расстрел.

— Кем бы ты хотел быть, Минхо? — спросил Тэен, замахиваясь деревянным мечом, — если бы не решился быть инквизитором. Минхо заблокировал удар своим мечом, отскакивая на несколько метров от брата. Их тренировки друг с другом проходили не так часто, как пару лет назад, когда младший еще не ходил в школу, а старший еще не был охотником на нечисть, но в свободное время, когда они не валились от усталости на кровать, выходили на задний двор. Когда Минхо и Тэен заканчивали, и с их тел пот катился ручьями, они были готовы выпить всю воду из колодца, а в жаркую погоду младший мог признаться, Черен, смотря на них, подготавливала похоронную речь. Минхо заблокировал очередной удар. — К чему такие вопросы? О профессии, как таковой, он не задумывался никогда: дедушка ведь с самого детства учит их своему быту — инквизиторскому, и потому было решено стать именно им, как брат и его друзья. Черен была одна в семье, кто настаивал на другом быте — судья или бейлиф, дедушка против не был, но и довольным — тоже, но продолжал ее тренировать. Минхо напал слева, и Тэен увернулся. — Ты никогда не говорил, кем хочешь быть. Подумал: хочу услышать тебя. Минхо фыркнул: кем он мог быть помимо охотника на нечисть, когда все детство провел с алебардами, стрелами и мечами. Ведь он даже в дождь шел на задний двор и размахивал деревянным мечом, развивая силу удара. — Не задумывался, — удар и кувырок в сторону. — Должно ведь тебя что-то привлекать. Все мышцы напряглись, когда меч Тэена в опасной близости прошелся по прессу. Оба не надевали на себя рубахи, потому что знали, что одежда промокнет и будет неприятно липнуть к телу, а то и вовсе — запачкается. — Единственное, что меня привлекает — это та девчушка с грудями из таверны, — усмехнулся Минхо. — Балахвость! — в ответ усмехнулся брат. — Куда, негодник? Когда он начал замахиваться с большей силой, чем обычно, Лино принялся со смехом отступать и, дойдя до веранды, уселся на пол и шуточно принял свое поражение. Тэен этого не принял — схватил младшего брата и повалил катиться по свежескошенной траве прямо до хилого забора. Когда они, оправившиеся от смеха и удара по забору, успокоились, Минхо начал: — На самом деле, — в ясно-голубом небе летали птицы. Лино они всегда казались самыми свободными в мире, — у меня вроде как есть увлечение. Оно мне очень нравится. — М? И что же это? В такие же черные как ночь глаза глядя, он ответил: — Кажется, мне нравится… Лино, хмуря брови, проснулся. Когда он встал с сундука, застеленного сеном, спина и затекшая рука заполнили тишину хрустом, а взгляд упал на окно. Вид через него падал прямо на огромные ворота, за которыми простирался необъятный темный лес. Глаза давно попривыкли к этой темноте, поэтому не составило труда без свечей дойти до умывальни. Там, в отражении воды, на него смотрело уставшее лицо. Минхо умывался не так часто, но когда он просыпался ночами, без воды было не обойтись. Сны с Хан Джисоном больше не тревожили его. Лино не видел его глаза на солнце, не видел густые волосы и родинки на белоснежной коже, а его мелодичное пение не ласкало слух. Сновидений не надо — есть теперь реальность, в которой Хан Джисон спит в его спальне, на его ложе, гуляет по деревне вместе с ним и разделяет секрет о сущности. Лино, когда перестал видеть сны о мальчике, облегчённо выдохнул, но мимолётное разочарование все равно проскользнуло в его выдохе. Просто перестань об этом думать. Отдав младшему свою комнату, Минхо теперь спал снизу, не смея ложиться в одну кровать с мальчиком. Джисон, когда Лино с охотниками ушли в лес, справлялся как мог — убирал по дому, справлял хозяйство, бывало даже помогал Сынмину в его быту — по его словам, тот справляется прекрасно. Сколь бы странно это ни звучало, сельчане на слово поверили им, приняли мальчика как своего и относились к нему как к собственному сыну. Это и впрямь было удивительно — должно быть, тому виной природное обаяние. Ведь у Джисона самая солнечная улыбка, такие чистые глаза и большая душа, способная дарить любовь и тепло. У Лино сердце каждый раз замирает при взгляде на ласковую улыбку, готовое тотчас упасть вниз в бесконечной буре. Он замирает, сглатывает ком в горле, а взгляд дрожит по всему лицу — губы, глаза, родинки, веснушки… он готов смотреть на него вечность. — Но знаете, меня так тянет к вам, что я не могу этому противиться! Улыбка сама по себе предстает перед глазами, будто Джисон вот, стоит перед ним и смотрит ласково, но впереди только ведро с водой, да мутное отражение. Уснуть снова не получится.

***

— Сегодня воскресный день, — коротко оповестил Лино, когда они с Джисоном шагали по деревне. Улицы жили своей жизнью, отовсюду доносились гулы, вдали — цокот копыт и звуки телег, а из таверн — свежеиспечённый хлеб, — должны посетить церковь, а уже потом пойти… искать тебе увлечние. Джисон не переставал смотреть в лицо Лино и легко улыбаться, и даже после упоминания церкви ни разу не скорчился. — Хорошо! — ответил он, а Минхо нахмурил брови. — Разве ты не боишься церкви? — А? — недоумение отразилось на его лице приподнятыми бровями и широко раскрытыми глазами. — С чего вы взяли? Лино чертыхнулся, но внешне остался спокоен: он ничего не может знать достоверно. — Это ведь не так. Мы же вовсе не боимся крестов и церкви. Наоборот, моя семья была верующей. На мальчике даже туника Сынмина смотрелась великовато: может, от ширины плеч. — Вы верили в бога? — получилось более, чем удивлённо, но Минхо вовсе не удивился. — Да. Странно, что люди решили, что мы сторонимся бога и церкви. Минхо осмотрелся. Опасно о таком говорить на улице, где полно крестьян. В церкви, перед иконой Божией при зажженной свече, Минхо помолился, поблагодарив господа. Лино вовсе не понимал всего этого. Все на деревне, да и дедушка, наказывали благодарить всевышнего за все, что происходит в жизни, научивали его молитвам и библии, но сам Лино не видел в этом смысла. В его жизни не происходит ничего хорошего. Джисон сделал все в точности, что и мужчина, делая все осторожно и аккуратно, будто делает это впервые. — Благодарю, Господь, — начал мальчик, не поднимая головы, но вскоре смотрел точно на икону, — благодарю, ты послал мне награду. Благодарю, что дал волю познакомиться с Минхо-хеном. Джисон выглядел и впрямь благодарно, когда оставлял свечу, кланялся последний раз и подходил к Лино с улыбкой на лице. — Я поблагодарил бога за то, — он смущённо закусил губу, но продолжил, — что я встретился с вами. А вы? Минхо сглотнул — он поблагодарил бога ни за что. — За все, — сухо ответил он, — ступаем. Джисон, если до этого лишь помогал Сынмину, за сегодня распробовал всякий быт: земледелие, скотоводство, рукоделие, но ничто не могло его так увлечь. На крайний, совсем на крайний случай был Сынмин и его врачевательство, но сейчас Хан пробует разное. Как-то на руку попались тренировки инквизитора, они зашли в просторный дом после того, как посетили таверну. — Чонин? — осторожно начал Лино. Джисон остался позади. Из соседней комнаты доносился шум. — Чонин! Вскоре шум стих, и открылась дверь, открывая взор на вспотевшего парня. Рыжие волосы падали на лоб и виски, прилипая к коже, сам парень устало дышал, а вся его одежда промокла и липла к телу. Лисьи глаза смотрели на пришедших. — Лино? — улыбка растянулась по лицу, и стало видно чуть неровные зубы. — Ты, должно быть, Джисон? Проходите. Чонин принял их гостеприимно, как и всегда, предоставил им воду и хлеб и усадил на скамью. Там они и стали говорить. — Меня зовут Чонин, но зови меня Айен, — он уселся напротив них и поправил свою рубаху, — я работаю учителем в инквизиторской школе. Глаза Джисона загорелись пуще прежнего, когда он услышал слово «учитель». — Чонин, — позвал Минхо, — извини за наглость, но, прошу, покажи Джисону свой быт. Всего ненадолго, если ему не понравится — мы уйдем. Чонин ласково, по-наставнически улыбнулся. — Конечно. Они прошли в другую комнату, более просторную; наверное, это была комната для тренировок. Лино отошёл к стене, позволяя Джисону и Чонину встать друг напротив друга. Чонин был не самым высоким, его рост едва достигал ста семидесяти пяти, а рядом с Чаном — его мужчиной, он и подавно выглядел маленьким, но Джисон даже с ним умудрился быть крохотным. Минхо сглотнул, глядя на них: Джисон задирал голову, смотря на Айена, адамово яблоко дергалось под кожей. Чонин же, чуть наклоняя голову, ласково улыбался, отчего глаза щурились ещё больше. — Сколько тебе лет? — спросил он. Джисон ответил, что пятнадцать. Лгунишка, подумал Лино. — Отлично. Тогда давай я расскажу тебе о работе учителя. Чонин отличный тренер, даже, Лино мог бы сказать, лучше Бан Чана. Мужчина думает, что, не будь Ян чересчур мягкотелым и нежным, питающим жалость ко всему живому, смог бы стать отличным инквизитором. Он любит детей, любит учить, общаться, передавать свои знания, он готов, если потребуется, защищать, но не нападать. Ему будет жаль всех — вампиров, оборотней и ведьм, утопленников, сирен, абсолютно всех, отчего даже не по себе становится не только Минхо, но и всем им, — Чану, что готов ради него горы свернуть, и Хенджину, и Сынмину, и даже Феликсу с Чанбином. — И запомни: никогда не ругать учеников и не повышать на них голос, тогда они уж и совсем станут бояться сделать хоть что-нибудь. Лино вывел из мыслей наставнический голос Чонина. Он выгнул бровь и подал голос: — Не бить? Чонин с Джисоном обратили свое внимание на него. — Н-ну, да… ни в коем случае, Лино, — более неуверенно ответил ему младший, — нужно будет просто объяснить, что ученик сделал не так. Лино смотрел непонимающе. Чонин нахмурил брови. — Но меня били. Ян сглотнул. Он все ещё помнит, насколько строгим, даже чересчур, был дедушка Лино, готовый не то что повысить голос, ударить своих бедных внуков, и все они невольно вздрагивали и замирали в присутствии этого деда. Хотя, честно признать, то, как тот гонял Черен, Лино и Хенджина, было даже комично. — Ну, Джисон, ты понял, что ругать и бить нельзя, — неловко улыбнулся он. Чонин был родом не отсюда, да и вообще неизвестно, откуда он был — пришел сюда, будучи двенадцатилетним мальчишкой. Все лицо его было в копоти и грязи, а одежда, отличная от здешней, порвана тут и там. На нем не было коротких штанишек или длинной рубахи, не прикрывающей плечи, одежды были диковинными, которых в деревне не видел ещё никто: благородная, вымазавшаяся в грязи синяя, сужающаяся к концу ткань закрывала все тело, не считая тех частей, что были порваны, свободные рукава болтались в воздухе, прикрыв ладони, перевязанная на талии большим поясом одежда не прикрывала разве что шею. Он босыми ногами дошел до деревни, на последнем издыхании, тут же валясь на землю, увидев людей. Те отнесли его в лазарет, вылечили, вымыли, а, когда тот очнулся, напоили. Сынмин вечно матери своей помочь хотел, та ухаживала за мальчишкой, как врачеватель, и сын ее бегал за ней хвостиком, норовя помочь под предлогом стать будущим первым лекарем на деревне. Женщина тяжко вздыхала и наказывала Сынмину приносить таз с водой и тряпки, что тот исполнял с радостью. Как раз таки Сынмин и стал первым другом мальчишки. Оказалось, тот не помнил ничего, что было с ним до этого — ни того, откуда он родом, ни того, что с ним случилось, даже имени своего не помнил. Помнил лишь одно слово, которое никак к нему связи не имело — юката, одежда, что была на нем. Тогда и дали ему имя — Ян Чонин, мальчишка в юкате. Он остался жить в этой деревне, и учили его только доброте — наверное, оттого он и стал таким мягкотелым и нежным, готовым всякий раз защищать, нежели нападать, и всю свою силу он и впрямь направляет на защиту. Для начала он познакомился с Хенджином — чересчур активным мальчиком, что все не переставал добиваться дружбы Сынмина, что только презрительно-смущенно фыркал на его попытки дружбы. Хотя навряд ли дружбы — он срывал цветы для него, приходил к нему каждый день даже тогда, когда у него были тренировки, и всякий раз старался помогать по хозяйству. Ким закатывал глаза, но Хвана не отталкивал, жалел. И только тогда, когда они вдвоем ушли гулять и не вернулись к ночи, Сынмин полностью доверил ему свою любовь.

***

— Минхо-хен! Лино остановился, услышав, как его окликнули, и обернулся. Джисон аккуратно прикрыл дверь дома и побежал к мужчине. — Джисон? — тот поравнялся с Лино и, задернув голову, смотрел на него. Его адамово яблоко дергалось под кожей. — Ты разве не должен был остаться? — Я… — Джисон прикусил губу, но сказал: — я не захотел. Лино промычал. — Значит, связать свою жизнь с наставничеством ты не желаешь? — спросил он, продолжая идти дальше, сунув руки в карманы штанов. Джисон последовал за ним. — Ну, знаете… — зажатым и тихим голосом начал он, будто собираясь поведать самые потаённые секреты душ, — мне не по душе связывать себя хоть с каким бы то ни было насилием. Я хочу быть далёким от этого. Мне по душе было бы врачевательство, хочу излечивать тела, и, быть может, души. Джисон лучезарно улыбнулся, а у Лино дрогнуло сердце. излечи мою душу… В Джисоне не было и капли жестокости или насилия, даже несмотря на его природу и сущность. Если Чонин лишь держал своего зверя под замком, сдерживал его, не давал ему выйти, даже когда тот скребся, рычал и скулил, выпускал его только в необходимые моменты, тогда, когда без него было никуда, то у Джисона этого зверя не было и подавно. Тот был чист, он отпускал своего зверя, и тот растворялся в воздухе, без капли желания вредить. В отличие от Минхо, что со своим зверем жил сплоченно. — Можем передохнуть в таверне и пойти к Сынмину, — ответил наконец Лино, кладя ладонь на чужую голову, — не думаю, что Сынмин будет против тебя. Конечно, Сынмин будет против Лино. — Хорошо! — воодушевленно сказал Хан. Не успели они дойти до таверны, как послышалась ругань. Лино тут же повернулся в сторону шума. Мужчина неприятной наружности бросил на землю девочку, продолжая ругаться и кричать на попытки отбиться. У девочки слезы на глазах и сбитое дыхание, синяки повсюду на лице, а клочки темных волос валялись на земле. Она пыталась дать отпор, но мужчина все замахивался. — Что там происходит? — подал голос Джисон. Лино со злостью нахмурил брови, он сорвался с места и быстрым, уверенным шагом направился к ним. Не успел — когда мужчина замахнулся в очередной раз, его руку перехватила более сильная и могущественная, сжала сильно настолько, что мужчина вскрикнул. В такие моменты Чонин казался большим, крупным и грозным, он выпускал таки часть зверя наружу, его лицо было устрашающе спокойным, но крупица злости все равно проскальзывала — в чуть нахмуренных бровях, сжатых зубах и подергивающихся ушах. Ян Чонин был готов пустить всю свою немалую силу в защиту. В какой-то момент, когда мужчина попытался вырвать руку, Чонин с хладнокровным выражением лица сжал руку настолько, что послышался хруст. Мужчина закричал и обмяк, пораженно смотря в небо. Тишина вокруг оглушала. — Восхитительно… — произнес Джисон, задерживая дыхание. Лино даже и не заметил, что Хан успел встать рядом с ним. Ветер трепал его темные волосы. — Он защитил ее… — с придыханием закончил.

***

— Ирод, — выругался Хенджин, отпивая из кружки ромашковый чай. — Соглашусь с ним, — фыркнул Сынмин, продолжив убирать кухню. Лино молча продолжил пить чай. — Да чтоб у него!.. — начал было Хван, но не успел договорить и его ударили по голове деревянной ложкой, — ащ! Минни, ну… — Просто замолчи, — прошипел Сынмин, — Джисони, пей чай. Джисон мягко улыбнулся и кивнул, держа кружку в обеих ладонях. — Просто взять и наброситься на ребенка. Хенджин, пусть и выглядел грубым и плюющим на общественные нормы (так оно и было), все равно был очень добрым, это Лино знал не понаслышке. Душа всегда была доброй и светлой, а сам Хван был верен себе, своим друзьям и деревне, он был самым настоящим мужчиной, готовым на все ради блага близких. И детей он любил, возможно, поэтому он проникся почти родительской симпатией к Джисону, чей рост едва составлял метр шестьдесят. — А сколько ей было на вид? — вопросил Сынмин, расплетая хвост Хвана и массируя его кожу головы, проводя пальцами меж его длинных волос. Хенджин, откинув голову, блаженно простонал. — Одиннадцать, — ответил Лино. — Одиннадцать?! Вот о́блом! — вскрикнул на эмоциях Хенджин и зашипел, когда Сынмин сжал его волосы. — И впрямь ирод. — Но Айен-хен спас ее! — радостно возник наконец Джисон. — Да, это очень хорошо. Счастлив, что он готов пустить свою силу на защиту. — Да, — по-доброму улыбнулся Хан, прищурив глаза, — и душа у него такая светлая. И у вас тоже… у всех. Сынмин ласково улыбнулся ему. — А ещё, Минни, — начал Минхо, привлекая внимание. На прозвище, данное Хенджином и Минхо ещё с самого детства, он не обращает уже внимания, — Джисон хотел бы работать с тобой, пока меня не будет. Не против? — Чтобы Джисони был моим учеником? — уточнил Ким. — Не против, конечно. Только когда? — Со следующей нашей вылазки. — Отлично, — легко согласился он, — будешь не против, Джисони? — Сынмин обратил внимание на мальчика. Тот внимательно их слушал. — Мне только в радость, — улыбнулся, и ямочки показались на пухлых щеках. — Ох, и почему ты такой милый, — взвыл Хенджин, которому все ещё продолжали массировать голову. Джисон смущённо улыбнулся. — Сынмин-хен, а как вы познакомились с Хенджин-хеном? — Хан склонил голову к плечу. — Кажется, вы очень любите друг друга. Ким добро ухмыльнулся и даже с какой-то нежностью пригладил волосы своего возлюбленного. Тот ласково улыбнулся. — Думаю, немного даже обычно — этот олух с самого детства пытался добиться моей любви. — И добился таки, Минни. — Ещё бы добиться любви у здешних кошек. — А об этом уже в другой раз. Сынмин фыркнул. Закатил глаза кверху, что-то вспоминая и высчитывая. — Когда мне было семь, а ему восемь, я ударил его за то, что он разлил на мою новую рубаху яблочный сок, иуда. — Но я ведь извинился, Минни. К тому же влюбился, как только ты меня ударил, и все годы, вплоть до пятнадцати, пытался добиться тебя, ну что же ты. — Новая, черт, льняная рубашка, Хенджин, за такое не прощают. Джисон тихонько хихикнул: Хенджин с Сынмином и впрямь уважают и дорожат друг другом. Их души очень доверяют друг другу. — Но ты все равно считаешь меня своей родственной душой, — Хенджин уже прикрыл от удовольствия глаза и полностью отдался Киму. — А я и не считаю, — хмыкнул младший, — я знаю, что ты и есть мой соулмейт. — А что вас заставило довериться Хенджин-хену, Сынмин-хен? — снова спросил Джисон. — А я ему с самого начала доверял. Но любовь свою не доверял. До того, пока мы не потерялись в этом лесу. — Хей, Минни, у тебя ведь тогда был ещё писклявый голос, я помню его, — поддразнил Хван, — я ведь уже возмужал и повзрослел, голос у меня был грубым, а ты все ещё был мальчишкой. — Замолчи, — без капли злости ответил Сынмин. Он наконец отвязался от волос Хенджина и собрал их в хвост. — В общем, от Сынмина уходить не планирую. Лино слушал их, пока ещё не уходя в свои мысли. Он помнил, как когда ему было одиннадцать, Хенджин, тренируясь с ним и Черен, с завыванием говорил им о Ким Сынмине, что «тот самый сын врачевательницы» и что влюбился он по уши, а Черен на это улыбалась и говорила о своей Юне, а самому Лино было нечего сказать. Ну что уж, нет возлюбленного, говорить не о чем. А потом появились в школе Чанбин с Феликсом, что, кажется, и минуты друг без друга не проводили. Ещё и Чан влюбился в того Ян Чонина с параллели, что младше него на 3 года. Чудесно. Все вокруг него только и говорили, что о любви. — И впрямь чудесно, что вы так любите друг друга, — улыбка Джисона стала шире, — Минхо-хен, — он повернулся в сторону мужчины, тот вопросительно промычал, — пойдемте? Лино кивнул и встал. — До завтра, — коротко сказал Лино и пошел на выход, дожидаясь Хана. — До свидания! Джисон поравнялся с Лино и с улыбкой помахал мужчинам. Когда они вышли из дома, младший, когда они наконец прошли через шипящих на Лино котов, встал перед мужчиной и предложил: — Давайте пойдем на озеро, Минхо-хен? — он наклонил голову к плечу и сжал пальцами рукава длинной рубахи. — Начинает темнеть, — предупредил мужчина, — уверен? Джисон кивнул. — Да! Пошлите скорее, Минхо-хен. Хан взял крепкую мозолистую ладонь в свою и побежал, ведя за собой Ли. Тот поддался, встречая порывы ветра в лицо, он сглотнул, почувстовав тепло ладони, сердце отчего-то забилось. что ты со мной делаешь… что творишь с моим рвущимся наружу сердцем… Когда они оказались у озера и вокруг не было ни единой живой души, Джисон остановился, вдыхая свежий воздух с восхищением. — Так красиво… Лино осмотрелся: закат розовый, почти фиолетовый, окрашивал воду, облака и почти скрывшееся солнце отражались в глади, а зелёная трава и деревья обрамляли весь пейзаж. Журчание воды разбавляло тишину, ещё было не время, чтобы вышли комары и сверчки. Джисон отпустил руку Лино, расправил руки, словно крылья, и побежал вниз по холму через высокую траву, встречая ветер. — Так прекрасно, Минхо-хен! Минхо сглотнул и спокойно пошел следом за мальчиком, что был уже у берега озера. Он скинул с себя сандалии. — Минхо-хен, не смущайтесь слишком сильно, хорошо? — с маленьким, едва видным румянцем произнес он, спуская штаны. Длинная рубашка не позволила увидеть там хоть что-нибудь, но Минхо все равно сглотнул. — Пошлите со мной, Минхо-хен. Не смея отказывать в просьбе мальчишке, Лино пошел с ним в воду, даже не снимая одежды. Джисон осторожно ступил в воду, поджимая пальцы на ногах, ощущая прохладу чистой воды. — Не болит нога? — обеспокоенно спросил Лино. Ему ответили качанием головы. — Минхо-хен, — вдруг начал Джисон, когда он прошел чуть глубже, — а какое у вас увлечение? Минхо выгнул бровь. — Охота. Вот и все. — Ну нет же, — возразил мальчик, — я ощущаю, что ваша душа не тянется к инквизиторству. Будто это не то, что вам нужно. Лино на это промолчал. — Моя душа, например, тянется к излечению. Не только себя, но и других. Мне доставляет удовольствие, что очередной человек очистил свою душу себе в радость. Я хочу помогать всему живому. Я будто создан для этого. Джисон говорил это заворожённым голосом, смотря в закат и щуря глаза от солнца. Лино и взгляда от мальчишки не отрывал. — Даже не знаю, — ответил Ли, — у меня был брат, и только ему я сказал о своем увлечении. Но что за увлечение — я даже и вспомнить не в состоянии. — Вспомните, Минхо-хен, — сказал Хан, — на это у вас есть целая жизнь. А я буду вам в этом помогать. Его лучезарная улыбка и правда ослепляет. — Как хорошо, Минхо-хен! — мальчишка наклонился, помочил ладони в воде и плеснул ею вокруг себя, — даже очень! Хан Джисон прекрасен — его темные волосы, что треплются на ветру, голубые глаза, заглядывающие прямо в душу, и созвездия на коже. Он очищает душу. Джисон брызгался водой вокруг себя, освещенный закатным солнцем, и звонко смеялся. — Минхо-хен, улыбнитесь! — вдруг воскликнул он. Лино тяжело сглотнул. — Ну же, улыбнитесь! — и брызнул водой в него. Капли воды плескались вокруг него, обрамляя лицо. Для Минхо все будто замедлилось в разы. В тот момент, в эту секунду, ему хотелось посвящать целые стихи Хан Джисону. Он вспомнил. — Кажется, мне нравится писать стихи и книги. Дышу этим, живу. Тэен широко улыбнулся. — Ты большой молодец, Минхо. Минхо улыбнулся. Улыбнулся широко и искренне, позволяя Джисону увидеть эту улыбку, а затем рассмеялся в такт смеху Хана. — Хани! — звонким голосом воскликнул он, тряхнув головой, и седые волосы растрепались. Он брызнул водой в младшего. — Минхо-хен! — рассмеялся ещё звочне Джисон. Выглядел он прекраснее в разы. В тот вечер Минхо безвозвратно влюбился в Хан Джисона. Нет. В тот вечер он наконец осознал, что ждал Хан Джисона всю свою жизнь.