Порнофильмы

— Я вам не помешал? — А-ах, братик, яметеде кудасай, — Хэви, прильнув ко мне, выдавливал стоны, закатив глаза. Когда дверца шкафа открылась, он обиженно, почти гневно обернулся на Кудряша, — Бака, конечно, ты помешал! Закрой дверцу и выйди нахуй, мы ещё не заделали ляльку! — он вновь обратился ко мне и шуточно, совсем несильно шлёпнул моё бедро, — Ара-ара, забеременней! — Выходит, жертву инцеста сотворяете? — спросил Кудряш, когда мы наконец-то вышли из шкафа. — Бля, да там не то, чтобы не выходит — не входит, если что. — я старался говорить как можно убедительнее, как можно спокойнее, скрывая нотки раздражения в тоне голоса. Такие, казалось бы, невинные «ржачки» до добра не доводят — я знал это лучше, чем кто-либо, и уже съел на этом собаку, — Кончайте хуйню нести… — Кончайте, — одновременно хихикнули Хэви и Кудряш. — Мужики, бля, я серьёзно! Мы реально на педиков похожи. — В смысле «похожи»?! — воскликнул брат, схватив вешалки с вещами в охапку. Кудряш не спеша возвращал одежды на законное место в шкафу, где минутой прежде мы с Хэви предавались греху и могли бы действительно создать жертву инцеста, если бы у одного из нас было бы что-то вроде женской половой системы. Однако, нам это, слава богу, не грозило. Хэви, протянув другу последнюю вешалку, подошёл ко мне и провёл рукой по волосам, спускаясь по локонам ниже, — Мы и есть…       Щёки зарделись румянцем, когда вместе с его пальцами на меня опустилось и мимолётное, сладострастное наваждение, ещё совсем недавно бывшее наяву. Я быстро поморгал, изгоняя стыдные образы, и насупился. Хэви издевался.       Да как вообще можно так вот шутить, когда совсем рядом, меньше, чем в метре, стоит человек, который может вот эти вот «ржачки» понять неправильно?! А если быть точнее, то понять «правильно»! Шутки про гомосексуальность и инцест не были шутками, и проблема заключалась как раз-таки в этом. Мы ходили по ахуительно тонкому льду, да ведь притом не просто ходили — танцевали. Одна неаккуратная шутка, один несдержанный взгляд, одно необдуманное касание — и всё, пиздец!       Хэви это забавляло. Ему нравилось шутить с судьбой. Он довольствовался риском.       Покинув тёмную спальню, я крепко зажмурился, окунувшись в приглушённый свет гирлянд. Блеск крохотных лампочек казался мне невыносимо ярким и кричащим. Прошло, казалось бы, всего лишь порядка десяти минут, но эти десять минут были настолько долгими и одновременно мимолётными в руках Хэви, что я дезориентировался в пространстве и времени, пытаясь осознать, что это за люди обратили ко мне свои взгляды, не вставая из-за стола. И первым до меня дошёл взгляд моей новоиспечённой подруги: не заинтересованный, но и не скучающий; не допрашивающий, но и не настаивающий; не подозрительный, но и не недогадливый; не утверждающий, но и не отрицающий. Анжелика, наконец отведя от моего образа свои глаза в сторону, оставила на стекле отпечаток блеска для губ и махом опрокинула стакан со спиртной субстанцией на дне. Мне всё это показалось? — Как оно? — интонация её голоса имела однозначно шуточный характер, но в ней я улавливал нотки сарказма. Мне всё это показалось. — О, замечательно, просто отлично! — я закатил глаза и упал на диван рядом с ней, — Должно быть, ты считаешь себя умником с невероятным чувством юмора? — в выражении её лица я прочитал: «Да, вполне». — Пф-ф… Да, очень смешно, молодец. — «Смешно»? Разве это всё — шутки? — Хэви приземлился на угол, что занимал прежде, и теперь я находился между ним и Анжеликой.       Наступившее в зале бурное обсуждение оборвал Вася, он же Иисус. Словно сорвавшаяся с креплений деталь, он вылетел из общего гула, злостно, почти в ярости бормоча что-то себе под нос. Слова не складывались в смысл, это было скорее шипение, скомканный поток раздражения, вырвавшийся наружу. Он пересёк комнату по прямой, не оглядываясь, задевая плечами мебель, и с силой хлопнул дверью, так что стекло в серванте тонко звякнуло. Балкон проглотил звон стекла вместе с холодным воздухом.       На секунду повисла пауза, густая и неловкая. В этот момент из коридора вылетела Диана. Её шаги были быстрыми, резкими, почти бесшумными. Она пронеслась мимо нас, не удостоив ни взглядом, ни жестом, словно мы вдруг перестали существовать; лишь вскользь задела стул, и тот, качнувшись, жалобно скрипнул, выдав её напряжение громче любых слов. Она резким движением дёрнула ручку. — Я не договорила, сука, — всё, что следовало после этих слов, мы не услышали, так как речь приглушали толстые пластиковые окна балконной комнаты. — Да о чём же таком они так спорят?! — воскликнула Анжелика, — Может быть, нам стоит вмешаться? Всё ведь нормально было, когда я уходила. — Да пусть сами разбираются. — ответил Гендзи, — Крайней ещё останешься. — Ну и пусть. Зато они помирятся! Это ведь не дело: мы хотели все вместе отметить наступивший новый год, а они, вместо того, чтобы проводить со всеми время, закрылись на кухне и лают весь вечер. Я всё, конечно, понимаю, но…       За столом развернулся настоящий консилиум: голоса наслаивались друг на друга, каждый считал своим почти нравственным долгом вставить реплику, уточнить, возразить, поставить точку. Я поневоле выпал из этого гудения, словно отступил на шаг назад, и мысленно зацепился за совершенно другое, оставшееся в тени обсуждения.       На кухне остался человек, который, как и Анжелика, хотел попытаться удержать всё в пределах спокойствия, не раздувать конфликт, не превращать разговор в схватку. И именно он в итоге оказался крайним — не потому, что был виноват, а потому, что не вышел на балкон следом за остальными, не выбрал сторону, не повысил голос. Его молчание показалось мне важнее всех этих мнений, разложенных по столу, как ненужные протоколы.       Я поймал себя на желании пойти на кухню, расспросить его, дать выговориться, пусть даже без слов, просто быть рядом и поддержать, как это прежде сделала со мной Анжелика; её желание помогать всем, кому не лень, как оказалось, было заразным.       Я придвинулся ближе к краю дивана, желая встать из-за стола, и рука Хэви, до этого покоившаяся прежде на спинке дивана, медленно соскользнула за мою голову. Я почувствовал, как его запястье на мгновение коснулось кожи под ухом, и это короткое, почти случайное прикосновение отозвалось во мне сильнее, чем любое уверенное движение. Я дрогнул и тут же замер, не зная, что должен делать: отодвинуться, оставаться недвижимым или бросить брату короткий, предостерегающий взгляд. Я не шевелился. Его ладонь оказалась у меня на шее. Просто находилась там, позволяя себе вес и тепло. Пальцы спустились ниже и легли на плечо. Хэви оглаживал его кончиками, мягко, по касательной, словно проверяя, можно ли идти дальше, или этого уже достаточно для меня. Кожа под одеждами отзывалась мурашками, а я ловил себя на том, что задерживаю дыхание. В движениях брата не было спешки, только внимательность и издёвка. Мне казалось, что это прикосновение заставляло меня оставаться на месте лучше любых принуждений. Я чувствовал себя уязвимым и безоружным не только из-за десятка глаз, что могли в любой момент обратиться к нам в вопросительных взорах. Я чувствовал себя уязвимым и безоружным, потому что позволял Хэви все эти жесты, зная, что всё, что мне останется — повиноваться им и беспрекословно следовать их воле, направлению, мотиву. — Чаще бы так, как сегодня, — как будто между делом сказал Хэви, не прекращая прикосновений, — Дело-то, всё-таки, семейное… — Дома поговорим, — шёпотом произнёс я одними губами и попытался отодвинуться от него, но пальцы, что секунду назад нежно оглаживали моё плечо, вцепились в кожу сквозь одежды и приказывали оставаться на месте. — Мужики, вы чего? — стул жалобно скрипнул, скользнув по полу от стола к стене. Гендзи, сконфузившись, уставился на нас с Хэви. — Пошутили и хватит… — Она кричит «хватит», но мне не хватит… — пропел Кудряш, нежно огладив щёку друга, — Я срываю с неё платье… — Долбаёб, — огрызнулся Гендзи, сымитировав рвотный рефлекс.       Конечно, все хохотали, шутили, продолжали пить и совершенно не задумывались ни на секунду о том, что всё это шутки лишь отчасти. Почему отчасти? То, что мы с Хэви гомосексуалисты — правда. Всё так, и это нисколько не шутка. А вот то, что у нас с ним был половой акт — нет. То было лишь «ржачкой». Не невинной, но ржачкой. И ржачкой это было только «пока что».       Я знал, что будет, когда мы вернёмся домой. Знал не логикой, не интуицией, а телом. Предвкушение осело под кожей и не требовало доказательств. Я знал, что захочу услышать от Хэви извинения в ту самую секунду, когда входная дверь захлопнется. Я знал всё заранее и одновременно не имел ровным счётом ничего, за что мог бы ухватиться, кроме этого тяжёлого, тягучего предчувствия. Оно висело между нами, застревало в паузах, цеплялось за губы, когда мы молчали, и растягивалось в томном ожидании. Я видел это в его глазах: он был готов просить. И, что пугало сильнее всего, он хотел, чтобы просил в ответ и я, если не опускался до мольбы. Эта мысль отзывалась во мне болезненным, сладким спазмом. Живот скручивало так, будто внутри медленно закручивали тугую пружину. К лицу приливал жар, в висках пульсировало, сердце сбивалось с привычного ритма и билось слишком быстро, слишком громко. Я не мог точно назвать это чувство. Это был страх и нетерпение одновременно, сомнение, смешанное с жадным ожиданием. Я метался между «я не готов» и «поскорее бы», и от этого разрыва становилось только хуже.       Мне ничего не было обещано. Возможно, я всё выдумал, выстроил хрупкую конструкцию из взглядов и полужестов, и она вот-вот должна была рассыпаться. Я цеплялся за любые мелочи, искал подтверждения в том, как он двигал губами, как касался меня, как задерживал взгляд, как произносил слова.       Но было что-то ещё. Я чувствовал, как оно застряло в воздухе и едкими парами обжигало слизистые оболочки моих глаз, бронхи в лёгких и стенки кровеносных сосудов под кожей. Тревога. Гость в тёмном коридоре пристально, почти маниакально сверлящий тебя взглядом сквозь веселящуюся толпу людей; его лицо скрыто тенью, фигура ссутулилась и лишь выглядывает из-за угла, кулаки сжаты до предела, как натянутая струна. Если не обращать на визитёра внимание, если не поворачиваться во мрак коридора, то он всё равно никуда не денется, а продолжит наблюдение. Если ты не смотришь и не видишь, то это не значит, что не смотрят и не видят тебя. Но я игнорировал.       Мысленно я изгонял тревогу, делал вид, что её нет, что она почём зря ждёт, когда я признаю, что она имеет место быть. Я говорил себе, что всё, что было «до» — глупости, не имеющие никакого знания перед тем, что будет «после». Я хотел верить.       Дрожащими пальцами схватив стакан, я за секунды осушил его. Хэви последовал моему примеру: опрокинул рюмку и поставил её на стол уже пустой. — Ты уверен, что готов к моим извинениям? — спросил он через силу, стараясь вместе с водкой проглотить и едкий, гадкий вкус этилового спирта, оставшийся на языке. — Чего? — уточнил я, заправив выбившуюся на лицо прядь за ухо.       Хэви не ответил. Он только загадочно усмехнулся себе под нос, задержав на мне взгляд прежде, чем обратить его к столу. Больше он ко мне не оборачивался, теперь заключённый в оживлённый, сверхэмоциональный рассказ Лиф.       Насколько это было правильным и уместным? В конце концов, мы не в фильме, где пара мирится посредством секса. Но, может быть, оно на самом деле так работает? Я злился на Хэви. Я желал его извинений, желал извиниться сам, но одновременно с этим понимал, что это не имеет никакого смысла, ведь мольбы о прощении и само прощение — не гарантия того, что история не повторится. Я хотел ни унижений со стороны Хэви, ни превосходства над ним. Я хотел, чтобы он понимал меня, слышал; чтобы моё мнение было для него важным; чтобы он любил меня. Мы не нуждались в прощении. Мы нуждались в переменах.       Я хотел Хэви. Я хотел заняться с ним сексом и хотел, чтобы он хотел этого тоже, но одновременно с этим понимал, что такие желания неуместны по крайней мере сейчас. Речь не может идти о физической близости, потому что мы не пришли к близости духовной, ментальной. Мы могли бы заняться сексом в доказательство того, что любим и выбираем друг друга, но разве это стало бы гарантией того, что история больше не повторится? Мы могли бы молча сделать выводы и учесть предыдущий опыт, поставив на конфликте точку близостью, но было бы этот так эффективно, как если бы мы сели напротив друг друга и поговорили? Проблема заключалась в том, что молча сделать выводы — значит придти к субъективным, выстроенным под своим восприятием суждениям. Мы должны были обсудить то, что случилось, и найти общий знаменатель, но фокус заключался в том, что новый разговор не исключал вероятности нового конфликта. Я боялся. Я боялся, что исправить уже ничего было нельзя, но вот окончательно испортить… — Когда они успели так подружиться? — раздался голос Анжелики в моё ухо. — Самому невдомёк, — ответил я, закинув в рот кусок пиццы. — Она какая-то пикмуха. — Есть что-то такое… Погоди, что ты имеешь ввиду? — Ну… — Анжелика, разведя ладонями перед своим лицом, откинулась на спинку дивана и отвела взгляд, — Знаешь, мне кажется, что между ними что-то есть — какая-то связь. — Ага, блютуз, блять, — фыркнул я, упав назад вслед за ней, — Да не. Я думаю, что она просто нашла себе товарища по интересам, — Хэви что-то договорил, и Лиф взорвалась хохотом, едва не свалившись со стула, после чего махнула в сторону брата рукой и положила её на его плечо, всё ещё прихрюкивая от смеха, -… И умственному развитию.       Зелёная бутылка вина, между тем, снова опустилась на центр стола и продолжила своё вращение в лесу рук, то и дело сменяющих друг друга, пока, наконец, не наступила моя очередь. Я предвкушал участь каждого, прокручивая в голове фантазию об их сморщенных в стыде лицах. Глазами я следил за стеклянным сосудом, ожидал, когда оно укажет на жертву. Горлышко остановилось напротив. — Не стоит бросаться камнями, если живёшь в стеклянном доме, — злорадно произнёс я. — Какая досада. Я, наверное, выберу действие, чтобы ты попытался продемонстрировать всё, на что способен. — Я бы мог загадать что-нибудь низкое и непристойное, как ты, однако меня впечатлила твоя смелость, и я сжалюсь. Тебе всего лишь нужно просидеть у неё на коленях лицом к лицу, — пальцем я указал на Лиф, — Когда снова наступит моя очередь вращать бутылочку, ты сможешь слезть, если захочешь. — Какой ты щедрый, — я ожидал, что её смутит это. Я надеялся на злой, возмущённый взгляд. Я воображал, как она будет пытаться оспорить своё задание.       Анжелика, поправив волосы, встала из-за стола и медленным шагом направилась к Лиф. Та что-то бормотала, махала руками, выставляла ладони перед собой, выражая несогласие, и нервно хохотала себе под нос, тщетно пытаясь скрыть в себе панику, но Анжелику это не только не останавливало, а раззадоривало ещё больше. Она, опустив пальцы на колени Лиф, соединила их друг с другом и опустилась на её бёдра. Картина для гетеросексуальных представителей мужского пола, должно быть, крайне завораживающая. Мне многому стоило поучиться у своей подруги! Вот это напор! Вот это накал страстей! Заправив выпавшую прядь волос за ухо, Анжелика вытянула руки и положила их на плечи Лиф, сомкнув их в замок за шеей девушки. Она, вздохнув, прильнула к своей жертве грудями и опустила свою голову на её висок. Лиф замерла, ставшись каменной статуей. Она, выпучив глаза, могла только сверлить взглядом пустоту и в сердцах «благодарить» меня за такой «подарок».

«Сама придумала себе ориентацию, сама с ней теперь и разбирайся, симулянтка», — подумал я, довольствуясь пускай хотя бы сконфуженным лицом Лиф, если уж не Анжелики.

— А это бесплатно? — задал вопрос Кудряш, вскинув брови. — Это что за премиум-подписка? — Нет, платно, — отозвалась Анжелика, блаженно прикрыв глаза, — С каждого по сто рублей. — Ну, за такое и сто рублей не жалко, — отозвался Гендзи, сложив руки за спиной. Он откинулся на спинку стула и смотрел на всех присутствующих по-хозяйски. — Двести! — передумав, подруга выставила два пальца, — Нас ведь двое: ей сто и мне сто. — Ну а тут уже надо подумать.       Анжелика, поёрзав на месте, прижалась к Лиф плотнее, ближе и посмотрела на неё одним лишь взглядом, не поворачивая головы. Окажись бы на месте Лиф кто-то из парней, кроме нас с Хэви, то те сразу бы испустили дух. Лиф держалась стойко, стараясь вдыхать воздух как можно реже, будто она считала, что такая техника позволит ей испариться. Но даже если бы это действительно могло бы так работать, то моя подруга не позволила бы этому произойти. Пока бутылочка крутилась, пока вопросы и действия проносились над столом, Анжелика томно говорила не в сторону собеседника, а в ухо Лиф, что та аж подпрыгивала на месте, кривилась, про себя молилась Господу, чтобы моя очередь настала как можно скорее. — Хэви, правда или действие? — послышался голос Кудряша. — Допустим, что… Действие. — Горжусь тобой, чувак! — Кудряш победно хлопнул в ладоши и потряс над головой замком из собственных рук, — Снимай футболку!       Хэви, оторопев, беспомощно уставился на друга. — Нет! — воскликнул, хотя, скорее, пропищал я, не раздумывая ни секунды, и прижал ладонь к торсу Хэви, таким образом не представляя возможности снять вещь, — Все отвернитесь!       Во-первых, у Хэви была куча шрамов. Может быть, в полумраке никто и не заметил бы плотные белые рубцы, но если бы кому-то в голову взбрело бы приглядеться, то, как минимум, это вызвало бы очередное бурное обсуждение; как максимум, это травмировало бы не только Хэви, но и меня тоже.       Во-вторых я не хотел, чтобы кто-то пялился на тело моего, получается, молодого человека, не только из этических соображений, но и романтических.

«Занято нахуй».

      Кудряш, приоткрыв рот и нахмурив брови, какое-то время смотрел то на Хэви, то на меня, будто ждал, когда кто-то из нас телепатически объяснит, в чём дело. — Да, Ди, ты прав! — наконец произнёс автор задания, — Мы ведь не хотим, чтобы Хэви затмил нас всех своим телом Аполлона? Более того, у нас тут дамы, в конце концов! Это может травмировать их тонкую душевную организацию. — Дамы не против, — подала голос Лиф, высунув голову из-за грудей Анжелики. — Дамы против, — возразила Анжелика, кончиками пальцев ухватившись за подбородок Лиф, после чего развернула её лицо к себе. — Вот и договорились, — махнул рукой Кудряш, — Хэви, три рюмки водки подряд тебе. Ты не запиваешь! — Так, стоп! — возразил я, обернувшись к брату, когда первая рюмка уже наполнилась до краёв, — Нет! Так тоже не пойдёт! — Ну я тогда раздеваюсь? — скептично задал вопрос Хэви, наливая вторую рюмку. — Нет! — ответил я с ещё большим гневным выражением в голосе. — Ну тогда, пока Хэви наливает, давайте я схожу! — предложила Анжелика, накручивая на палец прядь волос Лиф, — Ди, будь добр, вертани за меня, а то я немного занята. — Да блять, — выругался я, на «отвали» дёрнув бутылку на столе, после чего снова обратился к Хэви. — Всё, завязывай! Бро, ты умрёшь и «т.д.». — О, дружище! Ди! — окликнула меня Анжелика, — Правда или действие? — Правда! — раздражение подступало к горлу и дёргало глаз, словно за нити. — Когда первый раз поцеловался? — В октябре того года, — выпалил я, лишь бы только все отвязались от меня.       Я застыл. Не метафорически — буквально. Тело схватилось разом, как будто внутри щёлкнул аварийный стоп-механизм. Я перестал моргать и почти сразу понял это, но не смог заставить себя закрыть глаза. Воздух застрял где-то на полпути в лёгкие, и я поймал себя на том, что не дышу, будто дыхание могло выдать меня так же, как только что выдали слова. Мышцы напряглись до болезненной плотности. Плечи зафиксировались, шея одеревенела, челюсть сжалась так, что в висках отдало тупым давлением. Я чувствовал себя выставленным напоказ, разобранным до каркаса, и при этом не мог ни отступить, ни сделать вид, что ничего не произошло. Всё внимание сузилось до одной точки — я вцепился взглядом в Хэви, как в единственную опору, и одновременно ждал удара. Любого. Насмешки, раздражения, холодного удовлетворения — чего угодно, лишь бы это закончилось.

«Tell me, we both matter, don't we?» - крайне чувственно пропела девушка из колонок, пробирая голосом практически до мурашек так, что меня на секунду выдернуло из оцепенения.

      Я вцепился в Хэви взглядом, не в силах отвести его, ожидая реакции, приговора, чего угодно. Он смотрел на меня и медленно расплывался в улыбке — довольной, тёплой, совершенно не скрываемой. Глаза сощурились, в них было чистое удовольствие, почти радость, и от этого мне стало ещё хуже: я стоял, застывший и обнажённый, а он наслаждался моментом так, будто получил подарок, о котором даже не просил. — Всё, Ди ходит, слезай! — Ди сказал, что я могу слезть, если захочу, а мне пока что-то не хочется. Ой, какие у тебя мягкие си-… — За ваше здоровье! — внезапно выкрикнул Хэви, воспользовавшись моментом, когда я отвлёкся на Анжелику и Лиф, после чего одну за одной опрокинул рюмки, да так, будто в них была налита обычная вода. — Боже… — Хэви изо всех сил стараться не выдать отвращение ни единым мускулом на лице. Он, только шмыгнув носом, выпрямился и смотрел ровно перед собой, будто таким образом пытался зацепиться за мир и не выпасть из него. — Хэви, ты… Придурок? — Да всё нормально бу-…

***

— …у-э-э, — он вцепился пальцами в ободок унитаза, как утопающий за спасательный круг. Откашлявшись, Хэви тяжело отдышался и попытался сплюнуть слюну, но новый приступ рвоты сразил его. Он вновь упал в объятия белого товарища.       Я сидел на краю ванной и держал его волосы, не позволяя им запачкаться в содержимом его желудка. Романтичная обстановка: разбросанные по коридору и залу вещи Хэви, рассыпанный на кафеле «Полисорб», блевотный мазок на краю раковины и какофония из звуков, ласкающих ушные раковины и барабанные перепонки. — Допрыгался? — прошипел я, протягивая ему кружку со сколотым краем. На дне плескались остатки растворённого в воде абсорбента. Хэви, не поднимая голову с ободка, наощупь принял из моих рук предмет. Он не стал пить. Он просто держал кружку в руках, пытаясь отдышаться. Я подошёл ближе, поднёс край к его губам и запрокинул кружку наверх, заставляя Хэви проглатывать остатки «Полисорба». — Так держать. Теперь пошли, — я ухватился за его плечи и потянул вверх. Он слабо, неуверенно встал на ноги, и мы поползли к раковине. Холодная вода опалила мои пальцы, я набрал в ладони лужицу и принялся умывать Хэви. А вот почистить ему зубы было задачкой со звёздочкой. Он то и дело норовил свалиться на пол и разбить себе голову об кафель!       С горем пополам, закончив все гигиенические процедуры, я бросил его «тушу» на диван и поспешил собрать все вещи, разбросанные по полу. Хэви был настолько пьян, что по пути ванную успел снести на своём пути меня, пару стульев, ёлку и чей-то оставленный подарок под ней. Перенюхав всю одежду и убедившись, что она не пахнет ни спиртом, ни сигаретами, я убрал её по местам и теперь прибирался в ванной комнате. Повезло хоть, что рвота попала на раковину, а не на полотенца или корзину с бельём!       Смывая мицелярной водой с кожи косметику, я подумал о том, что Хэви не сделал мне ни единого комплимента, как делал это обычно каждый день. Сегодня я был особенно привлекателен: настолько, что мне нравилось собственное отражение. Тогда почему сегодня, когда даже я сам остался доволен своим внешним видом, Хэви не отпустил ни единого комментария по этому поводу?       С одной стороны, разумеется, мне следовало в первую очередь ухаживать за собой ради себя же. С другой стороны, в первую очередь я желал быть привлекательным для человека, к которому испытывал романтический интерес, и, наверное, это не плохо. Мне было важно, что Хэви думает о моей внешности, и я хотел ему нравиться. Разве плохого стараться выглядеть хорошо для кого-то, а не для себя?       Анжелика великолепно обращалась с утюжком и косметикой. Её золотые руки сотворили из меня ебучего принца на ебучем белом коне. Я был красив и выглядел, как один из парней в ленте «Пинтереста», которых ставят себе на аватарки девочки подросткового возраста и рисуют в скетчбуках. Все эти сборы были только ради него одного. Так почему же он ничего не сказал? — Ты тяжёлый, я не смогу самостоятельно тебя утащить, — просипел я, сгрузив на плечи тело Хэви, — Шевели ногами хотя бы немного, пожалуйста.       Брат, пусть и был в нокауте, сознания не терял, поэтому послушно, пускай и с трудом, засеменил вверх по лестнице. Отворив дверь в его комнату ногой, я положил его кровать, открыл окно и вернулся к постели, принявшись стягивать с Хэви одежду. Он схватил меня за предплечье и потянул на себя. В темноте было не разглядеть, на что опереться, поэтому я рухнул прямо на него, так и не найдя наощупь то, за что можно было бы схватиться. — Ты точно решил? — спросил он. Я по прежнему держал в руках его не до конца стянутую футболку, — Ты точно хочешь этого? — О чём ты? — отчего-то я заговорил шёпотом, не торопясь подняться. — Ты всё ещё желаешь «извинений»? — О боже, Хэв… — воскликнул я, — Нет. То есть… Нет, я просто хочу тебя раздеть, потому что будет лучше, если эту ночь ты поспишь без одежды. — Значит, ты не хочешь меня? — Давай поговорим об этом как-нибудь в другой раз, ладно? — Это из-за того, что было днём? Или потому, что я напился? Или дело в том, что тебе пришлось смотреть, как меня рвёт? — Хэви, бля, ничего из этого. Ты пьяный. Тебе надо отдохнуть и придти в себя. Поговорим в следующий раз. — я стянул с него брюки, поднялся, аккуратно сложил всю одежду на стул и накрыл Хэви одеялом, — Спи. Тазик под кроватью, вода и лекарства на столе. — Останься, — из последних сил произнёс Хэви и слабо, практически не держа вовсе, взял меня за руку, когда я направился к выходу мимо постели. — Не стоит.       Он был слишком пьян и утомлён, чтобы спорить. Я был слишком растерян и напуган, чтобы остаться.       Эти два дня были куда более насыщенными, чем последние два года моей жизни или те же самые два месяца, что мы с Хэви не контактировали. Так повлияли наши отношения или то, как я в них изменился? Или повлияло то, как Хэви в них изменился?       Хэви расслабился рядом со мной и всё меньше, всё хуже контролировал себя и свою агрессию, оголяя предо мной ту свою сторону, которую прятал от посторонних глаз долгие годы.       С одной стороны, конечно, то было естественно, ведь рано или поздно «сопливый» период любой пары заканчивается, и наступают кризисы, в которых оказывается, что у партнёра есть и отрицательные черты личности тоже. Ты или любишь человека таким, какой он есть, принимая в нём не только хорошее, но и плохое, или не любишь вовсе. Люди — не пластилин, из которого угодно лепить всё, что вздумается, в угоду самому себе.       С другой стороны, если тебя любят и принимают таким, какой ты есть, совсем не значит, что ты волен вести себя, как вздумается, и не нести за это ответственность только потому что, что тебя должны любить и принимать таким, какой ты есть. То, какой ты есть — это то, каким ты сам выбираешь быть. Если то, какой ты есть, причиняет кому-то боль, то это значит ровно то, что ты сам выбираешь делать больно.       Я знал Хэви всю свою жизнь. Я знал его, как облупленного, ведь мы были братьями. Но то было другим, совершенно к делу не относящимся, потому что отношения между нами имели характер, далёкий от семейного. Я узнавал Хэви заново, смотрел на него с другой стороны. И этот новый Хэви вызывал во мне неоднозначные чувства.       Ранним утром я в одиночестве размешивал сахар на дне кружки. Глядя, как мельчайшие чайные травинки кружатся в вальсе, я думал о том, как глупо было вчера всё, что произошло в шкафу.       Как странно любить и желать человека, который может себе позволить пользоваться тем, что ты любишь и желаешь его. И как это называется? Стокгольмский синдром? Садомазохизм? Или обыкновенное неуважение к самому себе? В глубине души я знал, что заслужил этого.       Я старался не думать, старался забыть сцену на кухне, но гадкий, дребезжащий голос в голове прокручивал вчерашний сценарий снова и снова. Я ощущал, как за грудной клеткой в толще мышц, костей и органов во мне скопился комок липкого, гадкого отвращения не то к самому себе, не то к Хэви. И я знал, откуда он там взялся.       Это нормально, когда ты злишься на близкого человека, когда абсолютно случайно узнаёшь, что он занимался актами самоповреждения. Это нормально, когда ты осознанно не признаёшься годами объекту симпатии в любви, особенно, если на то есть весомые, логичные причины. Это нормально, когда ты так волнуешься за близких людей. И нормально, когда ты после конфликта желаешь поговорить с человеком.       Ненормально, когда ты по своей воле выбираешь человека, который осознанно причиняет тебе вред. Ненормально, когда ты сам идёшь на конфессионал отмаливать грехи, которые не совершал. Ненормально, когда другой человек делает вид, что тебя нет, и ты идёшь на любые унижения, лишь только бы всё это закончилось. Ненормально, когда человек позволяет себе относиться к тебе как угодно, потому что знает, что ты позволишь этому сойти с рук во имя любви.       Сила в правде, а не во власти. Хэви мог бы объяснить мне свою точку зрения словами, а не грубостью. Мог бы, но не захотел. Вопрос всегда состоит только в том, не можешь ты или не хочешь? Удерживать меня насильно — это выбор. Заставлять слушать и разговаривать, когда я этого не желаю — это выбор. Заламывать мне руки, хватать за волосы — это выбор. Бросить меня после случившегося — это тоже выбор. Да, я ударил Хэви. Да, мне было стыдно за это. Но наша разница заключалась в том, что я применил силу от безысходности, как акт самозащиты, когда Хэви применил силу просто потому, что ему так захотелось. И если я жалел о том жалком подобии «удара», то Хэви, вероятно, особо не задумывался о правильности своих действий, не говоря уже о том, что он нисколько об этом не жалел.       Homo sapiens — человек разумный. Единственное на планете «Земля» существо, которое лишено инстинктов и способно выходить за рамки врождённых реакций. Человек властен над своей волей; он обладает самосознанием. Мы способны наблюдать себя со стороны, подвергать сомнению свои поступки, анализировать мотивы и последствия действий.       Высшие когнитивные функции подарили человеку абстрактное мышление, рефлексию, планирование и метакогницию. Структуры префронтальной коры головного мозга позволяют человеку подавлять импульсы, сравнивать альтернативы и выбирать поведение не «здесь и сейчас», а с учётом будущего.       Однако, определяя себя как автономную личность, человек одновременно остаётся во власти собственного мозга. Мозг выступает и союзником, и противником; мозг даёт нам способность осознавать выбор, но формирует саму почву, на которой этот выбор возникает.       С точки зрения нейробиологии, «мы» — это конфигурация синаптических связей между нейронами. Эти связи формируются и перестраиваются преимущественно в коре больших полушарий, лимбической системе и базальных ганглиях. Каждая мысль, привычка, убеждение или вывод — это не абстрактная сущность, а результат многократно укреплённого нейронного пути. Повторяемое действие усиливает связь, неиспользуемая — ослабевает. Так формируется автоматизм. Мозг стремится к экономии ресурсов и потому переводит знакомые реакции в режим автопилота.       Механизм фиксации негативного опыт — вот, что действительно интересно. Столкнувшись с угрозой или сильным стрессом, мозг запоминает не только само событие, но и сопутствующие детали — контекст, образы, ощущения — и маркирует их как потенциально опасные, даже если объективной угрозы больше нет. При этом возникает парадокс: мозг формирует устойчивый поведенческий паттерн и триггерную реакцию, но скрывает сам источник негативного опыта от сознания. Воспоминание вытесняется или фрагментируется. Человек ощущает реакцию, но не всегда понимает её происхождение. В результате многие сознательные решения оказываются бессознательными выборами, которые мозг уже сделал заранее, а сознанию лишь предложил готовое объяснение. Мы не столько выбираем, сколько рационализируем.       Если наши решения опираются на сформированные без нашего ведома нейронные паттерны, если мозг одновременно защищает нас и ограничивает, — действительно ли человек властен над своей волей, или свобода воли лишь ощущение, возникающее постфактум? — Как себя чувствуешь? — Могло бы быть и лучше, конечно.       Его ответ был сухим и содержал в интонации оттенки пассивной агрессии. Поджав губы, я уставился в дно стакана. Больше мы не разговаривали. Ни в течение дня, ни вечером, когда родители вернулись, ни за ужином, ни перед сном. Время тянулось медленно и это казалось для меня пыткой. Я хотел с ним поговорить, но я хотел, чтобы это желание было взаимным. Я молчал.       Он игнорировал меня. Он делал вид, что меня не существует. Он делал это намеренно, он издевался. Он меня наказывал. И я действительно чувствовал себя так, словно заслужил этого.       Я молчал и на следующий день. Я молчал и на послеследующий день.       Я молчал. — Мам!       Она в сотый раз пыталась починить старый аккумулятор, с которым никак не хотела расстаться, хотя отец уже давным-давно купил ей точно такой же, но новый. — Мам! — передразнила она меня, крикнув себе под нос, — Мама, мама! Где мама? — она, держа в руках канцелярский нож, развела руками, посмотрела по сторонам, поджала губы и, повернувшись наконец на меня, хлопнула себя по коленке, громко выпалив, — Всё — проебали! — Мам, — уже нотационно повторил я и подошёл к ней ближе. — Глубокая сульфатация пластин после долгого простоя. — пояснила мама, указав на стол. Она отошла чуть в сторону, позволяя мне взглянуть. — Не просто сел, сука, а отлетел в нокаут. Напряжение есть, но пустое, как мужские обещания… Это, конечно, не про вашего папу! — она рассмеялась наигранно, после чего продолжила копошиться с мультметром в руках, — И ведь, сука, жужжит, если зарядник воткнуть. — А что это значит? — Значит, что ещё брыкается, ещё могёт, но жизнь не держит. Если что и держит — так это меня за лоха. — А зачем ты тогда всё время пытаешься его зарядить? Может дело вообще в заряднике? — Не учи мать ебаться! Я совсем по-твоему глупая? Ничего с зарядником не случилось, он рабочий. Думаешь, я не пробовала разные втыкать? Дело не в этом. — она с умным видом пощупала поверхность аккумулятора, смахнув за спину тяжёлую косу, — Образуются кристаллики такие, проще говоря, которые не дают принимать заряд. А зарядник эти кристаллики разрушает. Поэтому нужно пытаться. Рано или поздно это случится. — Но ведь у тебя есть новый, зачем ты с этим возишься? — Этот мне подарил твой отец на годовщину свадьбы, поэтому мне очень важно выжать из него максимум работы. А даже когда это случится, я не выброшу его, а оставлю на память. Понимаешь? Мне ведь тебе не нужно объяснять? — Нужно. Я бы послушал. — Боже! Я очень люблю вашего папу и мне очень важно всё, что он делает для меня и для вас. Разве ты не хранишь ничего подобного от друзей там… Подружки своей.       Я спросил её не потому, что не понимал, а просто потому, что хотел услышать ответ. Это приятно, когда твои родители не прекращают любить друг друга после стольких лет брака. — Нет, не храню, — враньё. Наглое враньё. — Ну, значит, пока что не дорос. Вот потом вырастешь, и будешь собирать всё: и ленточки от подарков, и билетики, и записки. Потом у тебя родятся дети, и ты будешь хранить в специальной коробочке бирку из роддома, первые выпавшие зубы, поделки из детского сада, пряди волос, рисунки, ползунки, камни, кусок изрисованных обоев… — А у тебя такая коробочка есть? — Ну конечно, я же твоя мама! — она поднялась, после чего скрылась из виду в спальне. Спустя пару минут шорохов и хлопанья дверок она вернулась в зал, подвинула со столика аккумулятор, приборы и пачку сигарет, после чего торжественно опустила на столешницу железную коробочку из-под печенья, в которой обычно хранят швейные принадлежности. — Вот, смотри!       Железная крышка скрипнула петлями. На её внутренней стороне на прозрачный скотч намертво были приклеены снимки УЗИ. — Это... Я? — Ну нет, блять, я, — фыркнула мама, — Ну, конечно, ты, а кто ещё?! Ты ещё спроси, в чьём это животе. — В папином, — ответил я, не оборачиваясь к маме.       Обычно, когда слышишь слово «мама», в голове всплывает нежный образ невероятно красивой женщины с мягкими чертами лица и тёплой улыбкой; она обязательно одета модно по меркам моды годов своей молодости, имеет причёску тех же лет. Ты точно знаешь, что она невероятно хорошо готовит, отстирает любое пятно на одежде, пожалеет тебя, если ты разбил коленку, и отругает, если подрался с кем-то на перемене. Разница с моей мамой была в том, что если чужая мама скажет «понюхай», то пахнуть будет вкусно.       Моя мама была особенной. Моя мама была красива только для тех, кто действительно видел её: она была красива, когда поднимала диван в одиночку, ни разу не тужась; она была красива, когда чинила технику в доме, сосредоточенно вглядываясь в причину поломки; она была красива, когда во время тренировок смахивала с плеча тяжёлую рыжую косу; она была красива даже когда бранилась нецензурными словами, зелёными глазами выжигая душу оппонента насквозь. Моя мама одевалась так, как ей нравится и как ей удобно, а не так, как диктовала мода, и убирала волосы так, чтобы они не мешали ей. Моя мама не была отчаянной домохозяйкой, а верхом её кулинарных навыков были жаренные пельмени с сыром и яичница с сосиской. Моя мама никогда не жалела меня — моя мама проживала момент вместе со мной, хвалила за успехи и мотивировала на прогресс. Моя мама никогда не обесценивала меня, но и не позволяла мне зазнаваться. Моя мама не ругалась на меня — мамин взгляд говорил мне вести себя так, чтобы на меня не приходилось ругаться; а если мама и ругалась, то делала это без криков, манипуляций, оскорблений и наказаний. Моя мама казалась нахальной и необразованной лишь свиду; она умела высокопарно отправлять в любые половые органы без мата, оскорблений, да причём поэтично, красочно и без единой запинки. Моя мама не пахла «Императрицей» и кремом с ромашкой — моя мама пахла моторным маслом, пылью и сигаретами.       Я любил маму. Она была особенной. Она была моей мамой. -… А вот этот зуб выпал, когда в аквапарке тебя столкнул какой-то мальчик из лягушатника. Мы на следующий день как раз должны были к стоматологу ехать. — А что потом было? — С мальчиком-то? Я его за уши оттаскала. — Я про стоматолога и мой зуб. — А, ну… Новый вырос. — она пожала плечами, после чего добавила, — Не стоматолог. Зуб.       Сложив стопку фотографий, пелёнок, рисунков и прочих мелочей в коробку, я плотно её закрыл и положил голову на крепкое, сильное плечо матери. — Э-э-э, — мама завопила, отодвинувшись от меня на другой край дивана, — Ты чё делаешь? — Инициирую физический контакт, полагаю. — Иди вон с папой свои вот эти контакты физические индексируй, — она сконфузилась. — А у тебя есть такая же коробочка с вещами Хэви, значит? — А? — она вскинула брови и широко открыла глаза, — Ну да, есть. — Покажи.       Мама, застыв на месте, поджала губы и отвела взгляд в сторону, как будто моя просьба её затрудняла. — Ну ты тоже не ахуевай. У меня что, думаешь, времени жопой жуй? — она встала из-за стола и принялась убирать в коробку приборы, аккумулятор и прочую мелочь, что прежде использовала при починке. — Мне вообще собираться надо, между прочим, а ты меня забалтываешь. — Ты до моего прихода никуда не торопилась, кажется. И куда это вы собрались? — Я не знаю, чё там за база отдыха, но я знаю, что там есть мангал, баня и бассейн на открытом воздухе. — О как… — я вскинул бровями, стараясь подавить в голосе нотки зависти, — И без нас? — Вы достаточно взрослые мальчики, а мы стареем и хотим остаток дней посвятить друг другу. Не будь эгоистом, Ди. Вот вырастешь, женишься, заведёшь своих детей; подарят тебе такие же старые друзья, как и ты сам, билетики — вот тогда и съездишь, тогда и отдохнёшь. Вот тогда вспомнишь свою старую почившую мать… — Мам, — строго выговорил я, будто из нас двоих «взрослым» был я, а не она. — Боже, я пошутила! — она закатила глаза, — «Мам» да «мам»… Слава богу, что хоть на пару дней я забуду, что я чья-то мама, и смогу опять почувствовать себя молодой, красивой и беззаботной без вот этих вот «мам» да «мам». — Ты, вообще-то, итак молодая и красивая, — с умным видом сказал я, усмехнувшись. — Ой, погоди! У тебя там, что, морщинка?! — Да иди нахер, а.       Она отнесла вещи в гараж, пошуршала на кухне пару минут упаковкой чипсов, после чего вернулась обратно, взяв в руки железную коробочку, и направилась в спальню. Я последовал за ней. — И когда поедете? — Послезавтра. Ну только не плачь, ладно? — она язвительно мне улыбнулась, после чего спрятала лицо за дверцей шкафа. Про себя я зачем-то отметил и запомнил полку, на которую мама убрала коробочку, — Я оставлю тебе сто рублей, купишь себе сухарики и мороженку. Сдачу вернёшь. — Ты только мне сто рублей дашь? Здорово! — хлопнув в ладоши, я победно сложил руки в кулаки и потряс ими в победном выражении лица, — Значит, меня любят больше, чем Хэви. — Да мне вы оба как-то не особо нравитесь.

***

      Последние дни прошли суматошно. Родители ездили за продуктами, собирали чемоданы, бубнили о том, чтобы мы никого не водили домой, проверяли, закрыта ли входная дверь, не питались доширками, не забывали следить за порядком, вытирать попу, когда покакаем, смывать за собой толчок, надевать перед приёмом пищи слюнявчик...       Каждый раз, когда они куда-то уезжали, отец считал своим святым долгом объяснить то, что я итак делал по его указам ещё с детства. По праву возраста, разумеется, за «главного» оставляли меня. Когда Хэви был младше, помнится, его этот факт всегда раздражал: ему не нравилось, когда я командовал и раздавал поручения по дому, «будто я действительно взрослый и самый умный». Меня же это тешило. Я был страшно горд за то, что родители вверяли в мои руки судьбу дома и ответственность, полагаясь на меня.       Теперь же, когда мы оба выросли, я бы с радостью отдал эту ответственность Хэви, который теперь не желал оставаться за «главного» вместо меня, или кому угодно — хоть бы не отвечать на жуткие звонки отца, не думать о том, что мне нужно контролировать всё, что происходит, и нести ответственность за всё, что случится. — Присядем на дорожку, — сказала мама, присев на корточки. — Так ведь на чемодане на «дорожку» сидят, — сказал Хэви. — Не учи учёного, — отозвалась мама, — Знаешь, где сидят умники вроде тебя? — За последней партой первого ряда, — сказал Хэви, — Ну или в комнате у себя… Сидят, бубнят, умничают, книжки читают. — А долго вот это будет под ёлкой валяться? — отец говорил невпопад мимо тем бесед, будто находился с нами в одном и том же месте, но в совершенно другой Вселенной, в параллельном мире. — Или это новый элемент новогоднего декора?       Мне показалось, что Хэви дёрнулся на месте. Он заёрзал, погладил сам себя по плечам и отвёл взгляд в сторону, будто не мог дождаться, когда родители наконец уедут. — Может быть, забыл кто-нибудь из ребят, — хмыкнул я, — Я напишу им.       Обменявшись дежурными фразами, отцовскими излюбленными объятиями и не пропустив мимо ушей пару маминых некультурных шуток, мы наконец распрощались с родителями. Не провожая их взглядом из открытой двери или в окно, я поспешил к ёлке. Под её мохнатыми пластиковыми ветками действительно залежалась подарочная коробка, которую Хэви благополучно снёс и помял, когда ввалился домой неприлично пьяным. Она была лёгенькой, в красной обёртке, щедро заклеенной прозрачным скотчем и криво перемотанной жёлтой атласной лентой. Мне показалось, что такой внешний вид вполне мог указывать на то, что хозяином оставленного подарка вполне мог бы быть Кудряш, однако я не был уверен, потому что прежде никогда не видел то, кто из ребят каким образом подходил к вопросам упаковки.             Я, подкинув коробочку в воздух, поймал её той же рукой и, присвистывая, направился в свою комнату, игнорируя Хэви, всё это время наблюдавшего за мной из-за угла. — Может для начала откроешь? — он бесцеремонно, по-хозяйски проследовал в мою комнату тоже, не выдерживая никаких дистанций. — Это предназначено не для меня. — я открыл камеру телефона и направил её на подарок, — Я не знаю, кто и кому это подарил, не знаю, что внутри, и вряд ли хочу знать это, поэтому — нет. — Вот как. То есть, как чужие сообщения читать, так пожалуйста, а как бесхозную коробку осмотреть, так это другое?       Я медленно, тяжело, раздражённо выдохнул, застыв на месте. Бесспорно, Хэви был прав. Но если его так беспокоила та ситуация, и он злился, то стоило рассказать мне об этом прямо и обсудить это, а не пассивно-агрессивно упоминать тот случай при любой удобной для этого возможности. — Зачем ты сюда пришёл? Ты хочешь продолжить конфликт? Ты ещё не договорил? Что? Что ты хочешь? Хочешь, чтобы я извинился за то, что без разрешения прочитал твои избранные сообщения? — Ничего я не хочу, ничего мне не надо. — Тогда, пожалуйста, выйди из комнаты и продолжай делать вид, что меня не существует. У тебя это прекрасно получается.       Я вкладывал в интонацию ровным счётом ничего, ведя с ним диалог бесстрастным голосом. Я смотрел ему прямо в глаза и очень старался не выражать взглядом спокойствие, если не равнодушие.       Хэви избегал меня физически. Я избегал его эмоционально. — Если ты так сильно хотел со мной поговорить, Ди, ты мог бы подойти и заговорить со мной, а не делать вид, что меня не существует, в ответ? — Тебе ещё, может быть, хуй пососать? — усмехнулся я, отложив телефон в сторону, и теперь полностью развернулся с брату телом, уперевшись руками края столешницы. — Можешь и хуй ещё пососать, — Хэви подошёл ближе и навис надо мной, так же, как и я, вцепившись руками в стол. Его ладони оказались по краям от моих, я чувствовал, как от них исходят тепло и, кажется, еле сдерживаемое напряжение. — Ты странно себя ведёшь. Выйди из комнаты, приди в себя, а потом как-нибудь поговорим обо всех беспокоящих тебя вопросах.       Я не касался его и не пытался выбраться, потому что теперь знал, насколько это было бы бесполезным. Вместо этого я продолжал оставаться равнодушным к накалившейся обстановке и вёл переговоры нейтральным, умеренным тоном. Однако, честно признаться, то давалось мне не без труда. — Снова откладываешь разговоры на потом? Разве твоё поведение не странное?! — Слушай, это не я начал избегать тебя, ладно? — Я думаю, что имею право на то, чтобы ты за мной побегал, гений. Я напоминаю, что ты читал мои переписки, два года меня сталкерил… — Сталкерил?! — первая разгневанная нота сорвалась с моего языка, — Я не сталкерил тебя, — я старался говорить так же спокойно, как прежде, но сердце, забившееся чаще, разогнало кровь по сосудам так, что она застревала где-то в шее, заставляя меня надрываться, пускай и еле заметно, — Да, может быть, я вёл себя, как сопливая влюблённая девочка, но это нельзя назвать словом «сталкерил». Ты тоже меня часто фотографируешь. Ты делаешь это без моего спроса. Но ведь я не говорю, что ты из-за этого сразу записан в извращенцы, так? И почему вообще мы в очередной раз говорим о том, что там сделал я? Не хочешь поговорить о своих проблемах с агрессией? — У меня нет проблем с агрессией, — процедил Хэви, чётко отделяя друг от друга слова интонацией. Раньше он говорил со мной более эмоционально, не скрывая раздражения, а теперь перешёл на полутон, так же, как и я, умудряясь выдавливать слова сквозь наигранное бесстрастие. — Ох, правда? Да ну?! — я засмеялся, сведя брови домиком, и про себя послав свои же идеи и равнодушии как можно дальше, сорвался с цепи, на которую сам себя в самом начале и посадил. Я заговорил громко, быстро, почти тараторя, -Хэви, ты применил по отношению ко мне силу. Ты принуждал меня слушать и отвечать, хотя я этого не хотел! Это насилие. Это агрессия. А после этого всего ты бросил меня одного и делал вид, что я тебе неинтересен. Почему тебя не было рядом?! Зачем ты всё это сделал?! Разве ты не сожалеешь об этом?! Я делаю всё возможное, чтобы стать лучше ради тебя, Хэви, потому что я люблю тебя и забочусь о тебе, — гнев, подавляемый так долго, наконец сорвался с голосовых связок. — Это я всегда помогал тебе с домашним заданием. Это я всегда готовлю еду, когда родители уезжают. Это я всегда приношу для тебя стакан воды на ночь, потому что знаю, что ты встанешь ночью, чтобы попить. Это я всегда инициирую разговоры первым, чтобы мы помирились. Это я всегда играю по твоим правилам. Это я всегда подстраиваюсь под тебя и твоё настроение. Этого недостаточно? Хэви, вытащи свои слепошарые глаза из задницы и посмотри в лицо фактам: я забочусь о тебе! — Ёбанная забота — это сказать мне, что я ебаная сопливая девочка, которая перечитала книжек про суицид? — Я, блять, испугался, — эти слова я прокричал так громко, что у самого заболело в ушках. Ткнув указательным пальцем в грудь Хэви раза так три, мне не стало легче. Я не прочитал в его глазах ни понимания, ни сострадания. — Да, я поступил неправильно. Извини меня. Прости меня, блять, пожалуйста, потому что я сказал самую отвратительную и безэмпатичную вещь на свете. Я испугался… Но разве то, что я испугался, стоило того, что ты сделал?! Хэви, блять, это ужасно! — чувствуя, как к голу подступил ком, а к глазам — горячие, обжигающие пазухи слёзы, я закрыл руками лицо и запрокинул голову. Мой голос дрожал, и я старался говорить с перерывами, — Всё это ужасно, и мне невыносимо страшно, ты понимаешь? Ты вымещаешь на мне всю свою агрессию, играешь в игры с избеганием, принуждаешь делать то, чего я не желаю, и… Ты не видишь абсолютно никаких моих действий… Ты говорил, что я не умею признавать то, что я не прав, — воспоминания о прошедших днях, что всплывали в моей голове сразу, как только я закрывал глаза, словно надавили на веки, и позорные, стыдные слёзы всё же слетели с ресниц на кожу. — Да пошел ты! — надрываясь произнёс я. Я не знал, кому адресовал грубость — то ли себе, ощущая самоненависть всем телом, то ли Хэви, чувствуя перед ним бессилие в дрожащих плечах, — Я извинялся перед тобой столько раз! Да что там! Я бы мог сказать, что умер бы ради тебя. Я бы мог сказать, что убил бы ради тебя. Хорошо, но… Я стал добрым ради тебя. Я изменил свой сложный характер и подавил свои порывы жестокости ради тебя. Тогда почему когда я стараюсь стать лучше и слежу за собой в наших, ты наоборот и позволяешь себе демонстрировать всё худшее в себе? — Давай расстанемся.       Я не сразу понял, что он сказал. Слова дошли до меня лишь спустя секунды, как сквозняк сквозь закрытую комнату.       Хэви сказал это просто. Без подготовки, наигранного пафоса, как говорят о вещи, которую давно обдумали и уже успели внутренне пережить. Слова упали между нами и сразу стали тяжёлыми, как свинец, застряв в воздухе комнаты и тонких световых лучах гирлянд, служивших единственным постоянным источником света в комнате.       Не знаю, сколько мы простояли вот так в гробовом молчании, прежде чем его разорвали тяжёлые шаги Хэви и хлопок двери. Я не успел ничего ответить. Он ушёл. — Ну, конечно. На что я, блять, вообще надеялся?       Я тихо рассмеялся себе под нос. Солёные слёзы скатывались на раскусанные губы и больно щипали незажившие ранки. Я проглотил боль вместе с комом в горле и теперь во весь голос громко всхлипнул, тут же разразившись кашлем. Мне не хватало воздуха, я практически задыхался и судорожно хватал воздух ртом, приложив руку к груди так, будто это действительно могло бы облегчить мои страдания. Я разрыдался в голос, как маленькая девочка. Глухие, рваный, унизительные звуки раздались из моего рта, стоило мне только отдышаться и вдохнуть лёгкими полноценно. Я пытался сдержаться, но пальцы дрожали, ладони скользили по лицу, по груди, по плечам; дыхание рассыпалось на короткие, болезненные рывки. Мне было стыдно даже за это — за то, как я плачу и как теряю форму.       Дверь, скрипнув петлями, резко распахнулась, ударив мой затылок потоком разрезанного воздуха, и с силой впечаталась ручкой в стену. Я успел обернуться лишь вполоборота, когда рука Хэви притянула меня за плечи. Он был взволнован, отчего врезался в меня по инерции; боком я влетел в край стола и ещё ничего не успел осознать, когда Хэви, не позволяя сказать ни слова, втянул меня в поцелуй.       Я злился. Я был расстроен и рассержен. Чувства, которые я не успел прожить за те невидимые секунды, никак не унимались в груди и жаром расползались по корсету из костей и мышц. Я был разгневан. Я хотел, чтобы он тоже прожил это со мной, но не мог найти выхода своей печали. Рука, двигаясь бессознательно, как будто ей шевелил за нити актёр-кукольник, проскользнула сквозь рыжие пряди волос и пальцами вцепилась в загривок, оттягивая назад.       Его губы были горячими, настойчивыми. Они, кажется, едва дрожали. Хэви углубил поцелуй, сминая дистанцию окончательно. Я не успел вдохнуть, только глухо выдохнул ему в рот. Металлический холодок коротко, ощутимо коснулся моей губы, затем зубов; прикосновение отдало током. Этот поцелуй был не таким, как все те, что были прежде — этот был неровным, сбивчивым, будто Хэви не знал, куда девать свои чувства и выбрал единственный доступный выход — меня.       Я отвечал резко, почти сердито, вкладывая в движение губ всё то, что не мог сказать или не успел договорить. Моя хватка на его загривке стала крепче, пальцы сжались до белых костяшек, удерживая его на месте, не позволяя отстраниться. Я чувствовал, как он вздрагивал от этого, как напрягались мышцы под кожей, как дыхание сбивалось и становилось шумным, рваным.       Металл языка снова мелькнул между нашими губами — коротко, дерзко, почти вызывающе. Я чувствовал вкус его дыхания, тепло, напряжение, и вместе с этим — собственную агрессию, подавленную, которая не уходила, а лишь меняла форму. — Извинись. — Извини, — прошептал Хэви в мои губы, чуть отстранившись. Тоненькая ниточка слюны, тянувшаяся меж нами, оборвалась. — Нет, я хочу, чтобы ты извинился.       Расстояние между нашими лицами составляло меньше, чем сантиметров десять. Я заглянул в его зелёные глаза взглядом снизу вверх и вцепился в зрачки, оставаясь в неясном ожидании дальнейших действий.       Хэви бездействовал. Его пальцы то сжимали кожу моих плеч, то отпускали её, позволяя крови вновь питать участок сдавленных тканей. Я смотрел на него, изнывая от целой гаммы ощущений: начиная гневом, заканчивая всепоглощающей любовью и возбуждением. — Чего ты ждёшь? — Я... Я так не могу, Ди. — Господи, Хэви, прекрати быть таким нерешительным, — требовательно и уверено отчеканил я, нахмурив брови от раздражения. — Трахни меня, — последняя фраза прозвучала до одури возбуждающе, стыдно и настойчиво. Вот уж не знаю, откуда во мне было столько уверенности, несмотря на то, что произошло раннее, но в моей голове это было круто, и я надеялся, что в его голове — тоже. — Я? - Хэви оторопел, приоткрыв рот и уставившись на меня в немой панике, — Тебя?! — А ты думал, что может быть наоборот?! — я усмехнулся, закрыв от неловкости веки, лишь бы не видеть в его отражениях глаз собственное — смущённое и раскрасневшееся. — Но ведь ты старше? — И объективно меньше тебя в отношении физической силы и роста. Закончил? — Ди, я… — Боже, — я закатил глаза, после чего, схватив его за шею, потянул на себя прильнул к его губам, когда наши лица вновь оказались на одном уровне.       Сквозь ткани белья и штанов я чувствовал членом, как у Хэви тоже стоял член. Сколько бы я ни храбрился, ни пытался быть уверенным и ни строил из себя умника, я стеснялся. Я стеснялся. Я стеснялся так сильно, что никак не мог осмелиться на действия. Я знал, что делать, я хотел этого, но всё никак не мог унять волнение. Однако приглушённый, низкий стон Хэви протиснувшийся в мой рот, когда мой таз прижался к его тазу плотнее, прокричал мне «пора».       Ухватившись теперь уже за его плечи, я развернул его к столу, где прежде стоял я, и неловкими движениями пальцев задрал футболку. Хэви не сопротивлялся, он лишь оторвал ладони от столешницы, зная, что я захочу снять с него одежду полностью. Он наотрез отказывался брать инициативу в свои руки или помогать мне.

«Вот поэтому, Хэви, я всегда оставался за «главного».

      Я задрал подол, потянул наверх, и Хэви послушно поднял руки. Футболка тряпочкой упала на пол. Я знал, что делать дальше. Я прильнул к его груди. Руки содрогались в стыдливой, мелкой дрожи, но я уверено, почти профессионально очертил ими рельеф мышц. Язык, мокрый и раскрасневшийся от поцелуев, скользнул вниз по шее, обвёл грудино-ключично-сосцевидную мышцу, ощупал кончиком ключичную ямку и сполз ниже, к твёрдой, широкой груди. Хэви, как и ожидалось, старался не издавать ни звука, пальцами вцепляясь в столешницу, как в свою единственную опору и поддержку в эти неловкие, смущённые минуты. С каждым едва слышимым всхлипом я больше начинал верить в то, что делаю. Стыд практически испарился в нагретом воздухе. — Что ты делаешь?! — взволновано выпалил Хэви, когда послышался треск расстёгивающейся ширинки. — Идиот, ты как думаешь, что я сейчас буду делать? — ответил я с наигранным раздражением, ухватившись за корсажную ленту штанов Хэви.       Резким рывком я стянул с него нижние одежды и теперь смотрел снизу вверх, устроившись на коленях подле него. Я старался смотреть ему в глаза, и у меня это практически получалось, если не учитывать то, что перед моими глазами был огромный такой мужчинский пис-… — Я не знаю, — напугано, почти плача произнёс Хэви. Он оставался недвижимым, боясь даже прервать зрительный контакт. — Нет, знаешь, — обратной дороги больше не было. Рука опустилась на горячую плоть и обхватила член Хэви в кулак. — Мы оба смотрели это. Лично я планирую отсосать тебе. Что насчёт тебя — не знаю. — Погоди..!       Он не успел мне возразить. Поздно. Член, мазнув предэякулятом по нёбу, полностью заполнил мой рот. Пахло мылом. — Хэви?       Он стоял раскрасневшийся и потерявшийся. Зрелище, за которое я бы заплатил всем, что у меня есть! Он был невероятно смущён: поджал губы, нахмурил брови, кончик носа, поморщившись, взлетел вверх. Румянец на его щеках горел так ярко, что цвет кожи практически сливался с прядями рыжих волос. Хэви, стыдливо отвернув голову, схватил меня за загривок и направил обратно, туда.

«Расставаться со мной удумал, ага, конечно! Так торжественно, что даже член помыть удосужился прежде, чем прийти сюда! Щас!».

      Я хотел услышать ответ. Я хотел засмущать его до смерти. Я хотел, чтобы ему стало так стыдно и хорошо. Придерживая орган рукой, я выпустил его изо рта и без толики сомнений придвинулся чуть вперёд. Кончик языка опустился на горячую кожу руки, которой Хэви держал мою голову. Сначала осторожно, почти пробуя, затем медленно провёл по линии зажившего шрама. Под языком кожа ощущалась иначе: плотнее, суше, с едва заметной неровностью, которая выдавала рубцовую ткань. Тепло тела чувствовалось сразу, оно поднималось от запястья вверх. Я двигался вдоль шрама не спеша, с выверенной точностью, как будто изучал рельеф раны. Я задержался на одном участке, где рубец был шире, ощутимее, и на секунду прижал язык сильнее, осознавая, что делаю это не машинально, а осознанно, почти упрямо.       Я чувствовал, как его рука напряглась, как изменилось дыхание, и это отозвалось во мне возбуждённой истомой. Хэви, широко распахнув глаза, обратился ко мне в поражённом, наповал изничтоженном выражении лица. Наши глаза встретились. Второй, свободной рукой я обхватил его запястье, не позволяя таким образом отвести его, и продолжил движение языком вниз по линии шрама. Остановившись, я оставил поцелуй на его коже, почти невесомо, и вновь напористо, жадно припал губами к головке члена, стараясь вобрать в себя как можно больше длины. Я растягивал удовольствие, то ускоряя темп, то замедляясь, обводя языком выпирающую венозную сеть.       И мне было тяжело. Это оказалось труднее, чем я думал. Во-первых, у меня быстро затекла челюсть, заставляя меня выпускать член из ротовой полости всё чаще и чаще в надеждах избавиться от ноющей боли. Я компенсировал прерывание движениями пальцем, взглядами снизу вверх. Но это не избавляло меня от проблемы, а лишь освобождало от неприятных ощущений на минуту, а, может быть, даже меньше. Во-вторых, из-за того, что моя челюсть затекала, её всё сложнее становилось держать открытой как можно шире, и я чувствовал, как касался Хэви зубами. Он, разумеется, молчал. Он, честно-то говоря, старался вообще не издавать посторонних звуков; только шумно выдыхал, цепляясь в мою голову тогда, когда ему становилось особенно хорошо. Отсюда вытекает «в-третьих»: по практически невидимым реакциям Хэви я старался понять, как мне нужно действовать. Если он не издавал звуков, не шевелился, то это означало, что ему просто хорошо. А вот сорванные в удовольствии еле слышимые стоны, вздрагивания, хруст пальцев — это сигнал. И сигналы эти были или лживыми, или запоздалыми, или одноразовыми, потому что как только я начинал делать именно так, как делал, когда Хэви становилось особенно приятно, он вновь становился недвижимым. Хотя, быть может, дело было всё-таки именно в зубах. В-четвертых, мне не хватало воздуха. Я дышал носом, но вдыхаемого кислорода не хватало, мои глаза слезились, а руки начинали дрожать. Я старался не подавать виду, и задыхаться по-эстетичнее. Наконец, в-пятых. Я переживал о том, что выгляжу глупо. Не стоит сравнивать с себя с актёрами порноиндустрии, ведь они делали это профессионально, имея за плечами и глоткой года опыта. Что взять с меня? Я целоваться-то научился правильно месяц назад, не говоря уже о том, что за щеку взять решил буквально только что. Мало того, что я делал это плохо, так я ещё, скорее всего, выглядел, как неопытная проститутка в приступе героиновой ломки, которую удушало и трясло. Тушь и тени смазались в горячих слезах, слюни стекали с подбородка, ведь проглотить их — упустить секунды, которые я мог бы потратить на то, чтобы дышать.       Я не мог вот так вот всё бросить только потому, что задачка оказалась со звёздочкой, но ещё пара таких вот минут, и я задохнусь к чёртовой матери, оставив Хэви травму на всю жизнь. Не поворачивая головы, взглядом я нащупал рюкзак. — Ты знаешь, что перед анальным сексом партнёра, который займёт пассивную позицию, нужно подготовить? — я задал вопрос ровным, спокойным тоном, с трудом сдерживая одышку. Если бы Хэви был глухим, то я бы тут же раздался судорожными, предсмертными всхлипами. — Тебе нужно сделать это, — вытащив из рюкзака небольшой чёрный пакет, я почти не глядя кинул его в сторону Хэви. Он зашуршал целлофаном. — Пальцами? — Ну, если хочешь, можешь языком, ногой, — я сел на кровать, скрипнувшую под моим весом. Хэви, бегая глазами от меня к содержимому пакета, стоял полуголым и не знал, как себя вести дальше. — Боже, — не выдержав, я встал, взял его за руку и потащил за собой. Упав на кровать снова, я дёрнул руку Хэви на себя, и он свалился сверху, нависнув надо мной. — Для начала тебе надо снять с себя одежду до конца. Тебе будет неудобно, если ты этого не сделаешь… Так, хорошо. Теперь тебе надо раздеть меня. Логично звучит, правда?       Куда подевалась блядская уверенность Хэви? Его руки путались, я застревал в одежде, которую он никак не мог с меня стянуть и всё время бормотал извинения. В конце концов, наконец справившись с этим этапом, я положил руку на его шею и потянул вниз, но оторопел сразу же. Не могу же я его целовать, когда этим ртом минуты три назад сосал его член. — Возьми смазку и выдави себе на пальцы, — послышался щелчок крышки. Прозрачная густая жидкость стекала по фалангам, норовя сорваться вниз, как только достигала костяшек, — Теперь тебе нужно… — Я сам, — твёрдо выпалил Хэви, словно он пребывал в каком-то раздражительном расположении духа. Его лицо было сосредоточено, чуть сердито. Он притянулся ко мне, желая вовлечь в поцелуй. — Нет! Хэви, я только что этим ртом... — Да завали ты своё ебало.       Он неловко припал ко мне губами, промахнувшись сначала на пару миллиметров, и попав в угол моего рта. Вышло криво, угловато, сбивчиво, но я ответил. Я тоже волновался. Наши губы начали подстраиваться друг под друга, теряя резкость. Контакт стал плотнее, осмысленнее. Я ощутил, как он осторожно приоткрыл рот, словно проверяя, не оттолкну ли я его, и я ответил тем же, всё ещё сдержанно, без напора. Металл шарика штанги скользнул по внутренней стороне моей губы случайно, почти неуверенно, и это ощущение оказалось неожиданно точным, острым, выбивающим из равновесия. Мы оба замерли на секунду, как будто прислушиваясь к реакции друг друга, а потом поцелуй начал набирать смелость. Движения Хэви стали менее рваными, язык перестал метаться и нашёл ритм, медленный, осторожный. Я прижался ближе, не торопясь углублять контакт, позволяя неловкости раствориться самой, и когда наши движения наконец совпали, в этом совпадении было больше честности, чем в любом резком жесте.       Холодная субстанция. Я почувствовал её кожей, дёрнувшись. Живот скручивало медленно, исподволь, как если бы внутри кто-то неуверенно проверял узлы на канате. Палец Хэви медленно, аккуратно проник внутрь меня. Это было не больно, но неприятно настойчиво. Всё внутри меня то сжималось, то ослабевало, и возвращалось новой волной ощущений. Мышцы теряли согласие между собой, работали несинхронно, и от этого появлялось ощущение расхлябанности, нестабильности. Я старался расслабиться, но не игнорировать всё, что чувствовал, отдавая сознание поцелую и тёплой груди Хэви, которой он ко мне прижимался.       Я почувствовал, как он добавил ещё один палец. Дыхание становилось поверхностным. Каждый вдох стремился спрятать напряжение изнутри, наоборот усиливая его. Внизу живота возникало тянущее чувство, похожее распирание. Я всё ещё не мог сказать, что это было больно; скорее некомфортно. Плотный, неотступный комок волнения и наполненности застрял между подвздошных костей таза в толще внутренностей. Третий. Палец. Всё тело реагировало на это движение фаланг внутри меня. Плечи непроизвольно поднимались, пальцы ног сминали простыни, а мысли начинали ускоряться, цепляясь за ощущения от поцелуя. Казалось, что моё тело знает о происходящем раньше разума, и именно оно первым выдаёт реакцию, не умея притворяться спокойным.       Поцелуй становился более смазанным, развязным, неосознанным. Языки путались, дыхание выходило рот в рот вместе с полустонами. Я совершенно потерялся в ощущениях и теперь не думал ни о чём другом, кроме того, как сильно я люблю Хэви и о том, насколько мне было хорошо. Тело привыкло к новым ощущениям быстрее, чем я мог себе представить в своих опасениях и мыслях о скором будущем, уже наступившем. Всё было, как во сне, приступе помутнения сознания: он отпрянул от меня, вскрыл упаковку, достал один из трёх, что были, потянул на зазубренный конец, вытащил латексный кружок, натянул на себя, расправляя по длине, и вновь прильнул ко мне, едва коснувшись своим членом моего.       Я вобрал побольше воздуха в лёгкие и приготовился, закусив губу прежде, чем это произойдёт. И это произошло. За секунду до того, как из моего рта донёсся бы болезненный всхлип, Хэви, нависнув надо мной вновь, припал своими губами к моим. Боль от проникновения была яркой и заметно ощутимой, но не настолько выраженной, как я себе представлял. Это было терпимо, и это была заслуга Хэви, заботливо обеспокоившемся о моём самочувствии. Он действовал без спешки и погружался внутрь меня осторожно, по миллиметру, однако это всё равно не освобождало меня от распирающей боли внизу живота. Я покрепче ухватился за его спину, заведя свои руки под его плечами. — Ты в порядке? — прошептал он мне на ухо, опалив горячим дыханием, когда на секунду оторвался от поцелуя.       Я только кивнул головой в ответ, лишний раз решив не тратить силы на разговоры. Всё это было для меня ново, странно и волнительно. Я привыкал к новым ощущениям, и предпочитал анализировать и давать оценку тому, что чувствую, в тишине. Хэви, успокоившись моим кивком, мазнул губами по моим и положил свою голову рядом с моей, кажется, тоже отдавшись тому, как себя чувствовал. Его рука, прежде покоившаяся рядом с моим плечом и сжатая в кулак, провела вниз по моему животу и коснулась члена, обхватив его полностью. И вот эти ощущения отпечатались во мне особенно ярко. Он не сжимал меня слишком сильно, не делал это чрезмерно быстро и вкладывал в касания всего себя. Вкупе с этим член Хэви внутри моей прямой кишки больше не вызывали боли, а открывались для меня по-новому. Это было приятно. Это было дискомфортно, но это было приятно. Я не знал, в чем было дело: в простате или в руке Хэви на моём члене, но мне было настолько хорошо, что я забыл о стыде, волнении, потёкшей туши на лице и любых сдерживающих меня прежде факторах. Немного подвинувшись на месте, он изменил угол вхождения, и это стало прямым попаданием. Его движения ускорились, приобрели более резкую, развязную природу, и я, не имея больше никаких сил себя контролировать, простонал ему в ухо, цепляясь в кожу на спине до, кажется, кровавых царапин. Мне было достаточно сложно сказать, как я себя чувствовал и что чувствовал. Происходящее выбило землю из-под ног, и я не мог отдавать себе отчёт в том, что происходит. Я чувствовал, как внутри меня было узко, и как член Хэви полностью заполнял собой всё пространство. Я не почувствовал и не заметил, как Хэви, не щадя смазку, выдавил на свою руку полтюбика, ускорив темп своей руки на моём члене. Фишка заключалась в том, что я не мог контролировать наступление оргазма, не преуспел в том, чтобы предугадать его, и не имел никакой возможности это остановить.       Это отличалось от того, когда ты удовлетворяешь себя самостоятельно. Ощущалось, как чётко организованный сбой всех привычных регуляторов тела. В какой-то момент напряжение, долго накапливавшееся слоями, переставало быть фоновым и сошлось в одной точке, словно система внутри наконец достигла предельного значения. Диафрагма потеряла прежний ритм, дыхание сталось прерывистым и глубоким. Мышцы сокращались волнами, не хаотично, а последовательно, снизу вверх.       Меня с головой накрыло ощущение плотной, почти ослепляющей эйфории, расходящейся изнутри по нервным путям. Тело свело судорогой, пульс отдавался в висках и кончиках пальцев, время теряло линейность. Я потерялся в этом. Сперма, стекающая с рук Хэви и последние глубокие, резкие толчки внутри меня стали фоновым шумом.