балконное окно, будто оно транслировало что-то куда более интересное. Он болтал остатками пива на дне стеклянной бутылки и всем своим видом старался показать, что ему нет никакого дела до моего присутствия, хотя пальцы, сжавшие горлышко, говорили об обратном. Его всегда выдавали жесты — я знал их уже года три и ни за что не спутал бы с чем-то не относящимся к случаю. Вспомнив о словах Анжелики, я уверено, твёрдой походкой направился в сторону Хэви и опустился рядом с ним, заняв настолько расслабленную позу, насколько это было возможно. Он не повернулся, ничего мне не сказал, но и не отодвинулся.

«Хорошо, хочешь играть со мной в игры с инициативой — пожалуйста, только потом не жалуйся», — обратился к нему про себя я, схватившись за рюмку.

— За нас красивых, но неверных, — Анжелика, толкнув меня в плечо, подмигнула и подняла свою рюмку на уровне с моей, — За нас блядей, но ахуенных, — у неё там, что, сборник тостов?! — Народ, раз все наконец-то в сборе, то, может, в правду или действие поиграем? — крикнула Лиф, всё это время прежде спорящая с Гендзи. — Только с бутылочкой, чтобы интереснее было. Будем крутить поочереди, — добавил её оппонент, выудив из-под стола пустую бутылку пива.       Все согласно закивали, хотя вот Вася (он же Иисус), не обращая на нас внимания, очень увлечённо что-то пытался объяснить Диане, которая, стуча ногтем по стеклу стакана, кажется, уже очень хотела его перебить, поэтому поджала губы и напряжённо смотрела в его глаза, стараясь не сорваться. В конце концов, когда вместо неё Васю перебил его друг (то ли Макс, то ли Марк), Вася (он же Иисус) махнув на нас рукой, встал из-за стола, прихватил с собой водку, пакет яблочного сока и направился на кухню, куда за ним направились Диана и его закадычный друг. — Что ж… Кто первый встал, того и тапки, как говорится! — торжественно произнёс Кудряш, всегда очень странно, но к месту, выкидывая подобные «прибаутки» да «поговорки». Он взял бутылку и крутанул её на столе, центр которого ранее освободила от салатниц, спиртного и посуды Анжелика. Горлышко, остановившись в карусели, указало на Гендзи. — Правда! — выпалил «жертва» сразу же, особо не задумываясь. — Пф, как скажешь! Когда дрочил в последний раз? — Вчера! — гордо заявил Гендзи, как вдруг мы с Хэви одновременно повернулись на него в вопросительном выражении лиц. Кудряш, скорчив гримасу отвращения, подвинулся от него вместе со стулом в сторону. — Так, нет! — расставив ладони в знаках «стоп», парень окинул присутствующих взглядом, — Нет. Я делал это перед тем, как пойти. Дома я дрочил! Верьте мне! -… Фу… Я же после тебя пыхалку дул… — скривившись, произнёс Кудряш. — Я же, бля, дрочил, а не сосал! — проворчал Гендзи, — Да и какая разница, ты, вон, всё равно каждый день хуи отсасываешь. — Ты, блять, творожок подзалупный, пиздак свой закрой, а то я позвоню твоей маме и скажу, что ты хулиганил. — Только сказать не забудь, что мне мамка твоя наяривала.       Анжелика, закатив глаза, выудила из-под носа молодых людей бутылочку и резким движением руки крутанула её на столешнице. Та, вертясь на месте с секунд тридцать, наконец остановилась. — И… Что это? — недоумевала Лиф, наклонив корпус ближе, — Кому это?       Горлышко остановилось ровно между мной и Хэви. — Тогда одно на двоих, чтобы честно было, — Анжелика пожала плечами. — Действие, — бросил Хэви, не дожидаясь, когда все договорятся о решении и уж тем более моего ответа. — Никогда в тебе не сомневалась. Достойный соперник. — моя новая подруга улыбнулась ему и, выражая доброжелательность всем видом, чётко сказала, — Семь минут в шкафу в комнате родителей Иисуса. Без света и посторонних. Вдвоём.       В зале повисла тишина. Я посмотрел на Хэви, и его лицо уже не было таким весёлым и раззадоренным, как когда он выбрал действие. — Это, бля, как-то по-пидорски, — протянула Лиф, скривившись. — Ну, не ебаться же они там будут, — фыркнул Кудряш, — И вообще, суть игры в кринжовых вопросах и кринжовых действиях! Коль вы оба не пидоры, то чего вам стоит?       Теперь уже я, не дожидаясь ни когда присутствующие решат моральную сторону вопроса, ни когда Хэви встанет из-за стола, поднялся и направился в указанное место. — Сами вы пидоры, — сказал я, прежде чем нырнуть в тёмный коридор.       Зал загудел. Долго ждать не пришлось — вслед за мной в спальню зашли Кудряш и Хэви, нахмурившись и скрестив на груди руки. Наш товарищ, натянув на лицо довольную, издевательскую улыбку встал подле самого узкого отсека шкафа, будто швейцар, и отворил дверь. Скинув все вешалки с вещами на кровать, он метнулся на место, что занимал прежде, и пригласительно обратив ладони внутрь. Мы шагнули внутрь, почти прижимаясь друг к другу вплотную. — Ну всё, мужики, удачи, — яркая вспышка, словно молния, осветила комнату и резанула по моим глазам. Кудряш хохотнул, — Гандоны, может, дать? — Да нет, спасибо, один уже передо мной стоит, — огрызнулся Хэви, скрестив руки на груди. — Ну-ну, только не плачь, — ответил Кудряш, хлопнув его по плечу.       Дверца захлопнулась, и наши силуэты поглотила тьма — хоть глаза выколи. Как только спальня закрылась и шаги друга стихли, я шумно выдохнул, но горячий воздух, что я испустил, сразу же ударился в моё лицо, отскочив от тела Хэви. — Как ты прокомментируешь вот эти ваши с Анжеликой обжимания? — спросил шёпот, раздающийся в самое ухо. — Хэви, прекрати придумывать. Ты что, ревнуешь? — Да. И что ты, впрямь меня разлюбил? — он выдавил тихую усмешку. — Ну да, куда там мне до Анжелики… Она же добрый чел, позитивный. Прямо ёбанный Аркадий Паравозов, блять. — Закрой пасть. — Ого! У вас всё так серьёзно?       Я толкнул рукой в его грудь, и я услышал, как Хэви спиной шлёпнулся о стенку шкафа. Пальцами сжав его лицо второй рукой, другой я вцепился в его футболку. Прильнув губами к его, я грубо, почти ощущая себя насильником, протолкнул язык вглубь его рта и кончиком столкнулся с титановым шариком штанги. Рука, соскользнув с футболки, сползла под неё и, подушечками очертив каждый кубик пресса, мазнула вверх, вцепившись ногтями в сосок. Хэви, напрягшись всем телом, тихо, томно простонал в мой рот. — А говоришь, что это я, как шлюха. Что такое, Хэви? Куда подевались твои блядские манеры? — прошептал я ему в рот, — Почему ты, блять, молчишь? Я же задал вопрос.       Не дожидаясь ответа, в котором, честно говоря, никто из нас, наверное, и не нуждался, я вновь припал к его губам, кусая их, оттягивая, оглаживая языком разгрызенные ранки на них. Пальцы поползли вниз по рёбрам, спустились к ширинке. Она с обиженным, резким стрекотанием расстегнулась, но я не спешил трогать его там. — Проси прощения, — прошептал я, наклонившись к его уху, и скользнул языком по козелку, — За всё. Извиняйся.       Хэви ничего мне не ответил, лишь замотал головой в отрицании. Сейчас, когда мои глаза привыкли к темноте, я видел, как горел стыдливый румянец по его лицу. Он смотрел на меня из-под полуприкрытых век, как смотрят на мучителей или надзирателей — с опаской. — Извинись.       Я не знаю, что говорило во мне — я сам или алкоголь, но я, опустившись перед ним на колени, коснулся сквозь ткань белья члена. Вот уж не знаю, справлялся ли Хэви в самом деле без меня или терпел уже Бог знает сколько, но по прикосновением мне стало ясно, что действий, совершаемых мной сейчас, он ждал достаточно долго. Я не торопился. Он смотрел на меня сверху вниз умоляюще, изнемогая. — Как ты там сказал? — палец, оттянув резинку, коснулся головки, — О! Ты сказал, что мне надо лечить свою больную голову, потому что я больной на голову извращенец, которому до кучи нравится, когда его унижают. Хэви, мне кажется, что ты такой же, как и я. Ты был таким смелым и грубым днём. — стянув бельё вместе со штанами я, не прекращая зрительного контакта, обхватил рукой его член. Хэви, закрыв рот рукой, шумно выдохнул, впечатав вторую руку в стенку шкафа позади себя, — Ну и хули ты сейчас со спущенными штанами стоишь передо мной, пока я тебя отчитываю? Тебе не стыдно? — пальцы огладили голову и оттянули кожу вниз. — Хэви, так и будешь молчать? Я жду извинений.       Наконец, он прервал зрительным контакт первым, посмотрев ниже моего лица. Дотянувшись пальцами до моей шеи, он запустил их под чокер и потянул вверх, на себя. Мне пришлось подняться, хотя и вцепившись руками в его предплечье, и когда я выпрямился, Хэви, не отпуская чокер, притянул меня к себе, затянув в ещё более глубокий и наглый поцелуй по сравнению со всему, что у нас когда-либо вообще были. Его ладонь, отлепившись от стенки шкафа, легла на мой таз и надавила — теперь уже я остался зажатым между его телом и деревянной поверхностью.       Губы сомкнулись плотно, с нажимом, с расчётом. Его язык без робкого касания вошёл в меня уверенно и глубоко, заставляя раскрыть губы полностью. Движения были выверенными, повторяющимися, будто Хэви проверял границы, а затем сознательно их стирал. Язык скользил, нажимал, отступал и возвращался, задавая темп, в который мне оставалось только встроиться.       Дыхание сбилось почти сразу. Хэви не отстранялся, не давал мне возможности вдохнуть спокойно; каждый мой вдох приходился в его рот, смешивался с его выдохом. Я чувствовал, как он меняет угол, слегка наклоняя мою голову, углубляя поцелуй ещё сильнее, делая его более влажным, плотным, бесстыдным. Я отвечал ему так же, не сопротивляясь, повторяя движения, ловя его язык своим. Слюна, тепло, давление — всё это кружило мне голову и я, кажется, стал постепенно растекаться в плену рук Хэви. Он держал меня так, будто знал, что я не уйду, и целовал так, будто не собирался останавливаться первым. — Попроси меня извиниться дома, — сбивчиво шепнул Хэви в мой рот, оторвавшись от губ лишь на секунду, после чего прильнул к ним вновь.

«Ну и ладно. Позже поговорим о том, какой ты мудак» — подумал я, позволив Хэви заполнить собой мой рот.