расстрел.

19 июня 1200 года Ли Минхо испытал самое сильное, выбивающее из него дух, разочарование. 1209 года того же дня он испытал его вновь.

***

25 апреля 1198 год. Сколько Лино не присматривается, а видит, что Со Чанбин и Ли Феликс любят друг друга до потери сознания. Не помнит, чтобы те хоть когда-нибудь расставались друг с другом, даже когда один из них находился в лечебнице — они, отслужив инквизиторскую службу, идут друг к другу, уже успев соскучиться. В детстве он пару раз видел их вдвоем, а потом уже и в школе, те сидели за одной партой и не отлипали друг от друга. Они были полными противоположностями: тогда, когда Со был мрачным и даже пугающим, будто вышедший из леса зверь, ходил в мутного цвета тунике с вечно нахмуренным выражением лица, Феликс был солнцем, веснушки на его щеках переливались на свету, и вместо темной туники он носил светлую рубашку, и все равно они были друг с другом. Минхо и правда интересно. Он склоняет голову к плечу и зачерпывает суп, не отрывая взгляда от однокурсников. — Так вы соулмейты? Нет, спрашивать такого рода вопросы у людей не было чем-то постыдным, это было что-то вроде порядка вещей и не входило в какие-либо запреты, но… все равно Лино чувствует, как менталитета ради смущаются люди от такого вопроса. Феликс резко замолкает, а Чанбин отводит влюбленный взгляд и устремляет уже какой-то отстранённый на Минхо. — Вы за руки держитесь, — возникает Хенджин, всю свою жизнь особо не заморачивающийся о тактичности. Чанбин готов поразить его пронзительным взглядом, благо, шума в столовой было достаточно, чтобы он приглушил эти слова непоколебимого Хвана, которого, Со не отрицает, хотелось приложить алебардой. — Хей, ты постыдил наших возлюбленных, — сказал Минхо, — представь, как им неловко. — Да ты класть хотел на это, — раскрыл Хван приятеля, — я ведь тоже с Сынмином за руки держусь. — Об этом не стоит говорить в обществе, знаешь. Феликс сидел смущённый, он неловко наблюдал за двумя однокурсниками, что сели в столовой напротив них и отвлекли от милой беседы с его возлюбленным этим вопросом. Он чувствует, что Чанбин смущён не меньше. До этого внимательно наблюдавший за ним и поглаживающий подушечкой большого пальца его небольшую ладонь, он прожигал взглядом Ли и Хвана, но продолжал молчать. Пока Хенджин и Минхо все ещё спорили друг с другом, он отпил воду из кружки. — Так что скажешь? — перевел свое внимание Ли на него, — соулмейты, нет? Феликс неловко сглотнул и улыбнулся. — Д-да, мы соулмейты, — после его слов уста Чанбина даже дрогнули в улыбке, Минхо удивляется, как Ли Феликс, кажется, любовь и неотъемлемая часть его жизни, влияет на хмурого парня. — Это странно, — начинает Хенджин, — в смысле, ты очень светлый, Феликс, а Чанбин такой нелюдимый. Феликс снова поджал губы в неловкой улыбке, а потом мило, стеснительно закусил губу. — Он совсем не такой, как вы думаете. Чанбин очень искренний с близкими, думаю, если вы будете хорошо с ним дружить, то увидите совсем другого Чанбина. У Со румянятся щеки, когда он глядит на своего соулмейта, под столом он влюбленно и аккуратно, слово боясь поранить, гладит руку, и неконтролируемо улыбается — слабо, но что-то есть. — И все равно странно, — пожимает плечами Хван, — хотя Минни тоже очень добр к незнакомым, — и, помрачнев так достаточно, продолжил: — это к нам он грубый… — Да… — точно так же помрачнел Минхо, хотя и во внимании Кима он не нуждался — это желания Хенджина. — Ну, ясно все стало: вы соулмейты, души друг в друге не чающие. Феликс на это высказывание кивнул. — Значит, сдружаемся с Чанбином, чтобы увидеть его настоящего, — внезапно говорит Минхо, заставив названного скорчиться. — Да, именно так и делаем. У Чанбина черные волосы, на тон темнее волос Минхо, падают на такие же темные глаза, под которыми залежи синяков слишком ярко выделяются на фоне бледной кожи. Рядом с ним Феликс выглядел светлым, даже странно было, что он выбрал себе такого возлюбленного, который обращал свое здоровое внимание, кажется, только на него. У Ли светлые волосы, загорелая кожа и веснушки на щеках. — По какому принципу люди вообще выбирают себе соулмейтов? — вопрос Минхо застал всех их. У всех его близких уже есть соулмейты, Хенджин с Сынмином был знаком с раннего детства, у Черен есть Юна, которая регулярно захаживает к ним, те же Чанбин с Феликсом, у старшего брата есть симпатичная сильная девушка, и даже у Чана — тоже друга и однокурсника, — есть парень из параллели, с которым он невероятно застенчивый и влюбленный. Ему абсолютно неясно, как же люди понимают, что встретили своего соулмейта. — Ну, не знаю даже, — Хенджин допил воду, — в день, когда я встретил Минни, я чуял, что должно что-то да произойти. Вот и произошло: я вылил сок на него. — Да, а следом он тебя, басалая, ударил. — Так, об этом не поминаем. Феликс хихикнул. Наблюдать и разговаривать с Ли Минхо и Хван Хенджином и впрямь беззаботно, а на душе теплится, он чувствует, как и Чанбин отчего-то расслабляется, доверяя парням. — А что насчёт вас? — перевел тему на них Хенджин, не выдерживая натиска оскорблений от лучшего друга. — Ну, тут легко… — Феликс рукой почесал затылок, смущённо поглядывая на возлюбленного, — мы были соседями, поэтому и виделись каждый день. И с самого детства я знал, что я должен быть с ним. Чанбин мягко, даже влюбленно улыбнулся Феликсу. — Вот-вот, у меня то же самое! — Хенджин даже привстал на стуле и потянулся к парням, напугав их. — Эй, тебе следует поучиться тактичности у Сынмина! — Минхо потянул Хвана обратно. — В общем, ясное дело, — впервые заговорил с ними Чанбин, смотря на свою тарелку, кажется, смущаясь разговаривать с кем-либо, кроме Феликса. Минхо и Чанбин прислушались к тихому, гнусавому и низкому голосу, — когда ты встречаешь своего соулмейта, все встаёт на свои места, и всю свою любовь ты хочешь направлять на него. — Вооот, что я хотел тебе сказать, Минхо! Тот фыркнул и лукаво улыбнулся. — Все равно не понимаю, благодарствую. Ему даже немного обидно, но стоило скрывать обиду. Ему хотелось соулмейта, хотелось испытать то же, что и друзья, хочется проводить время с соулмейтом так, как это делают Чан с Чонином, хотелось держаться за руки, как парни напротив. Все его близкие познакомились со своими соулмейтами ещё с детства, удивительно, что у него его все ещё нет. А его хотелось иметь. — Чан! — позвал Минхо, когда день уже стал подходить к концу. Старший обернулся. — Да, что-то хотел? Чан был доброжелательным и дружелюбным, с ним правда было приятно разговаривать, звучный голос хотелось слушать, он был кем-то вроде отца, что и поддержит, и посмеётся, и позлится, когда надо. Он желал зла разве что действительно плохим людям, с изгнившей и черной душой, в глазах можно было разглядеть доброту и огромное желание помочь этому миру всем, чем сможет. Подбежав наконец к Бану, Минхо остановился, не зная, с чего начать разговор. Помялся, Чан уже выгнул бровь, и Минхо начал: — Как ты понял, что встретил соулмейта? Чан недоуменно на него посмотрел. — В смысле, ты имеешь в виду, как я понял, что мой соулмейт — Чонин? — после чужого кивка он задумался, — ну, это было странное чувство. Старший присел на землю и похлопал по месту рядом с собой. Минхо сел туда. — Помнишь, когда я его впервые увидел? — от смущенной улыбки на его лице заиграли ямочки, он почесал свою щеку, — это было тогда, когда он только недавно пришел в деревню, я только наслышан был о нем. Сынмин попросил меня отнести ему настойки, так как он и его мать были заняты, а доверял он из своих друзей разве что только мне. Но я уронил все, как только увидел Чонина. Минхо рассмеялся вместе с Баном: как же легко потерять доверие друга. — Не знаю, это было так… необычно, — у Чана даже слов не находилось, чтобы описать все те чувства, что он испытал при встрече с Яном, — он был весь уставшим и измотавшимся, даже становилось его жалко, а в одно время был очаровательным, что хотелось быть с ним всегда. Что-то такое да закружилось в груди, будто… теплота, очарование, я был так смущён и рад, не знаю даже, от чего. Бан Чан, кажется, полностью погрузился в воспоминания почти пятилетней давности: погрузился в атмосферу весны, в прохладу утра и влажность ветра, от которого судорожно задерживается дыхание и мурашки бегут табуном. У Чана весна ассоциируется с первой любовью, потому что тогда он встретил Чонина, у которого глаза с лисьим прищуром и неровные зубы. Чан только об одном тогда думал: о том, что в эти глаза влюбился безвозвратно. — Когда впервые встречаешься взглядом со своим соулмейтом, это… незабываемое чувство. Ты сразу же понимаешь, что предназначен этому человеку судьбой и готов безвозмездно дарить ему тепло. Минхо сглотнул: кажется, ему не понять это чувство, по крайней мере, не сейчас. А Чан читает его, как открытую книгу. — Не расстраивайся, слышишь? У тебя будет ещё целая жизнь, чтобы встретить соулмейта. Судьба не станет обделять такого доброго человека.

***

19 июня 1209 год. Ли Минхо разочарован. Был разочарован сам в себе настолько сильно, что даже плохо становилось. Он не может любить Хан Джисона ни под каким предлогом, даже если он его соулмейт. Соулмейт, приятно откладывается в голове и ласкает самолюбие, у Лино тепло разливается на душе, когда он смотрит в голубые глаза. От одного взгляда на Джисона у мужчины в груди порхают бабочки. Джисону хотелось посвящать баллады, стихи и рассказы.

Сердце — главный враг мой, Тебя увижу — в агонии забьется.

Лино нельзя было любить Джисона. В голове, когда он с трепетом наблюдал за мальчиком, всплывала вечная фраза Феликса: — Зачем запрещать себе любить? Люби, если хочешь, хоти, если любишь; — если твои чувства вписываются в моральные рамки, дай им волю. Любовь к Хан Джисону не была чем-то нормальным; да сам Джисон не был нормальным, он не вписывался в моральные рамки и ему нельзя было находиться среди людей. Лино даже подумать было страшно о его настоящей сущности, будто его мысли тут же прочтут. Ему нельзя любить, это ненормально, он ненормальный, они ненормальные. Почему они не могут быть как остальные, почему он вообще влюбился в ведьму. Россыпь родинок на его теле нравится Лино безумно. Это табу — четкое и громогласное. Хочется рассыпаться в пыль — или во множество бабочек, что будут летать по всему миру в бесконечность к Хан Джисону. Превратиться в прах. У него беспокойные сны, но мальчишки во снах нет, он не видит вообще ничего, но все равно просыпается уставшим даже несмотря на долгое время отдыха. Лино хочет пролить слезы: он нашел соулмейта, он нашел долгожданного соулмейта, но его соулмейт — не тот, кого стоит любить, да и он сам не тот, кого нужно любить. Им любить нельзя. Джисон — молодая, вечная и запретная душа, его мысли будут летать по всему миру, глаза и помыслы чисты. Лино — смертная душа, мысли его будут вечно сокрыты за сталью и холодом, а глаза темнее ночи. Только Джисон — светлый и солнечный юноша, — чертова ведьма, его существование — запрет, а жестокий Лино — человек. Влюбляться нельзя, чувствовать, хотеть, желать — запретный плод. Не дай существу запретному быть, — гласила заповедь инквизитора. Хану нельзя существовать, а Минхо от этого больно. Он хочет, чтобы Джисон был, он хочет, чтобы они с Джисоном были. А им быть нельзя. И никогда не было можно. От улыбки Джисона теплеет в груди и скручивает где-то в животе, и глаз от него оторвать невозможно, в его глазах играет настоящее солнце. Его улыбка была солнцем, а глаза — любовью. Когда ветер колышет его волосы, когда с подобродка капает вода, когда пальцы застегивают рубаху на тощих плечах, а улыбка в это время не спадает с лица, Лино влюбляется все больше, и чувствует, что разлюбить сможет только после смерти. Любить Джисона нельзя, — а до боли хочется. А блики играют в его волосах. Лино лежит на траве, слыша шум с деревни, и наблюдает за Джисоном, что сейчас смотрел на бабочку. Лежать, вдыхая свежий воздух и отвлекшись от суеты деревни, смотреть и влюбляться раз за разом. Минхо даёт волю лёгкой улыбке, чего Джисон уже не видит, сосредоточив свое внимание на порхающей над цветком бабочке. — Неволей я думал, что хотел бы стать бабочкой, — подал голос Хан, — летаешь по всему миру и не заботишься ни о чем. Бабочка машет крыльями и внезапно садится на нос Джисона, а тот старается не вздрагивать и не спугнуть это создание. Лино задерживает дыхание от красоты картины, ему хочется коснуться мальчишки, ресницы трепещут. Как и его сердце. — Она посчитала тебя цветком, — сказал мужчина, — самым красивым среди всех, — он не в силах сдержаться и легко касается пальцем щеки, спугивая таки бабочку. Хан широко улыбается и поворачивается к нему. — Минхо-хен, — позвал он, — улыбнитесь. И, не противясь словам мальчишки, Лино улыбнулся шире. Ему не хочется отказывать, с ним хочется быть самым мягким и нежным и шагать по воображаемой лестнице все выше, смотря на него. — Ваша улыбка так красива, — Джисон рассмеялся, распластываясь на траве. С Джисоном Минхо безгранично комфортно, а в голове от этого всплывает давний разговор с Сынмином: — По странному волшебству с соулмейтом комфортнее всех, — он поглаживал чужую голову на его коленях и расчесывал длинные волосы пальцами, с нежностью смотря на возлюбленного, — комфортнее даже, чем с родителями. Соулмейту хочется открыться и впустить в свой внутренний мир — и не отпускать никогда. Лино не знает, что чувствовать: Джисона он так любит, что готов дать все, и Джисона любить нельзя ни под каким предлогом. Он сглатывает от этого и улыбка постепенно спадает. Волосы хотелось пригладить, руки — сжать. Всего Джисона коснуться и ощутить тепло его кожи. Отчего-то Лино уверен, что кожа Хана теплая — он сам по себе теплый, излучает тепло, — а может, это и потому, что касался он мальчишки однажды. — У вас есть соулмейт, Минхо-хен? — Джисон сел, оперевшись руками за спиной и заглядывая на солнце. — Нет, — мужчина сглотнул: его соулмейт сидит прямо перед ним, а на нем разливается солнце. — Я… Джисон оборачивается к нему. Его щеки покрыты лёгким румянцем, на них хотелось оставить поцелуи. Младшего освещает солнце, улыбка оставляет забавные ямочки, а адамово яблоко перекатывается, когда мальчик сглатывает. На шее он может разглядеть созвездие рака; вон акубенс и альтарф — единственные звёзды, что знает Лино. — Мне кажется, я, мы… — он облизывает дрожащие губы, кажется, будто сердце выпрыгнет от волнения прямо в руки Минхо, что сейчас слушал отчего-то так же волнительно. Бабочка снова пролетает рядом с ними. Джисон засматривается на нее и забывает обо всех словах. Волнение исчезает. — Джисон? — зовёт Лино, — что-то хотел? Хан смотрит на него и мотает головой. — Пошлите к Сынмину, Минхо-хен, — он встаёт и ждёт, когда встанет Лино. А тот надеялся, что Джисон скажет тихое, греющее душу «я ваш соулмейт». Лино молчит всю дорогу до Сынмина, а Джисон, словно и не вспоминая о недавнем порыве нежности, воодушевленно шагает, улыбаясь, ловя ласковые взгляды сельчан. — Такой славный мальчишка, — говорит бабушка, жмурясь, — храни его господь. А Минхо и не знает, кто оберегает Джисона: бог или сам дьявол из преисподней. Ли слишком хмурый для такого солнечного Хана; он спокойно шагает, сунув руки в карманы, чуть склонив голову, от чего седые волосы падают ему на глаза, а Джисон буквально бежит, разнося вокруг себя радость и жизнь неведомым способом, сверкает глазами, а ветер треплет его волосы. Рядом со светлым Джисоном Лино выглядит мглистым, и даже не по себе становится, в груди разрастается волнение. Джисона не охраняет ни бог и ни дьявол. Его охраняет само солнце.

***

— Джисони? Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Сынмин у задумавшегося Джисона. Тот стоит сбоку чуть поодаль, слишком увлекшись чисткой алоэ, что привезли перекупщики их деревни с самых горных саванн. Прежде чем уйти, Лино проводил Джисона прямо к дому Сынмина, а перед самым уходом он пригладил растрёпанные волосы мальчишки. Хотелось остаться с ним, но обязательная служба как командира инквизиторской группы не позволяла ему пропустить вылазку, и ему пришлось уйти в штаб подготавливаться, оставив таки Хана с Сынмином. Джисон отвлекся, и, повернувшись к старшему, улыбнулся. — Все хорошо, Сынмин-хен, — и продолжил чистить алоэ. Это Кима не успокоило совсем и он отложил тёрку календулы и ромашки. — Что тебя беспокоит? — Сынмин по-родительски положил руку на голову. Кажется, к Хану он относится даже добрее, чем к собственному младшему брату, который, на секундочку, даже младше Джисона. Мальчик помялся, дочистив таки алоэ, и поднял взгляд на Сынмина. — Сынмин-хен, — старший внимательно его слушает, — что вы думали об истинности? Вопрос заглушает все посторонние звуки, когда Сынмин задумывается об ответе. — Когда я был маленьким, даже младше тебя, я и не думал ничего особо, — он пожал плечами, — ну, будет у меня соулмейт, и будет, и буду я жить с ним всю жизнь; в общем, особого значения не придавал. Пока Хенджина не встретил. Джисон начал слушать ещё внимательнее, а Ким лукаво улыбнулся. — Он был слишком громким и большим, ещё и мужчиной — а я своего соулмейта, вообще-то, представлял девушкой. — И что вы пытались сделать с этим? — спросил Джисон. Сынмин очень любит Хенджина, это видно даже не потому, как тянется его душа к длинноволосому, видно даже за маской хладнокровия и ненависти. — Я пытался игнорировать нашу истинность, отрицать, — Ким горько улыбнулся, вспоминая те времена, — не принимал. Когда ты не принимаешь не то что соулмейта — вашу истинность, неосознанно делаешь больно и своей, и чужой душе. Но хотя тут логично: кто пожелает связать свою жизнь с иродом, что разлил на твою новую рубашку сок. Хан рассмеялся. Эта Сынминова черта скрывать смущение за черствостью забавляет. — Я хотел Хенджину открыться. Взять за руку и поцеловать в родинку, он весь такой очаровательный был. Только бесило, когда он резко вырос: голос у него резко понизился, да и ростом вытянулся — ещё и плечи шире стали, — Ким вздохнул, у него, в отличие от возлюбленного, только плечи и поширились; голос понизился не намного, а ростом он доходит только до надбровной дуги Хвана. — Насколько я помню по вашему разговору, Хенджин-хен долго добивался вашей любви, да? — Ты прав. Он и правда долго меня добивался. А я все строил из себя недотрогу и делал вид, что ненавижу его с самой нашей первой встречи. А Хенджин не переставал добиваться меня: даже когда-то подарил… о боже,— Сынмин тяжело вздохнул, опустил голову на руку и прикрыл глаза, — дохлого кролика… — Дохлого кролика?! — Да. По своей природе он решил, что такой подарок весьма порадует меня. Ну, вдарил я ему тогда — ему, конечно, особо больно не было, — и позлился. Но ужин в тот вечер я приготовил сытный. Сынмин вернулся к своим травам и продолжил толкать в миску травы. Джисон тоже стал толкать алоэ в миску. — Раз уж вы не принимали Хенджин-хена, то что заставило вас довериться ему? — Случай, — только и ответил мужчина, — случай, о котором я навряд ли смогу рассказать кому-либо. Но в тот момент я наконец смог принять Хенджина — и понял, что люблю его безумно, и что жизни без меня не он представляет. Джисон слушал внимательно и заинтересованно, искренне интересуясь, что же был за случай, от которого Сынмин доверил свою душу Хвану — и доверяет ее ему всецело и по сей день. А Сынмин все пребывал в воспоминаниях того дня, когда готов был на все, лишь бы выжить, и Хван это его желание жить исполнил, подставив широкое плечо и защищая, хотя и сам едва на ногах стоял. У него в глазах сверкала верность и любовь, какой Сынмин не видел, и у самого в глазах страх мешался с нежностью. — И Хенджин мне рассказал: «когда ты мне отказывал… — …я чувствовал, как сжималось в тисках мое сердце. Было больно и обидно, даже когда Минхо отказывал мне в том, чтобы научить приемам, не было так грустно. На то мне было плевать, а от того, как ты не хотел мне открываться, я хотел плакать. Но я не позволял плакать себе: я ведь не тот, кто ждёт, я тот, кого ждут, а ты ждал меня. Мне и правда было очень плохо все то время, когда ты мне отказывал. А когда ты меня принял, все будто исчезло: все волнения разбились в щепки, а груз спал с плеч.» На лице Кима заиграла нежная улыбка. — Это, конечно, не дословно, но говорил он об этом искренно. — Он настолько вас любит, — Джисон даже перестал толкать алоэ. Сынмин протянул тихое «ага». — Поэтому, главная ошибка моей жизни: отказ от истинности. Тем самым я делал больно не только себе и своей душе, но и Хенджину; — когда отказывает соулмейт, ты умираешь. И Хенджин умирал — не год и не два. Сынмину Хенджин никогда не отказывал. Это он отказывал ему неоднократно, делая больно обоим, за что потом и жалел ночами; и о том, что от отказа от истинности соулмейт умирает знал только понаслышке. А Хенджин знал это, испытывал на себе тысячи гибелей от отказа соулмейта, но вставал вновь и добивался Сынмина. — Об истинности я думаю вот что: то, что даровано свыше, принимай. Но то, от чего хочешь избавить себя — избавляй. Не стоит напрасно мучить себя. И можно понять, что от Хенджина я избавиться не хотел никогда. — Вы его очень любите? — Очень. Люблю больше жизни. Джисон судорожно вдохнул. Любовь Сынмина к Хенджину воодушевляет, Минхо-хена хочется любить только так и сильнее, и чтобы его любили так же. — А к чему ж вопрос был? — спросил Сынмин, отвлекшись наконец от греющих душу воспоминаний. Хан помялся, щеки его порумянились. — Ну, думаю, вы уже понимаете, но… Минхо-хен является моим соулмейтом, — улыбка у Джисона нежная и ласковая, а у Сынмина — нечитаемая, и как хорошо, что младший его выражения лица не видит. Сынмин не думает, что человек не в состоянии определить свою родственную душу, нет, понимание этого приходит само собой — может и мгновенно, с первой встречи, а может и годами, и особенно в этом не может ошибиться Джисон, что людей читать может легко, как открытую на нужной странице книгу, и который, взглянув только на человека, может рассказать о его душе и тайных помыслах. Джисон с этим ошибиться точно не смог. — На самом деле… понять было можно, — Хан заинтересованно перевел взгляд на него, — ты единственный, кому Лино позволил звать себя по настоящему имени. И смотрит на тебя он иначе, чем на других. Лино честно любит своих близких, просто привык к нам, должно быть, а ты… он словно просит тебя о чем-то, что сможешь сделать только ты и никто больше. — Его душа умоляет меня о какой-то просьбе, которую я сейчас понять не в состоянии, — согласился Джисон, о чем-то раздумывая, — но как же поняли вы о его немой просьбе? Сынмин ухмыльнулся как-то игриво и горько. — Все просто: я и сам когда-то так смотрел на Хенджина.

***

Лино держит узду в руках, управляя своим конем, смотря по сторонам и стараясь не уйти в свои мысли. В лесу тихо, несколько инквизиторов ушли и поймали всего пару нечисти, отдалившись от основной группы, проводя поиски в других окрестностях. Окончательно уйти в свои мысли не даёт громкий голос Хенджина, хотя и это едва удерживает его в реальности. — Минни сказал, что, если я снова вернусь в деревню с переломами, то он не будет меня лечить, — жаловался Хван, а Феликс посмеялся. Пусть и шуточно, пусть и говоря неправду, Сынмин казался грозным, держащим в страхе. — Страшно становится. — Вот именно! И вот думай потом, что соулмейты души не чаят друг в друге, — буркнул Хенджин. Нет, он знал, что Сынмин на самом деле до смерти любит его, и что вовсе он не устал лечить возлюбленного и говорит так лишь из вредности, но подыграть мужчине хочется. — По твоим словам, Сынмин какой-то деспот, — сказал Чан, смотря на ветви высоких деревьев. — И в чем ты, иуда, не прав? Лино не слушает дальше, позволяет себе на секунду уйти в свои мысли, в которых Хан Джисон и его запрет на существование. Ему нельзя было рождаться — нельзя было жить и нельзя сейчас ходить по деревне среди людей, такого и в помине не должно быть. Мужчина сглотнул. Хан Джисон — семнадцатилетний мальчишка, чьи глаза так чисты, ведьма. Самая настоящая, с несхожей на свой возраст внешностью, гладкой кожей и созвездиями родинок на теле, что так любимы Лино. Его природное очарование настолько сильно, что сельчане и не подозревают о его сущности, а кошки не шипят, только мурлыкают и о ногу трутся, — а вот на Хенджина, только он к ним подойдёт, шипят и чуть ли не бросаются с когтями. Не добивался он их расположения и в помине. Лучи света пробиваются сквозь листву и освещают летящую в воздухе пыль. Лино ненароком думает, как бы солнце падало на Джисона и играло на нем. Он сглатывает. — …ино, — вырывает его из мыслей чужой голос. Лино узнает в этом голосе Чанбина и переводит на него взгляд, — Лино? Все в порядке? — Да… да, в порядке, — отмахнулся мужчина. Чанбин не поверил ему ни разу. — Ты выглядишь неважно. Что случилось? Чанбин был очень заботливым — под личиной мрачности и угрюмости оказался теплый, волнующийся за своих близких мужчина. Со и правда потребовалось много времени, чтобы довериться наконец Ли, Хвану и Чану с Яном, уж не тот он человек, что откроется при первой встрече — он-то Феликсу раскрылся не сразу даже под предлогом истинности, о чем ещё говорить. Чанбин всегда носит темные туники даже в жаркую погоду, а сверху ещё и накидку инквизиторов их деревни накинет, сверкая золотой вышивкой «деревня Аврора: Со Чанбин», привлекая ещё больше взглядов. И настроение близких людей он может понять, а причину настроения — нет, и волнуется за друзей больше, чем за себя. К остальным людям мужчина относится равнодушно, к врагам — худо, смиряя их грозным взглядом, а если они ещё и тронут его близких — уноси ноги. — Я слышал, ты привел в деревню мальчика, — сказал Чанбин, — Джисон, да? Не видел его. — Чанбин, — начал Лино и привлек внимание Со. Ещё пару секунд неуверенно помявшись, хмуря брови, продолжил: — расскажи о своей первой встрече с Феликсом. Чанбин выгнул бровь и изогнул губы в ехидной ухмылке. — Но мы ведь много о ней говорили. Не помнишь? — Просто, — Лино судорожно вдохнул, — хочу услышать ещё. Потому что Лино знает: сейчас он будет слушать эту историю по-иному, понимая большинство эмоций, что испытывали друзья; если раньше он только ухмылялся и издевался, втайне мечтая встретить наконец своего соулмейта, которого любить будет так же, как Чанбин Феликса, то сейчас мужчина будет раздумывать чуть ли не все свободное время, что у него будет. Ведь соулмейта он встретил — и все эмоции, которые испытывали близкие, сможет понять. — Ты же знаешь, что это будет надолго? — предупредил Со, — я коротко не могу. — Надолго мне и нужно. Начинай. Чанбину не нравится его новая деревня. Ему не нравится эта сплочённость и вечная суета, не нравится, что каждый друг друга знает и старается общаться побольше. Он хочет забиться в темный уголок и сидеть там в одиночестве, не слыша гул голосов. В деревне «Аврора» слишком солнечно и дожди льют редко, тут и там расставлены дома и лавки, бегают дети и активно работают взрослые. Чанбину не нравится. Там, где жил он раньше, темно и тихо: он жил в большом доме с бесконечными дверями и читал книжки вместо того, чтобы прогуляться по улице, а отцу, что после смерти матери тухнул на глазах, было более, чем все равно. Младшему Со, может, хотелось внимания отца лишь раньше, но после того, как он упал с лестницы и сломал ногу, все больше становилось равнодушно его внимание. Отец тогда, услыша грохот, медленно вышел из своей комнаты и с полным спокойствием отнес сына в спальню, чтобы следом привести лекаря, который относился к Чанбину даже теплее, чем его отец. Мальчик только смутно помнит, что отец радостно улыбался, жмуря глаза и щекоча его бок, но тогда была жива мама. А значит, был жив и отец. И о смерти матери он тоже мало что помнит. Помнит только, что она резко исчезла, а следующим отрывком воспоминания стала одинокая огромная комната, подавленный отец и гроб перед ним. В прошлом доме и городе было тихо и спокойно, а здесь все слишком шумные, словно каждый день — праздник. Сельчане разливают сидр, поют в углах песни и танцуют, а ещё, как заметил Чанбин, всякий раз провожают охотников на нечисть с овациями прямо до выхода из деревни. Эта суета Чанбину не по нраву. Лишь мальчик напротив разбавляет скуку. Чанбин с отцом поселились в небольшом доме с тремя комнатами, стало даже непривычно от маленьких размеров дома, но зато потеряться в нем, как в прошлом, невозможно. Окно в его спальне открывает вид на дорогу, по которой везут повозки, скачат на лошадях и шагают люди, а напротив находится такое же окно. В нем Чанбин видит мальчика его возраста: он заливает птичьи перья смолой и читает книги, взятые с общественной библиотеки, на щеках можно разглядеть веснушки, а, встречаясь со своими друзьями, улыбка расцветает на его лице. Со неведомым образом не может оторвать от него глаз. Он не соответствует ему: мальчик солнечный, у него светлые волосы и загорелая кожа, а у Чанбина она бледная, под хмурыми глазами синяки. Но, смотря на него, сердце замирает в ожидании. Хочется выйти из дома, перейти дорогу и постучать в чужой дом, чтобы увидеть мальчишку, чьего имени он так и не знает, но услышать громкие голоса и пение не хочется отнюдь. Но все такой же хмурый отец его желания не разделяет, поэтому в один вечер просит: — Сходи за водой. И Чанбин, не смея ему перечить, берет ведра и идёт к колодцу, стараясь игнорировать суету деревни. У колодца, к счастью, нет никого, и он опускает ведро. Невольно Чанбин даже расслабляется, вдали от сельчан слушая пение птиц и вдыхая свежий вечерний запах. Одиночество ему по душе. Когда он вытаскивает ведро и собирается оставить его на землю рядом, оборачиваясь, он внезапно натыкается на чужое лицо. — Привет. От внезапности Со вздрагивает всем телом и разливает из прижатого к груди ведра воду на себя. Вода ледяная. — Ох, нет, прости, я-я не хотел! — тут же искренне извиняется мальчик. Тот самый, на которого Чанбин смотрит целыми днями и неделями. Вблизи он ещё краше, Со замирает, не отрывая от него взгляда. Мальчик выше на пару сантиметров, веснушек на лице оказывается больше, чем казалось. На лице искреннее сожаление. — Я-я могу дать свою одежду! Мой дом неподалеку, — предлагает он, хватая Чанбина за руку и утягивая его за собой, а тот так и оставляет ведра у колодца. Он надеется, что ведра не украдут. Чанбин правда не понимает, как он оказался в чужом доме, да ещё и в чужой одежде. Он старался с людьми не контактировать, ведь общение утомляет его сильно, а сейчас он стоит в чужой комнате. — Ты оставил ведра там? Прости, я не успел их взять. Мы можем пойти за ними сейчас. Со слушает мальчика, звонкий голос ласкает уши, заставляя щеки покрываться румянцем, а самому не хватает смелости сказать что-нибудь. — Я, кстати, Феликс. А ты? Феликс лучезарно улыбается и выходит из комнаты, Чанбин идёт за ним. — Чанбин, — коротко говорит он приглушённым голосом. Феликс, когда услышал его голос, зарделся и прикусил губу, в груди закружилось странное чувство. Чанбин ему однозначно нравится, но до колодца они все равно дошли в неловком молчании. — О, твои ведра никто не украл. Но конечно их никто не украдёт, кому они нужны. Со подошёл к ним и стал снова набирать воду. — А я тебя впервые вижу, — начинает Феликс. Чанбин продолжает набирать воду, но слушает внимательно, — увидел, когда ты выходил из своего дома, а меня от чего-то резко к тебе притянуло. Не знаю, что это такое. Со снова чуть не разливает воду, когда перед ним возникает Ликс. — Ты слышал о соулмейтах? — его улыбка широкая и солнечная, — я слышал, их неведомым образом тянет друг к другу. Может, я твой соулмейт? Чанбин с Феликсом вроде и впервые разговаривает, и к людям он привыкает не сразу, но от общения с мальчиком ему не так уж и некомфортно, как могло бы быть. С ним спокойно, но благодаря его натуре все равно непривычно. Но к Феликсу хочется тянуться, это Чанбин понял точно. — Я-я, — голос его дрогнет, — я не знаю. — Может, и правда? Смотря на улыбку Феликса, от которой у того очаровательно щурятся глаза и перекатываются на коже веснушки, тепло разливается в груди. Чанбин будто бы знаком с Феликсом всю свою жизнь. — Может быть, — ответил он, словно давая согласие на что-то. Феликс буквально загорается. — Это… прекрасно! Чанбин поднимает ведра с земли и смотрит на светящегося радостью мальчика. — Но, — начинает Со. Феликс переводит свое внимание на него, — не думаю, что наш союз одобрят. Не думаю вообще, что меня одобрят. Ли не понимает, почему Чанбина не должны принять. Чанбин ведь и правда тот, с кем хочется общаться, даже несмотря на его хмурость и нелюдимость, хочется увидеть его настоящего, как он будет улыбаться и смеяться, или, может, плакать. Феликс правда не понимает, с чего Со так решил. — Но, — недоуменно начинает он, — но я тебя принял. Разве не это главное? Чанбин сглатывает. Понять Феликса ему не удастся. — Если общество не принимает твое воссоединение с соулмейтом, то… чхать на них! Никогда Чанбину не хотелось ещё открыться так, как Феликсу, с которым он общается по меньшей мере пару минут. «— Идея о соулмейтах вообще… очень удивительная, — всплывает в голове давний голос отца, который отчаялся ещё не так сильно на тот момент, — ты просто тянешься к этому человеку, его притягивает к тебе, и ты внезапно для себя открываешь, будто бы был знаком с ним где-то ещё. Соулмейту хочется открыться с самой вашей первой встречи.» И Чанбин сглатывает, понимая: вот он, его соулмейт, он ошибиться никак не может, в соулмейте вообще ошибиться невозможно. — М-мы же будем общаться дальше? — опасливо спрашивает Феликс, внезапно испугавшись, что дружить с ним его соулмейт не собирается. Чанбин только кивает, но только это заставляет Ли радостно сжать руки в кулаках и улыбнуться. Они расходятся по домам с фразой Феликса «увидимся завтра». Чанбин чувствует себя воодушевленным, а не уставшим. Феликс действует на него необычно. Когда он оставляет ведра в доме, из своей комнаты выходит отец. Он действительно выглядит хмуро: отросшие волосы растрепаны, под глазами на исхудавшем лице залегли синяки, словно он не спал неделями, но черные плащи теперь сменились на накрахмаленные рубашки и туники. Чанбину общаться с ним непривычно, словно он вовсе не его отец. Старший неловко начинает разговор: — Что ты почувствовал? Спросил с некой виной, а Чанбин почувствовал, будто отец нарочно наказал ему идти за водой, чтобы он встретился с Феликсом. Будто этим случаем он хочет извиниться за все годы жизни в том одиноком доме. И извинение это странное, но Чанбин знает, что на это ответить: — Будто знаком с ним всю жизнь. Отец не улыбается, но в помещении ощущается смена эмоций — словно тихая радость и гордость заполняет комнату. Мужчина поджимает губы. — Отлично, — и подходит ближе, совсем скоро становясь на колени перед сыном и оказываясь на одном уровне с ним, — но, прошу: никогда не говори о том, что было до. Чанбин кивает послушно.

***

Лино оказывается на поляне — на той самой, где он впервые встретил Джисона. Здесь нет никого и он позволяет себе спрыгнуть с лошади и пройтись по высокой траве. Его накидка перекинута через лошадь и остался он в одной белой рубахе, Лино падает спиной на траву, и скоро одежда окрасится в зелёный. Ветер уносит его в свои мысли. Он знает, что когда Феликс и Чанбин встретили друг друга, им было по семь лет, и они были более чем нормальными. Все были нормальными. Все нормальные. Кроме них. — Будто знаком с ним всю жизнь, — сам по себе всплывает в голове голос Чанбина. Все, о чем говорили его друзья, те эмоции и чувства, которыми они делились с нежными улыбками, — Лино, наконец, может понять. С Джисоном он знаком словно больше жизни. Им нельзя быть. Ему нельзя любить. Быть соулмейтом Хан Джисона — табу. Находу он придумывает стих, тихо, одними губами шепча его в небо: на тебя красиво падал солнца свет, и не мог я совладать с собою. видел я твои горящие глаза, и, смотря на них, в тебя влюблялся все сильнее. Он отказывается от их истинности. А где-то вдалеке умирает Хан Джисон.