Порнофильмы

      Влажная ветошь касалась стекла ровно и плотно, оставляя за собой приглушённый скрип. Пыль на зеркале намокала, темнела, едва заметно смещалась в сторону, превращаясь в тонкие полосы влаги. Разводы выступали полупрозрачными, сероватыми широкими дугами. Тряпка двигалась снова и снова. Там, где ткань уже проскользила, отпечатки влаги постепенно выветривались — тонкие нити воды стягивались и исчезали. Звук становился чище: сначала насыщенный, влажный, потом чуть более сухой, как будто материя начинала отдавать меньше воды.       Я провёл ещё раз.       Моё тело всегда было худощавым. Моя кожа всегда была бледная. Мои глаза всегда были приглушённые. Мои губы всегда были тонкие. Мои веснушки всегда были вычурные. Мои черты всегда были резкие. Мой нос всегда был вздёрнутым. Моё лицо всегда было белёсое. — Я закончил с зеркалами и стёклами, — ветошь с шлепком приземлилась на край стола, — Чем мне помочь теперь? — Ты уверен, что хочешь возиться тут вместе со мной? — голос переходил на крик, стараясь звучать громче шума пылесоса. — Неловко, знаешь ли: приходишь, значится, в гости, а вместо чая — пожалуйста, получите, распишитесь — уборка. — Мы ведь хотим как можно скорее приступить к сериалу, ноготочкам и вкусной части дня, верно? Ты не виновата, что тебя запрягли прямо перед моим приходом, — я направился в коридор к источнику звука, но остановился в проходе, уронив взгляд вниз, — Эти тряпка и ведро для пола? — Да брось, дорогуша, — она выглянула из-за косяка. Волосы, завязанные на макушке в небрежный пучок, съехали по направлению наклона вниз. Она сдула с лица спадающие пряди. — Прости, ничего не слышу!       Пахло таблеткой хлора и «Мистером Пропером» с лавандой, разведёнными в воде. Я окунул руки в холодную воду и хорошенько отжал тряпку, скрутив её в плотный, крепкий жгут.       Анжелика жила в пятнадцати-двадцати минутах ходьбы от меня, что было весьма удобным, вместе с родителями. Их я видел лишь на фотографиях, висящих в зале, и на каждой из них они источали вселенские любовь, счастье и умиротворение. Сам по себе дом моей подруги был неким сосредоточием комфорта: не имел кричащих оттенков в интерьере, но и не был призраком, растворяющимся в пространстве; не был заставлен донельзя, но и не был пуст настолько, чтобы прихожая встречала тебя эхом; не был просторным настолько, чтобы потеряться в комнатах, но и не давил на тебя стенами. Даже тут Анжелика умудрилась отличиться в ассоциациях с золотым сечением, однако было кое-что, что не сбивало, а, скорее, смещало соотношение длин.       Когда я первый раз шёл в тот дом, то представлял себе белые обои с блёстками, мебель из светлой древесины, розовый мягкий плед и такие же розовые мягкие подушки; аккуратно сложенные в строгом порядке по полкам и органайзерам школьные принадлежности, рамки с грамотами на стенах… И я не ошибался — всё, что я себе выдумал, в действительности так и было.       Почти. Обои на самом деле были белыми, но местами вымазанными то ли в чернилах, то ли в гуаши. Мебель, как я и предполагал, была светлой, но все уголки — и сверху, и снизу — были избиты и содраны, обнажая не пропитанную лаком древесину; плед и подушки взаправду оказались розовыми, но покоились не в киношной композиции, а как попало на полу; школьные принадлежности действительно хранились в порядке… В порядке, занимающий один ничтожно малый угол. Всё остальное пространство стола и полки занимали графические романы и дорого выглядящие книги, сложенные по стопочкам, акриловые фигурки, миниатюрные картины на холстах. Единственная вещь, с которой я прогадал — рамочки с грамотами. Стены занимали не почётные листы, а плакаты, гирлянды и искусственная листва. — Да это же они! — я бросил тряпку в произвольном направлении и уселся в позу лотоса, задрав голову вверх, — Чимин, Чонгук, Хосок, носок, висок, кусок, сосок…

«Слабоумие всё-таки передаёся через слюну».

— Знаешь, мне больше нравилось, когда ты тут молча на четвереньках за делом по полу ползал, — язвительно, но с очевидной усмешкой произнесла Анжелика из соседней комнаты — родительской спальни. — Всё с тобой понятно, хулиганка, — я усмехнулся, — Подсматриваешь, значит… Ещё и фотографию сделала, да? — тишина, — Ну-ну, дрочи и плачь по ночам, на здоровье! Персик-то не твой — вот и бесишься. — Да нужна мне твоя дырявая задница. — Что? — спросил я, опешив. — Что? — переспросила она, обомлев.       Повисла тишина. Густая, смущающая, неловкая тишина.       Я ничего не рассказывал подруге о событиях месячной давности, как и не рассказывал никакой личной информации, вроде имени и возраста, о своём так называемом «молодом человеке». Это было неправильно. Неправильны были и наши с Хэви отношения, и правда, которую я так трепетно скрывал или, по крайней мере, пытался скрыть. Я знал это, но не хотел и не мог отказаться от этой неправильности: я любил Хэви, поэтому не хотел отказываться от того, что мы чувствуем, и любил Анжелику, поэтому не мог рассказать то, что могло бы уничтожить нашу дружбу.       Она была моим единственным настоящим товарищем. Я любил её всем своим сердцем и прыгнул бы вслед за ней, если бы она пошла прыгать с крыши. Я был благодарен ей за то, что в то солнечное первое января она выбрала остаться. Если бы Анжелика сказала мне, что Земля плоская, я бы без тени сомнения ей поверил.       Но рассказать ей правду было равносильно тому, чтобы прыгнуть в лужу дерьма, да ещё и других забрызгать. Анжелика была адекватной, поэтому, как и любой другой нормальный человек, преисполнилась бы отвращением ко мне, как только узнала бы правду. Это было бы правильно. Я молчал. — Погоди, это реально?! — она вбежала свою спальню и бросилась ко мне, уставившись мне в глаза впритык. — Ты слишком близко, — протараторил я, отлетев от неё назад, и врезался головой в тумбочку, — Блять! — место, которым пластиковая ручка врезалась в черепную коробку, запульсировало, отдавая в виски. Я приложил ладонь, потёр ушиб, — Ты всё не так поняла. — А я думаю, что всё я очень даже «так» поняла — ты вон как раскраснелся, — несмотря на протест, высказанный мной раннее, она на четвереньках подползла ко мне снова и принялась разглядывать моё лицо со всех сторон с особенной внимательностью, — Кому в уши срёшь, подруга? Глазки-то вон как забегали! — Знаешь, — я отполз, — Мы, между прочим, делом заняты. Где тряпка? — я притворился, что не замечаю допытливого, раздражённого взгляда Анжелики, потому стал вертеть головой по сторонам, глазами пытаясь обнаружить брошенную раннее ветошь. — О! — рука потянулась под кровать, но нащупала совсем не влажный комок ткани, а картонную стенку. Уцепившись пальцами за край, я потащил находку по полу, — Это что? — А это не для твоих глазок, зайка, — неестественно доброжелательно отозвалась подруга и лёгким движением руки прижала ладонь к верху коробки, не позволяя мне заглянуть внутрь. — А я думал, что мы друзья. — А я тоже думала, что мы друзья.       Её глаза настойчиво, не моргая, вцепились в мои зрачки. Я прочитал в них веселье — искусственное, раздражённое — такое, как у человека, уже уверенного в своей правоте. Анжелика смотрела так, будто была врачом приёмного отделения, проверяющим состояние здоровья при помощи перкуссии: медленно, с нажимом вдавливала пальцы в тело, ожидая, где я дрогну и скривлюсь от боли.       Я держал взгляд из последних сил: прямо, уверенно, стараясь не выдать ни одного лишнего движения. Глаза начинали слезиться, челюсть свело, но я не отводил их, будто это было единственное, что у меня ещё не отобрали. Между нами повисло напряжённое молчание: она ждала, когда я сдамся, а я — когда она первой улыбнётся и признает поражение. Ни того, ни другого не происходило. — Я хочу знать, что в коробке. — А я хочу знать, что происходит в твоей личной жизни.       Если задуматься, то можно сделать вывод, что отказ Анжелики был более, чем справедливым. У неё не было никаких причин посвящать меня в свои тайны, пока я хранил свои секреты, которые слишком часто напоминали о себе по совершенно глупому стечению обстоятельств. — Один честный разговор может всё изменить, Ди. — я точно знал, что заберу эту страшную правду в могилу, — Доверяй мне. — Я тебе доверяю, — я глубоко вздохнул, отведя взгляд к коробке, которую мы до сих пор держали с разных сторон, — Я тебе доверяю и не хочу тебя потерять. Истина может быть губительной, дорогая, поэтому доверься мне и прими факт того, что ты не хочешь знать правду. Тебе известен мысленный эксперимент про кота Шрёдингера? — она утвердительно кивнула мне, не прекращая следить своим изучающим, требовательным взором, — Кот одновременно мёртвый и живой, Анжелика. Я не хочу открывать тебе свою коробку, потому что я боюсь того варианта, что выберет акт наблюдения. Мне легче существовать в системе с двумя состояниями сразу и делать вид, что они оба не настоящие. — Неоткрытая крышка выгодна только тому, кто не позволяет её поднять, потому что боится результата. Для другого человека она — форма изоляции, — её голос был настолько тихим и убедительным, что слова, многократно отражаясь от наковальни, молоточка и стремечка, впечатывались в улитку, — Пока правда скрыта, второй человек лишён права выбора, ведь он не может решить, принимать тебя целиком или нет. Меня интересуешь ты, а не версия тебя без недостающих данных, — тоненькая ручка с аккуратно нанесённым прозрачным лаком сползла с верха коробки, — Для меня поднять крышку — это возможность столкнуться с настоящим тобой, а не с бутафорией, которую ты пытаешься выдать за себя. Да, исход может быть болезненным для нас обоих, но это ощущение будет ясным и конечным, в отличие от чувства тревоги, не имеющей формы. Правда не разрушает отношения сама по себе — она лишь проверяет, были ли они способны выдержать реальность.       Я держал в руках коробку. Я удерживал не её вес, а паузу, повисшую после слов Анжелики. Мои пальцы побелели не от усилия, а от необходимости выбирать, принять уже хоть какое-то решение. Мысль ходила по кругу сухо и методично, путалась в логических ниточках. Ситуация ощущалась мной, как проверка гипотезы в задачке: все исходные данные уже известны, кроме одного. Я перебирал варианты, как детали пазла, зная, что каждый фрагмент подходит, но результат всё равно изменит форму общей картины.       Я слышал собственное учащённое дыхание. Коробка оставалась закрытой, но кот внутри не находился в суперпозиции. Он уже выбирал сторону по факту моего молчания. Я смотрел на крышку и ясно видел, что дальше есть только одно верное решение. Оставаться неподвижным больше не получалось.       С кровати раздался звон настолько неожиданно, что я дёрнулся на месте, едва не выронив предмет из рук. Анжелика, быстро переведя взгляд с меня на постель, за секунду поднялась, схватила с пледа смартфон и, быстро прочитав имя звонившего, протянула мне гаджет. — Тебе Хэви звонит, возьмёшь трубку? — Нет, я ему позже перезвоню, — сухо отрезал я, отметая дурные догадки. Мне сию минуту стало дурно, когда подруга, услышав мой ответ, не поспешила заглушить мелодию и убрать телефон в сторону. — А ты ответь, — она настойчиво всучивала мне телефон, требовательно призывая взглядом бирюзовых глаз к действию, — Вдруг случилось что-то? — Если что-то случилось, то он позвонит ещё раз, — я отказывался верить и принимать решение. Я снова врал сам себе, путался между действительным и желаемым.       Смартфон погас, прекратив разрываться в мелодии вызова, но спустя пару секунд снова раздался в трели. Прошло полминуты, и экран снова потемнел, теперь отражая потолок. Я, унимая про себя панику, выжидающе всматривался в стекло. Я надеялся, что Хэви не станет мне звонить снова. Если я решу выхватить телефон силой, не взять трубку третий раз или просто отмалчиваться, то это станет неоспоримым поражением. Анжелика уже была готова отложить устройство в сторону — я понял это по тому, как она стала опускать руку, — но всё-таки поверхность гаджета снова загорелась светом. Пришло сообщение. Она и бровью не повела, опустив глаза в экран — только уголки губ едва заметно подтянулись наверх. — Что там? — А как ты считаешь, что там может быть?       Коробка, крышку которой я никак не решался открыть, перекочевала в руки моей подруги. Она уже знала, был ли её кот мёртв или нет, и теперь всё, что мне оставалось — решить, хочу ли я знать, мёртв или жив мой кот. — Вероятно, кот, — признался я. — Вердикт?       Я нервничал и ожидал ответ, как будто каждое движение расположившейся напротив девочки, каждый её взгляд был заседанием суда, и мне вот-вот вынесут приговор. Мой телефон в её руках был не просто гаджетом — он стал измерителем моего страха, моих решений и того, смогу ли я устоять перед ответом. Моё тело окаменело, словно стремилось не выдать дрожь в пальцах, напряжение в глазах. Каждая секунда казалась вечностью, растягивающейся между желанием спрятаться и невозможностью пошевелиться. — В добром здравии. Внутри меня что-то обрушилось. Сердце жалобно, будто в предсмертной агонии, застонало, защемило, разорвалось. Я выдохнул с надрывом, словно испустив дух. В глазах зарябило, помутнело; картинка становилась то резкой, то мыльной, то шумной. Я не двигался, зная, что рухну, стоит мне пошевелить хотя бы пальцем. — Я хочу знать, почему ты устроила для меня этот спектакль, если знала всё с самого начала? — Постой, дорогуша, — Анжелика поднесла к моим губам указательный палец, не касаясь их, — Я ничего не знала, а только предполагала. — И что ты теперь собираешься с этой информацией делать? — спросил я, чуть помолчав. В моих словах мелькнула тень раздражения. — Ничего, — она пожала плечами и положила смартфон на коробку, — Ничего, как и прежде.

«Рамиля Брунгильдовна сегодня в отрыве, бл, назадавала по самое «не хочу». Вот сдалась мне её химия. Бля, помоги пжлст, я нихуя не понимаю».

14:42.

      Это всё, что написал Хэви. Анжелика не знала пароль от телефона, потому никак не могла прочитать переписку, предшествующую этому сообщению. Я бесполезно моргал, уставившись в экран. — Погоди… Он ведь не написал ничего такого, — я сказал так, будто сам не верил своим глазам, и теперь искал что-то, что могло бы доказать, что они врали. — А должен был? — спросила подруга, вскинув бровь. — Но ведь ты сказала, что предполагала, что… — называть вещи своими именами было страшно, а особенно страшно это было сейчас, когда я никак не мог взять в толк что происходит. Я прикусил язык, пытаясь подобрать слова, — Ты сказала, что твои догадки подтвердились! Но он не сказал ничего, что могло бы доказать, что ты была права. Что за херня? — А зачем мне искать ответы в его словах, если я могу искать ответы в твоих? — она пожала плечами, как ни в чём ни бывало, поднялась с пола и направилась к двери, — Ди, если ты хочешь знать правду, то просто прямо задай мне вопрос, ладно? Я злился. Я определённо злился на Анжелику, потому что она выбила из меня правду, которая была правдой не со стопроцентной вероятностью, которая могла быть не правдой вовсе.

«Или я снова пытаюсь выдать желаемое за действительное или отрицаю очевидное».

— Лицемерно, знаешь ли, с твоей стороны раздавать мне такие советы, — я поднялся вслед за ней и встал напротив в дверном проёме, загородив собой проход, — «Просто задай мне прямой вопрос»? А почему ты не задала мне прямой вопрос? — Как я могу задавать прямые вопросы, если ты с самого начала наотрез отказался отвечать на них? — в какой-то мере она была права. Анжелика, сложив руки на груди, победно, с некоторой долей пафоса в позе застыла на месте, глядя на меня снизу вверх. — Но ведь это не значит, что нужно прибегать к манипуляциям, — возразил я. — Какие манипуляции, зай? Ты сам себя сдал, когда отказался брать трубку! А ещё ты очень разволновался, когда Хэви написал тебе, ведь телефон-то был в моих руках. — Читать чужие сообщения, между прочим, очень некультурно, — поучительно произнёс я, но тут же осёкся. Ну да, да… Чья бы корова мычала! — В этом моменте я действительно неправа, поэтому прости меня. Хорошо? — я знал, что она сказала это не для галочки, а потому что действительно сожалела о содеянном, — Но постарайся понять и меня тоже, Ди. — она положила свои ладони на мои плечи и легонько тряхнула за них, — Мы друзья. Дружба не навязывает, но предполагает полное доверие друг другу и безоговорочную поддержку. Если ты рассказал мне секрет — я буду хранить его до гробовой доски. Если ты поделился со мной своей ношей — я буду нести этот крест вместе с тобой до Голгофы. Смысл в том, чтобы быть, а не казаться: я хочу дружить с тобой, а не с той твоей лучшей версией, которую ты можешь позволить мне увидеть. Мне нужен ты, а не твой образ. — Но всё это… Это великий грех, Анжелика, — я закрыл лицо руками и опустил голову в пол, больше не выдерживая чувства стыда. Моё лицо горело так, словно языки адского пламени уже обжигали мою кожу. Она молчала. — Скажи это… — Скажи это. Громко. Скажи это! — выпалила подруга на одном дыхании, сдерживая улыбку. — Что? — я убрал руки от лица и уставился на неё в вопросительном выражении лица. — Боже, зайка, ты «Сумерки» не смотрел?! — воскликнула Анжелика, широко распахнув глаза, — Дорогуша, это надо экстренно исправлять! — Анжелика, стой, — я бережно, без давления схватил её за руки и аккуратно их сжал, — Мне это очень важно. Я хочу знать, говорили ли мы об одном и том же, понимаешь? — Да что же ты такой суетной? — вздохнула она, так же бережно сжав мои руки в ответ, — Ты просто хочешь, чтобы я сказала это вслух? Тебе так станет легче? — Да. — Хэви знает, что ты гей, и, полагаю, лично знаком с твоим парнем. — сказала она крайне официально и торжественно, после чего отпустила мои ладони и потрепала меня по макушке, — Обидно, конечно, что ты мне не доверяешь таких тайн, как брату, но, знаешь, я в некоторой мере чувствую вину за то, что надавила на тебя и прочитала без разрешения сообщения, которые мне не были адресованы. Если нужно подождать, то я подожду, пока мы станем достаточно близки для того, чтобы я имела право знать твои секретики, потому что для меня это действительно очень важно, — она, застыв в проходе к коридору, распустила почти распавшийся пучок волос и завязала их вновь в высокий хвост, — А что касается коробки — забей, потому что я просто выёбывалась.       Стыд. Горький, едкий стыд. Он царапал щёки алым румянцем, щипал глаза, сводил конечности в судороге и закручивал в груди плотный моток вины.       Я смотрел то в спину уходящей в спальню родителей Анжелики, то на коробку. Я не знал, что хранилось в том картонном блоке, но точно знал, что там было что-то очень важное и что-то очень личное, что моя подруга не стала бы доверять кому попало.       Я должен был во всём ей признаться. Я должен был относиться к ней так же хорошо, как она относилась ко мне. Я должен был приложить все усилия, чтобы соответствовать статусу настоящего друга. Я должен был оправдать все старания, которые она прикладывала для того, чтобы быть моим другом. Я должен был стать лучше, чтобы заслуживать её доброты, заботы и поддержки. Я должен был сделать уже хоть что-то, только бы лишь не стоять вот так вот столбом.       Снова загудел пылесос. Я снова повернулся к зеркалу.

«Ну и жалкая же у тебя физиономия!».

      Стопка грамот за участие в олимпидах. Первые и вторые места. Стопка грамот за участие в конкурсах. Благодарственные письма от директора. Стопка грамот за участие в спортивных соревнованиях. Первые, вторые и третьи места. Стопка грамот за участие в танцевальных концертах. Медали в капсулах. Стопка грамот за участие в школьных мероприятиях. Наградные листы от администрации школы.       Стёртые бальные туфли. Изношенные наколенники. Ракетка с разодранными по краям накладками. Папка с текстами мероприятий. Сборники тестовых вариантов обязательной итоговой аттестации. Планшет для листов формата «а-четыре» с закреплённым планом собрания школьного совета. Донельзя исписанные ежедневники прошедших лет.       Тетради. Куча. Куча черновиков: алгебра, черчение, история, биология, информатика… Куча чистовых черновиков: литература, химия, обществознание, физика, геометрия… Куча чистовиков по всем предметом. Куча тетрадей по правописанию.       Страницы мятые, поля изрисованные; в некоторых местах бумага, изорванная в клочья, склеена прозрачным скотчем. Синие линии строк и клеточек размазаны по листам кляксами, смоченные слезами или соплями.       Содержимое коробки действительно было для Анжелики очень личным и очень важным. Я знал это, потому что у меня дома была ровно такая же коробка, как, наверное, и у многих других людей: у мамы, у Хэви и, наверное, даже у отца. Только вот наши с Анжеликой картонные накопители отличались тем, что не вызывали в нас своим наполнением положительных эмоций. Может быть, поэтому она поспешила уйти — не хотела ковырять вот-вот зажившую ранку, срывать запёкшуюся корку.       На фотографиях родители Анжелики казались мне заботливыми, милыми и добрыми. Может быть, в самом деле они такими и являлись, и мне не стоило судить о людях по своему опыту. Я надеялся, что тоска, лёгшая на моё сердце тяжёлым грузом, обманывала меня.

***

      Снег за окном лениво падал крупными, тяжёлыми хлопьями. Они, проверяя стекло на прочность, разбивались об его поверхность и расползались белыми пятнами, оставляя после лишь влажные дорожки. Прежде, чем сорваться, холодные капли воды — бездыханные тела бывших снежинок — ловили блики мягкого, размытого света комнаты. Гирлянды тянулись вдоль стен и полок, их огоньки цеплялись за листву и края плакатов. Цветная лампа медленно вращала по потолку и стенам редкие звёзды. Они лениво переползали с одного угла на другой, иногда задевая наши руки и лица, поднимались выше, скользя по розовым подушкам, по стопкам книг, по фигуркам.       Мы сидели поперёк кровати, свесив ноги вниз, и одеяло под нами собиралось гармошкой. Анжелика удерживала мою ладонь, неторопливо и аккуратно проводя кисточкой по ногтю. Я следил за тем, чтобы не шевельнуться, и чувствовал, как тепло её пальцев переходит на мою собственную кожу. На втором слое запах лака, прежде ненавязчивый, стал плотнее, будто повис в воздухе, не желая растворяться.

«— И давно тебе семнадцать?

— Уже да».

      «Сумерки». Ну и кринжовое же, всё-таки, дерьмо! За все мои почти восемнадцать лет мне ни разу прежде так и не довелось посмотреть фильм; я, разве что, много о нём слышал и периодически натыкался на всевозможные пародии и переозвучки данного «киношедевра». Однако, надо признать, снято было так плохо, что даже хорошо!       Анжелика, чуть не задев локтем шипящую бутылку «Спрайта», резко развернулась к прикроватной тумбочке, стащила оттуда кусок пиццы и, затолкав его в рот как попало, оттряхнула руки над картонной коробкой. Она открыла банку прозрачного лака и поманила меня указательным пальцем. Я послушно подставил ей левую руку с высохшим чёрным покрытием. — Вот тебе кто больше нравится: Эдвард или Джейкоб? — лёгкое касание кисточки отдавало холодком где-то под ногтевой пластиной. Анжелика изредка переводила взгляд на экран планшета, что я удерживал между своих колен. — Да они оба какие-то странные, знаешь, — ответил я, поморщившись, — Один сначала чуть ли на блюёт, когда её видит, потом какие-то эмоциональные качели устраивает, — вдумчиво продолжил я, разглядывая парня в кадре как можно внимательнее, как будто я был экспертом в области психологии. — У него ещё, наверное, писюнярик-то спустя столько лет усох! И вообще, разве у вампиров может стоять член? — отчего-то мой рассказ был крайне эмоциональным, — И фамилия у него какая-то тупая… Эдвард Каллен, — с губ слетел глуповатый смешок, — Эдвард Калло. — Вот смотришь на тебя, вроде, и ведь даже не подумаешь, что такой приличный свиду парень только о членах и фекалиях думает, — сказала Анжелика, покачав головой, — Ну ладно, с Эдвардом всё понятно. Джейкоб-то тебе чем не угодил?! — А он в собаку превращается, — подруга, повертев мою левую руку со всех сторон, отбросила её в сторону, как ненужную теперь безделушку, и взялась за правую. Освободившейся рукой я потянулся к «Спрайту». — И всё?! — Всё, — возмущённо подтвердил я, нахмурив брови, — Первый раз же смотрю, так откуда мне знать, какой там Джейкоб человек, а если быть вернее — он вообще собака так-то! — сделав глоток газировки, я продолжил, — Эмметт вот забавный парень, вроде. — Типаж твой, типа? — усмехнулась Анжелика, широкой полоской нанося лак на большой палец.       Я чуть не поперхнулся газировкой.       Честно говоря, я никогда не задумывался о том, существовал ли какой-то определённый ряд факторов, который автоматически делал человека в моих глазах привлекательным. Мне всегда казалось, что главное — взаимопонимание, взаимоуважение и чувственная сторона вопроса. Однако, как бы кто ни отрицал, внешний вид играл не маловажную роль, и это ничто иное, как абсолютная правда. Я не знал, есть ли в моих предпочтениях типаж. Как минимум, я не мог этого знать просто потому, что за всю мою недолгую жизнь я испытывал что ни на есть самое настоящее романтическое чувство только лишь раз. До девятого класса у меня не возникало никаких любовных интересов! Как максимум, мне попросту не с чем было сравнивать, да и не хотелось.       Можно ли было считать, что мой типаж — Хэви?       Выразительные, острые черты лица. Притягательные, почти гипнотические глаза. Манящие, немного пухлые губы. Соблазнительная шея. Сильные, властные руки с выпирающими венами. Широкая спина. Сексуальное тело, особенно нижняя часть.

«Хоа хоа хоа хоа ха-а-а», — пропело в моей голове, когда в своих фантазиях я как раз добрался до той самой нижней части».

      Было бы здорово, окажись я вампиром. Что может быть лучше, чем вечная молодость, возможность поедать раздражающих личностей и отсутствие необходимости во сне? Я бы превратил в себе подобного и Хэви тоже: жили бы где-нибудь в дремучем лесу в своём особняке, носились бы по скалам и сосали кровь у всяких там лесников… Из всего этого списка, к сожалению, доступен для нас был только последний пункт, если не учитывать, что сосали мы не у лесников и не кровь. — Что насчёт тебя? Эдвард или Джейкоб? — я надеялся, что перевёл тему неподозрительно, но лицо всё равно отвернул. Стило учесть, что гореть от смущения могли не только щёки, но и уши тоже. Впрочем, это осталось незамеченным. — Элис, — бросила подруга и ловко отправила в рот очередной кусок пиццы, — Она классная.       И вдруг меня осенило. Анжелика, как и я, ни разу так и не произнесла имя своей бывшей девушки. Боялась ли она, что я могу знать её прошлую привязанность? Или всё было куда проще — после расставания детали перестали иметь значение, стёрлись, как ненужные заметки на полях учебников? Как бы там ни было, это умолчание зацепилось во мне и оставило после себя мутное, неясное ощущение растерянности, неполноценности.       Я не собирался расспрашивать об этом. Разве могу я требовать правды, когда сам недоговариваю на каждом шагу? Вот и поделом мне!       Почти весь фильм мои мысли упрямо возвращались к прошлым отношениям подруги. Они крутились где-то на периферии сознания, накладываясь друг на друга. Бывшая девушка Анжелики — таинственная знакомая «незнакомка» — могла быть рядом всё это время: в коридорах школы, за соседней партой, в случайных разговорах, на улицах города… А могла не существовать вовсе в том виде, в каком я её себе выстраивал. Версии множились, пересекались, обрывались, не находя опоры. Этот бесформенный поток предположений оборвался лишь тогда, когда на экране появились титры.       Я обернулся, собираясь высказать своё очень «важное» о фильме, и тут же осёкся. Анжелика спала: брови были сведены, губы чуть поджаты. Сны, судя по всему, у неё сегодня были не из приятных. На секунду в голове мелькнула мысль о том, чтобы разбудить подругу, но её заменила другая, более правильная. Друг я, в конце концов, или нет?!       Я действовал медленно, почти покадрово: осторожно развернулся к ней спиной, достал телефон, включил камеру. Экран вспыхнул слишком ярко, и я на мгновение замер, прислушиваясь, не пошевелится ли она… Не пошевелилась. Я сделал несколько снимков, один за другим, и, не вглядываясь, отправил их в наш личный чат. Пусть у неё останется хоть что-то от этого вечера, кроме смутного ощущения по пробуждении, что он вообще был. — Анжи, я пошёл домой, — одевшись и собравшись, я сел на край кровати и несильно потряс подругу за плечо, говоря вполголоса, — Закрой за мной дверь.       Её веки задрожали, ресницы слегка колыхнулись, морщина на лбу расправилась — на лице снова поселились привычная лёгкость и мирная отрешённость. Анжелика, покряхтев, сползла с кровати, и мы медленно направились к входной двери. Её шаги были тихими, почти бесшумными, и напоминали мне о том, как по дому передвигался отец. — Передавай Хэви «привет», — она слегка подняла подбородок, и я наклонился. Объятие получилось лёгким, почти неощутимым, — До завтра! Напиши, когда вернёшься домой. — отстранившись, Анжелика едва улыбнулась мне сонными глазами.       Я сделал шаг в холодный февральский вечер. Снег валил крупными хлопьями и блестел под фонарями так, словно его посыпали стеклянной пылью. Я шёл медленно, позволяя подошвам утопать в рыхлом слое; слушал глухой, успокаивающий хруст, возникающий исключительно зимой и исключительно в потёмках. Свет фонарей резал темноту узкими жёлтыми островками. В пятнах снег казался почти тёплым, мягким, но за их пределами сразу темнел, становился чуждым. Где-то неподалёку тянуло дымом: или жгли костёр, или топили печь, или просто сжигали мусор. Запах был густым, неровным, с примесью сырости и чего-то старого, далёкого. Я втянул воздух полной грудью. Горелый, щекочущий мороз порезал ноздри, прошёлся по горлу, обжёг лёгкие и осел на альвеолах.       Я остановился на секунду под фонарём и задрал голову вверх. Снег налипал на капюшон, редкие хлопья таяли меж ресниц. Небо светилось мутным оранжевым оттенком от огней города, а снег падал так густо, будто хотел заполнить собой всё, что ещё не успели загрести себе небоскрёбы и заводы. — Ну привет, — раздался голос Хэви в левом ухе. Он выдернул наушник и бросил его в карман своей куртки. — Ты..? — удивился я, разглядывая брата так, будто видел впервые, — Ты чего тут делаешь? — я потянулся его обнять, но он, фыркнув, отвернулся. — По «Дубльгису» посмотрел, пошёл тебя встречать, — Хэви побрёл вперёд по улице, полагая, что я без каких-либо указаний последую за ним, — Нечего, во-первых, по потёмкам шароёбиться, а, во-вторых… — испустив облачко пара в студёный воздух, Хэви вдруг замолчал, так и не договорив. — В чём дело? — взволнованно выпалил я, догнав его. Мои пальцы вцепились в ткань куртки, и я потянул на себя за рукав, призывая брата остановиться. — Ты какой-то… Сердитый. — А сам как думаешь? — пробубнил он в ответ. По интонации голоса я отчётливо слышал, что Хэви был крайне зол, но хорошо себя сдерживал. — Ты целый день мне не отвечаешь: ни на звонки, ни на сообщения. Ушёл, и всё — не поминайте лихом. — он дёрнул плечом, сбросив мою руку, и продолжил движение по направлению к дому, — И чем же таким интересным вы там занимались, а?       Я осёкся, замерев на месте. Да, я действительно забыл ответить. Более того, я ещё и уведомления выключил, чтобы наверняка не попасть в неловкую ситуацию снова! Мои действия не были нацелены на то, чтобы задеть Хэви, и теперь мне было стыдно и страшно. Бесспорно, я был виноват! Он злился на меня, и это было абсолютно справедливо. — Мне надо тебе кое-что рассказать, — начал я крайне серьёзно, что было фатальной ошибкой.       Хэви замер, остановившись за границей света фонаря. — Ты что… — голос его дрогнул, — Ты мне… С ней… Вот так вот..?       Я сначала не понял. Стоял, смотрел на его силуэт, как будто примёрзший к мраку, и искал подсказки в тоне, которым он говорил. Немного погодя осознание всё-таки посетило мою голову. — Господи, Хэв, нет! — меня самого передёрнуло, когда я на долю секунды представил, что у нас с Анжеликой могла бы быть какая-то иная связь помимо дружеской, — Ты как о таком вообще мог подумать? Ты в своём уме?! — я подлетел к нему, обошёл из-за спины и с возмущением заглянул в его перепуганное лицо. — А почему тогда вы всё время трётесь где-то рядом друг с другом? — с искренним непониманием в глазах затараторил Хэви, — Почему ты мне не отвечал? И почему ты тогда её впустил в наш дом вот так просто? — он, покрутившись на месте, пнул кучку снега под собой. Его нога замахнулась так, будто он вкладывал в удар все силы, но, приблизившись к невинному сугробику, ботинок всё-таки замедлил движение, и небольшая белая горка лишилась лишь верхушки, оставшись почти полностью сохранной, — Ты всё время её хвалишь, говоришь, что она вся из себя классная. Когда я ищу тебя на переменах, то всегда нахожу рядом с ней. — Дурик, — тихий смешок сорвался с моих губ, больше похожий на сигнал отчаяния. Я сделал шаг в сторону брата, прислонился головой к его груди и обвил руками, заключив в объятия, — Она мой друг. Не то, чтобы просто друг, а самый первый настоящий друг. Если я её хвалю и говорю, какая она классная, то это значит только то, что я её хвалю и считаю классной; это не значит, что ты прекращаешь рядом с ней быть для меня классным, — Хэви, хмыкнув, обнял меня в ответ — неуверенно, обиженно, но обнял, — Я всё расскажу, как было, по пути домой.       Мы побрели по улицам частного сектора. Не все успели или захотели расстаться с новым годом, и на некоторых домах всё ещё висели гирлянды, забытые или намеренно оставленные. Они мерцали неровно, иногда мигая слишком ярко, иногда почти гаснув, напоминая слабый пульс под кожей. Цветные огоньки отражались в снегу, дробились на крошечные искры и терялись между сугробами и следами.       Доски оград и перекошенные калитки с застывшими следами чужих ладоней потемнели от холода. Крыши домов, словно Атланты, держали на себе слой снега, приглаженный ветром до матовой ровности. Вдалеке, за линией домов, поднимались панельки. В кромешной тьме их освещал лишь тонкий и бледный полумесяц, заплывший прозрачными сизыми облаками. Они медленно тянулись по небу и приглушали сияние спутника, делая его свет рассеянным.       Я говорил, оставляя позади себя дорожку следов из пара. Хэви внимательно слушал, глядя себе под ноги. Он не перебивал меня, изредка задавал вопросы и утвердительно кивал, если находил мои слова справедливыми. Я рассказал всё, начиная от первого января, заканчивая сегодняшней коробкой. Но единственной деталью, которую в своё повествование я вклинивать не стал, была ориентация Анжелики. Мне показалось, что, если она захочет, то сама расскажет об этом Хэви в будущем, а до тех пор я не имею ни малейшего права кому-либо распространяться о её секрете, даже если подруга не уточняла, секрет ли это вообще.

***

— О, я же говорила! — мама, развалившись на стуле, хлопнула себя по коленке и указала на меня, застывшего в коридоре, — Никогда не опаздывает! Вот ему сказали к восьми быть дома — он к восьми дома. Самостоятельный парень, ёбана-отхлёбана. — Что с экзаменами, Ди? — сухо спросил отец, не повернув на меня головы, но даже я всё равно видел его широкую, неестественную улыбку. Он методично нарезал картошку, стуча ножом по доске в статичном ритме, что звучало так, будто на самом деле звук был шифром, — Как проходит подготовка? — Всё нормально, — бросил я и поспешил удалиться в свою комнату вслед за Хэви, незаметно улизнувшего как и из дома, когда он пошёл встречать меня, так и в дом, когда мы вернулись. В тот же момент, когда я сделал один единственный шаг в сторону лестницы, отец развернулся ко мне и вцепился взглядом. — Присядь, — он, окунув нарезанный картофель в контейнер с холодной водой, отложил нож и доску в сторону, помыл руки и присел за стол напротив меня, рядом с мамой.

«Проклятая кухня. Да что с ней, блять, не так?! Если что-то происходит, то это всегда, сука, кухня!» — прошипел про себя я, проследовав к столу. Со скрипом отодвинув стул, я опустился на сидение и сложил руки в замок.

      Мама глубоко вздохнула и провела ладонью по лицу, закатив глаза. Она, кажется, знала, какой предстоял разговор, потому что в ожидании сложила руки на груди и сосредоточенно принялась сверлить взглядом столешницу. Это настораживало. За последние года сложилось так, что кредит доверия ко мне вырос, отчего мама на корню пресекала все отцовские беседы на темы, которые для меня были не то, чтобы очевидны, а, скорее, уже вшиты в мозг руками творца, коим как раз-таки и выступал отец.       Сейчас же кухня сдерживала паузу в ожидании чего-то неминуемого. И я знал.       Я знал, о чём зайдёт речь. В моей голове этот разговор случился уже сотни, если не тысячи раз. В моей голове этот разговор завершился всеми возможными концовками, которые только можно было предположить. В моей голове этот разговор давно был закончен, но то — лишь в моей голове. Я знал, что должен был сказать. Я знал, что родители ожидали от меня конкретного ответа. Я знал, что не мог поступить иначе.       Но Анжелика сказала:

«Правда не разрушает отношения сама по себе — она лишь проверяет, были ли они способны выдержать реальность».

— Факультет клинической психологии.       Слова вонзились в слуховые проходы сидящих напротив родителей, как нож на столешницу. Я дал ответ ровно, без пауз, без волнения, как будто называл маршрут автобуса или цену хлеба, а не выбор, влияющий на обстановку в доме на ближайшие пару лет.       Отец улыбался. Формально всё оставалось на месте: уголки губ были приподняты, щёки чуть собраны, взгляд направлен на меня. Но я видел.       Улыбка больше не поднималась изнутри, не доходила до глаз. Кожа вокруг них словно натянулась, как тонкая плёнка, а радужки потускнели, потеряли ту расслабленную расфокусировку, с которой он обычно смотрел на мир. Его нижняя челюсть чуть сдвинулась вперёд, почти незаметно. Так он делал всегда, когда внутри что-то резко упиралось в «нет», но наружу ещё нужно было выпустить «давай поговорим».       Он моргнул медленно, дольше обычного. Улыбка осталась, но стала плоской, как наклейка, приклеенная поверх чужого лица. Пальцы на столе, которыми он обычно отстукивал, перестали двигаться, застыли в моменте. Даже дыхание изменилось: вдох стал короче, выдох — осторожнее.       Мама отреагировала сразу. Её лицо не умело притворяться. Она резко подняла брови, и рот приоткрылся, будто она хотела что-то сказать, но слова застряли на полпути. В её взгляде не было злости — только тревога, быстрая и узнаваемая. Она посмотрела на отца, потом на меня, и снова на отца. Мама потерялась в секундах, отчитываемых до реакции, и спешно, надеясь не опоздать до точки невозврата, натянула улыбку. Именно натянула — я видел, как она усилием мышц заставила уголки губ приподняться, как будто улыбка могла сыграть роль амортизатора. Вышло странно, неестественно широко и слишком пусто. В ней было больше старания, чем радости. — Ну… — начала она и замолчала, словно прикусив язык, — это же… интересно, да? Будешь нам всем мозги вправлять!       Она говорила осторожно, подбирая слова так, будто ходила по краю пропасти. Её плечи чуть приподнялись, ладони непроизвольно легли на край стола. Она уже знала. Знала, что отцу это не понравится. Знала, что разговор свернёт не туда. И знала, что её привычная роль — сгладить, смягчить, выиграть хотя бы пару минут до первого удара. — Занятный выбор, — отец всё ещё улыбался. Он даже кивнул, медленно, почти одобрительно. — Однако, Ди, осведомлён ли ты в том, на сегодняшний день специалистов в данной области значительно больше, чем организаций, готовых предложить рабочее место и достойную оплату труда? — На сегодняшний день процветает частная практика, — я унимал дрожь, сводящую судорогой пальцы, унимал панику, подступающую к гортани, унимал страх, застрявший в голосовых связках. — Предложения равнозначны спросу.       Мама, шумно втянув воздух в ноздри, приготовилась возразить, но была перебита. — Частные организации востребованы в опытных специалистах. Немногие рискнут принять на работу человека, едва выпустившегося из университета. — отец, не моргая, взглядом давил на меня, на мою решительность. Он въедался мне под кожу своими бездонными зрачками, копошился во внутренностях, проникал в мозг. — Даже если твою кандидатуру будут готовы рассмотреть, важно учитывать, что твоей заработной платы, как сотрудника без стажа, с трудом будет хватать для того, чтобы жить, ни в чём себе не отказывая. — А кто живёт, ни в чём себе не отказывая? — всё во мне кричало сдаться, убежать, принять участь, не противиться. Но я сам отрезал себе пути отступления, на репите прокручивая слова, услышанные сегодня по совершенно случайному стечению обстоятельств, но так вовремя и так к месту, — Разве ты или мама сразу стали получать высокую оплату труда? Или, может быть, есть какая-то профессия, где на самом старте можно начать получать хорошую, большую зарплату? — Есть, поэтому мы настаиваем на том, чтобы ты пересмотрел своё решение. Ты имеешь хорошие отметки по всем предметам, поэтому, вероятно, сможешь поступить практически в любой ВУЗ, если захочешь. Мы ожидаем, что ты примешь правильное решение.       Мама успела только выдавить полузвук из своего рта, когда отец взял её за руку, посмотрев, пусть и с улыбкой, укоризненно. Она задержалась на мне сожалеющим взглядом всего на пару секунд, после чего всё-таки отстранилась от разговора, поникнув.       Судя по всему, до того, как мы все собрались на кухне, родители уже обсуждали это вдвоём и пришли к каким-то выводам, с которыми мама не могла ни поспорить, ни согласиться.       Воздух в лёгких, сжатый от напряжения, давил на грудь изнутри, ломая рёбра, разрывая плевру. Я сдерживал его, не позволяя выбраться наружу, и почти задыхался от волнения панического страха говорить. Голова, словно налитая свинцом, отказывалась думать, искать верные слова, просчитывать риски. Меня трясло, и я надеялся, что для четырёх глаз напротив это не было заметным. — Нет, — твёрдо отрезал я. — «Правильное решение» — это какое? Это то, которое устроило бы тебя? — Это то, которое устроило бы тебе безбедственную жизнь в будущем, — уточнил отец. Улыбка его спадала всё больше и больше с каждым сказанным словом, — То, которое не вынудит тебя побираться на низкооплачиваемой, грязной работе: грузчиком, продавцом, оператором, официантом, — помрачнев лицом, он заключил, — Правильное решение — это то, где ты станешь кем-то, а не просуществуешь от зарплаты до зарплаты. — А что, теперь грузчики, продавцы, уборщики — не люди? — я рассмеялся. Страх, которым я был наполнен раньше с головы до пят, утекал, приобретая совсем иную, раннее мне неизвестную форму, — Хорошо! Дядя Чес теперь, исходя из твоей логики, тоже не человек и никем не стал? — Это его магазин, Ди, — с ноткой нетерпения в голосе отозвался отец, — Это его бизнес. Он не бедствует. Чтобы открыть своё дело, нужны деньги, а для этого нужно работать, — длинные, костлявые пальцы подцепили оправу очков и со стуком опустили, если не бросили, их на стол, — Работать нужно официально, на месте с достойной оплатой труда, по востребованной профессии. — Да насрать мне на эти востребованные профессии! — прикрикнул я, уронив кулаки на стол, — Я не буду заниматься тем, что не в моих интересах, и тратить время на то, что не приносит мне никакого удовольствия! Нахрена мне эти чёртовы бумажки, если я буду ходить остаток своей жизни в одно и то же место, которое буду ненавидеть?! — стул, с которого я соскочил в порыве негодования, с грохотом свалился на пол, отскочив от него пару раз, — Да я лучше никем не стану и буду побираться, чем по твоей воле останусь сидеть в горах бумажек здоровый, сытый, одетый, но без какого-либо интереса к жизни.       Люстра качнулась. По потолку прошёлся топот, перешедший спустя мгновение на лестницу. Быстрые шаги метнулись из коридора на кухню. Хэви возник в дверном проёме, посмотрел сначала на маму, сосредоточенно смотревшую в пол, потом на отца, лицо которого исказилось в крайней степени недовольства, потом на меня, тяжело дышащего над столом в порыве гнева. — Вы чё..? — не веря собственным глазам тихо спросил он, оставаясь на месте. Он развёл руки по сторонам так, будто пытался балансировать. — Так ты хочешь поступить? — отец поднялся из-за стола вслед за мной. Он широко расставил руки и придвинулся ближе ко мне, вгрызаясь зрачками в моё лицо, — Поступить на бестолковую специальность, растратить весь потенциал, устроиться на низкооплачиваемую работу, бедствовать… — мама, больше не имея сил выдерживать нейтралитет, соскочила со стула и схватила отца за плечо, оттаскивая назад, но он продолжил, — Опозориться самому. Опозорить меня. — Я не твоё грёбанное продолжение, не проект, который надо довести до совершенства, и не инструмент для оправдания чужих надежд, — крикнул я. Хэви, следуя примеру мамы, по щелчку оказался позади меня и, приобняв, стал тянуть на себя. Он что-то бормотал мне на ухо, успокаивал, шутил, предлагал уйти на верх, просил остыть, но я не слушал. Теперь я слышал только себя, свои ожидания, свои желания, свои надежды. Я, одержимый самой чистой формой гнева, не мог и не хотел останавливаться. Долгие годы он копился во мне, я скрывал его, подавлял, игнорировал, своевольно выбирая оставаться рабом собственной свободы. Сейчас же, опьянённый её вкусом, мне хотелось большего. Мне хотелось владеть собой, владеть ей полностью. — Сначала ты поместил меня в эмоциональный вакуум, потом ты отрезал меня от социума, а сейчас диктуешь, как жить оставшуюся жизнь?! Да к чёрту тебя и всё это! Всё, что ты мне дал, и всё, что мне оставалось — грёбанная учёба; единственное место, где я мог добиться хоть какой-то предсказуемости и хоть какого-то контроля над своей жизнью! И ты не имеешь права лишать меня теперь и этого!       Отец замер не сразу. Секунду, может две, он стоял напротив меня с тем самым выражением лица, которое я видел всего несколько раз в жизни. Улыбка исчезла окончательно, будто её стёрли влажной тряпкой. Челюсть напряглась так, что по скулам пошли тени. Он выпрямился, медленно опустил руки, и в этом движении было больше угрозы, чем в любом крике. — Вот оно как, — произнёс он негромко, почти спокойно. И именно это было страшнее всего для меня всю мою жизнь. — Значит, всё, что я делал, всё, во что я вкладывался, для тебя — вакуум. Прекрасно. — он усмехнулся, коротко и сухо, без тени веселья. Мама вцепилась в рукав его закатанной рубашки сильнее, почти болезненно. Она качала головой, быстро, нервно, будто пыталась стереть сказанное, отменить последние секунды. — Хватит, — сказала она чётко, с нажимом, властно. — Пойдём.       Отец хотел что-то добавить. Я видел это по тому, как он набрал воздух, как снова дёрнулась нижняя губа. Но мама уже тянула его к выходу из кухни, прижимаясь плечом, будто физически заслоняя меня от продолжения. Она обернулась на пороге: на лице у неё была усталость такая глубокая, что я впервые подумал о том, насколько же сильно порой её недооценивал, считая рассеянной, инфантильной. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, извиниться, оправдаться. Но не сказала ничего. Отвернулась.       Дверь их спальни захлопнулась с тем характерным звуком, после которого в доме всегда становится слишком много пустоты. Стены, казалось, вздрогнули. — Ты… — начал было Хэви, аккуратно огладив меня по спине. Его ладони были мокрыми, напряжёнными и неуверенными, — В порядке? — вдруг, хлопнув себя по лбу, он плотно сжал губы и затараторил, — Ну, точнее, я знаю, что не в порядке, но, типа… Короче.       Я не ответил. В кухне всё ещё висело эхо хлопнувшей двери, оно будто осело на предметах тонким слоем пыли. Свет под потолком казался тусклым, словно вот-вот погаснет вовсе. Стол, стулья, кружка с недопитым чаем — всё стояло на своих местах, как если бы ничего не произошло. Воздух был тёплый, застоявшийся, пах едой вперемешку с чем-то кислым, похожим на обиду.       Хэви обнял меня. Сначала осторожно, как будто я мог рассыпаться от лишнего давления, а потом крепче, решительнее, прижимая к себе так, словно хотел удержать меня в этом моменте, не дать развалиться. Я уткнулся лбом ему в плечо и с трудом обнял его в ответ, боясь, что разрыдаюсь — здесь и сейчас. Его грудь поднималась и опускалась неровно, и я чувствовал, как он дрожит. Я дрожал тоже. Внутри меня что-то с хрустом оборвалось — не резко, а как перетянутая нить, которую слишком долго держали натянутой. То, что годами сидело во мне тяжёлым комком — страх, вина, вечное желание соответствовать — вдруг стало лишним. Я ощутил это почти физически, будто вырезал из себя ненужный орган и отбросил его в сторону, не глядя. Это было болезненно, но я знал, что это ощущение будет ясным и конечным.       Слёзы подступили быстро, горячо, и я стиснул зубы, заставляя себя дышать глубже — не сейчас. Я проглотил истерику, позволив ей осесть где-то внутри, оставить после себя только жжение и странную пустоту.       Хэви ничего не говорил. Он просто держал меня, ладонью медленно проводя по спине. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Кухня наконец перестала давить. Она всё ещё была той же самой проклятой, но уже не враждебной — просто пространством, где что-то закончилось.