расстрел.

Джисон не в себе. Он абсолютно здоров — жара, лихорадки нет, руки не поломаны, да и боли он не чувствует. Разве что внутри, где-то под ребрами, и объяснить эту боль Джисон никак не может — от нее плакать хочется, но мальчишка сдерживает себя. Сынмин, увидя резкую смену в нем, забеспокоился. — Джисон? — он закончил стелить циновку на полу и, подойдя к Хану, положил ладонь на его лоб — все в порядке? Джисон, вдохнув воздух, мягко улыбнулся и попытался успокоить Сынмина: — Да, со мной все хорошо, просто… мне нужен свежий воздух. Сынмин вздохнул. Да, они много времени находятся в помещении, дышат травами и лечебными настойками, а сейчас меняют постели для раненых и глотают пыль, но не видно, чтобы Джисону и впрямь стало не по себе от этого. — Уверен? — уточнил он и пригладил его волосы, — я имею в виду, можешь рассказать мне, в случае чего… А Джисон только улыбнулся, прищуря глаза. — Уверен, Сынмин-хен, — он встал и поравнялся со старшим, — я выйду и скоро вернусь. Сынмин со вздохом его отпустил, расстилая циновки. Может, Джисону и правда был необходим свежий воздух и мужчина только зря опасается чего-то, а может, его опасения и верны — стоит только приглядеться, возможно, юноша на самом деле что-то скрыл. Джисон это заметил бы сразу, только он взглянул бы на человека, и настроил бы на искренний разговор, неведомым способом заставив ему открыться. Вот уж странная способность у него. Он открыл окно. Свежий ветер дунул в лицо. А Джисон, только он вышел из помещения на веранду, вдохнул полной грудью, оттягивая ворот рубашки; такое чувство, будто он прямо сейчас задушит его и не позволит дышать. Солнце находилось низко, но не достаточно, чтобы закат окрашивал горизонт, что и наводит на мысли, что инквизиторы должны вскоре вернуться. Джисон объяснения своему поведению и самочувствию дать не может, но чувство такое, будто Минхо-хен позволит ему понять это. Но ощущение, предчувствие чего-то плохого не даёт ему покоя: будучи ведьмой, такие предчувствия и интуиция у него были усилены в разы, нежели у людей, у которых такие способности могли и ярко выделяться. Мысленно он и хвалил эту способность, и проклинал, ведь все эти чувства заставляют его самочувствие ухудшаться. А теперь совсем внезапно ему стало так плохо — резко и сильно. Такое могло означать только одно, но Джисон был абсолютно не в состоянии это понять. Остаётся только ждать Минхо-хена. Джисон, приведя свои мысли в порядок и приняв более-менее спокойный вид, вошёл внутрь. Там Сынмин продолжал стелить циновки. Джисон тихонько подкрался к нему и коснулся плеча, чтобы мужчина обратил на него внимание, и задал вопрос: — Сынмин-хен, — неуверенно начал он, — мы ведь пойдем встречать охотников, верно? — Конечно, — спокойно, почти мягко улыбнулся Сынмин, — должен же я удостовериться, что с этими олухами все в порядке. Джисон не стал уточнять, кто эти «олухи». — В общем, встречать мы их пойдем в любом случае, — Сынмин выпрямился и хрустнул спиной, — как раз ты сможешь наконец просветить Минхо о вашей истинности. Джисон опасливо сглотнул, чего, к счастью, Ким не увидел, и улыбнулся. — Надеюсь, все будет хорошо, — тихо сказал он себе, прежде чем пойти помогать мужчине. Прошло достаточно времени и оранжевый закат уже накрыл небо, когда время близилось к тому, когда вернутся таки инквизиторы с вылазки, и жители стали наконец собираться у входа в деревню. Сынмин с Джисоном тоже стали собираться, выбросили весь мусор и вышли. Вскоре, когда они стояли вдоль дороги, послышался цокот копыт, а затем показалась знакомая седая макушка, и жители разразились овациями. Сынмин успокоился — Хенджина привезли не на носилках. А Джисон, только он взглянул на Минхо-хена, весь посветлел: глаза преисполнились радостью, а нежная улыбка окрасила лицо. Лино смотрит только вперёд, не обращая внимания на жителей, на лице не дрогнет ни один мускул и брови спокойно лежат над глазами. Небольшой ветер треплет волосы, а закатное солнце падает аккурат на него. Джисон дал себе обещание, наблюдая за Минхо-хеном: он обязательно расскажет ему обо всем, что гложет его сердце. Джисон с Сынмином ушли обратно в лазарет, где теперь, помимо циновок и предыдущих больных, лежали и раненые охотники. Сынмин обращался со всеми бережно, аккуратно перевязывал раны и спрашивал о самочувствии, попутно обучая Хана врачевательству, однако, когда очередь дошла до некого мужчины, Ким весь скривился. Мужчина же только виновато улыбнулся. — Ещё раз, — начал Ким, усаживаясь подле него, — такое повторится, и я вас лечить не буду. — Но Сынмин, ты это и в прошлый раз говорил. — Снова начнёшь об этом говорить, и помимо ноги у тебя будет вывихнута и шея, — невзначай бросил мужчина. Джисону интересно, как старший вообще так быстро определил, что случилось с мужчиной. Мужчина казался ровесником Минхо-хена, у него была широкая челюсть и большой нос, на котором виднелся едва заметный шрам, а глаза у него карие. Все черты у него были грубыми, будто выточенными тупым ножом, но, несмотря на это, мужчина выглядел доброжелательным и внушал доверие. Видимо с Сынмин-хеном он был близко знаком. — Так и что на этот раз? — спросил Ким, выжимая тряпку. — Неудачно спрыгнул с лошади, — Сынмин выгнул бровь, — но кто ж знал, что там окажется скользкий мох? Сынмин тяжко вздохнул. И пусть он кажется раздражительным, будто устал вылечивать друзей, Джисон чувствует, что мужчина и впрямь волнуется за всех, и по большей части за друзей и возлюбленного. Даже когда охотники были на вылазке, а Сынмин обучал Хана врачевательству, младший ощущал то волнение — его душа будто колебалась, не в состоянии найти покой, а, когда они пошли встречать инквизиторов, он будто успокоился, увидя, что друзья его живы. Джисон внимательно слушал наставления старшего, наблюдал за тем, как он перевязывает вывихнутую ногу, и не заметил даже, как мужчина разглядывает его. — Ты Хан Джисон, верно? — позвали его. Джисон обернулся на него, Сынмин невольно прислушался к ним. — Да, верно, — он склонил голову набок, — но откуда вы меня знаете? Мужчина улыбнулся, от чего на щеках заиграли ямочки, а нижнее веко выделилось. — Все в деревне только о тебе и говорят, — он прошипел, когда Сынмин стал затягивать жгут на ноге, — голубоглазый юноша, которого привел в деревню Лино. Я, кстати, Бан Чан, приятно познакомиться. — Очень приятно, — ответил Джисон, — вы знаете Минхо-хена? Тому, что мальчик назвал Лино по имени, Чан не стал придавать значения. — Я его друг детства. Джисон промычал. У Минхо-хена и впрямь много друзей детства. — Так, все, Чан, закругляйся, не отвлекай Джисона от его учебы, — Сынмин, закончив перевязывать ногу, встал. — А-а, но… — успел только произнести Чан, как Джисона уже увели. А Хан задумался — чего все в деревне разговаривают о нем? Он не стал зацикливаться на этом. Вскоре он встретиться с Минхо-хеном; Сынмин говорил, что после своей вылазки и смены Сынмина, как врачевателя, они идут к нему домой. А, значит, Джисон сможет увидеться с Минхо: он ведь тоже придет. Закусив губу, сдерживая отчего-то странное волнение, он решает ждать вечер.

***

— Минни! Сынмин скривился. Когда вся работа в лазарете закончилась, младший брат ушел к другу ночевать, и они с Ханом пришли домой к Киму, тот тотчас ввалился на стул и откинул голову, будучи уставшим за весь день; и сейчас, когда он услышал голос Хвана, ворвавшегося в дом, весь покой с его лица улетучился. Хотя он и выглядел недовольным, Джисон ощутил, как его душа радуется появлению возлюбленного. — Что тебе от меня надо? — устало спросил Сынмин. На кухню, где они сидели, ввалились мужчины — вместо потной инквизиторской униформы они явились в постиранных, выглаженных и вкусно пахнущих вещах; к возвращению охотников с вылазки тщательно приготавливают все, что надо: горячую и питьевую воду, перекус, их постиранные одежды. Даже на Лино сейчас надета длинная туника, перевязанная бечевкой на поясе, а не обычная накрахмаленная рубаха, спокойно свисающая с плеч. Джисон, взглянув на мужчину, невольно улыбнулся. У Минхо волосы мокрые и растрёпанные, прилипают ко лбу, видимо, не успели ещё высохнуть, как мужчина вымылся после вылазки. Сейчас, когда с них капает вода, волосы кажутся немного темнее, чем обычно, и кажутся грязно-серыми. На лице у мужчины не дрогнул ни один мускул, но он тихонько взглянул на Хана, что сейчас сидел с кружкой ромашкового чая, и юноше показалось, что у Лино сейчас немного раскрылись глаза и полетели брови ввысь, но тот вернул себе спокойное выражение. Помимо двух знакомых мужчин — Минхо и Хенджина, — Джисон увидел ещё двоих. На вид они были ровесниками; один был высоким и загорелым, адамово яблоко заметно выпирало на шее, лицо было усыпано веснушками и на глаза его падали светлые волосы. Хан невольно сравнил его с ангелом — душа его искрилась добротой и отзывчивостью, готовностью помочь, и внешний вид мужчины отражал внутренний мир, чего и не скажешь по другому мужчине. Видимо тот, увидев незнакомца, ощетенился. Он был не намного ниже светлого мужчины, но в целом более мускулистее, был бледнее и мрачнее; выглядел весёлым и в своей тарелке, а когда ощутил Джисона в комнате, брови нахмурились. Кажется, незнакомцев он не жаловал. — Ох, Джисони, привет, — махнул рукой Хенджин, когда уселся на стул рядом с возлюбленным, закинув руку тому на плечо. Джисон поприветствовал мужчину кивком и улыбкой, — ну, Минни, неужто ты не скучал? Сынмин фыркнул. — И чего мне скучать, если я тебя каждый день вижу? — мужчина встал, потрепав Хвана по голове, и подошёл к печи, вытаскивая оттуда хлеб и суп, — садитесь за стол. Джисон поздоровался со всеми, кивнув головой: мужчина в белом доброжелательно улыбнулся и поздоровался в ответ, а мужчина в черном сказал угрюмое «здравствуй». Оба сели рядом друг с другом. Лино же сел рядом с Джисоном, немного наклонив голову и смотря юноше в лицо. Хану пришлось приподнять голову, чтобы в ответ смотреть на Ли. Мальчишеские глаза не были прозрачными; то ли там плескалось настоящее море, то ли бескрайнее небо, Минхо понять не в состоянии — он только смотрит в глаза, обрамлённые дрожащими ресницами, и наслаждается. Чище и светлее этих глаз он не видел и в жизни. Он сглатывает, зрачки дрожат, смотрят на мальчишеское лицо и считают созвездия родинок на линии подбородка. А Джисон чувствует, как колеблется душа Минхо; — тот будто запрещает себе что-то, а хочет так сильно, но не выдает это на лице ни один мускул. Не будь у Джисона способности ощущать души, навряд ли бы заметил так скоро переживания мужчины. Минхо в это время смотрел на Хана, и, скрепя сердце, пообещал: не дать волю чувствам. Внезапно заговорил светлый мужчина: — Я Феликс. А тебя как зовут? И голос у него своего рода тоже был светлым. Бархатистый голос вливался в уши, успокаивал и настраивал на беседу, и Джисон невольно сравнил этот голос со своим; только главное отличие было в том, что его собственный голос звучал по-наивному, будто ребенок говорит об элементарной, но сложной вещи, в то время как голос мужчины казался мужавым, взрослым и родительским, но ласковым. Такая интонация настраивает на доброжелательную беседу, и Хан ответил: — Хан Джисон, приятно познакомиться. Кажется, мужчина в темном, что ощетенился, как только увидел в комнате Джисона, услышав имя мальчишки, заинтересовался: одна бровь выгнулась, а взгляд поднялся, раскрылся. — Приятно-приятно, — улыбнулся и указал на темного мужчину, — а он Со Чанбин. Рука Феликса оказалась на темной макушке, стала перебирать мокрые пряди, а Чанбин, почувстовав ладонь в волосах, не стал отстраняться: только с охотой поддался и уголки его губ приподнялись. — Чанбин, не будь басалаем, поздоровайся, — сказал Сынмин, кладя на стол чашки с супом и хлебом. — Угу, — только угрюмо отозвался Со. В целом, его мрачность и необщительность можно было объяснить: он ведь пришел со своими друзьями после вылазки к другу, намереваясь провести с ними время, а тут, как оказалось, сидел Джисон, с которым Чанбин и не виделся — слышал только о нем и знал, что мальчишка живёт с Лино. И то, он узнал его имя только через некоторое время, когда Феликс завел с ним разговор. А теперь сидит, интерес так и блещет в его глазах. Он мрачно смотрит на Джисона и Лино, что сидят рядом друг с другом; смотрит то на одного, то на второго, и наконец зачерпывает суп. — Невежда, — упрекнул Хенджин. Сынмин ответил: — Уж кто бы говорил. В целом, разговор шел, как обычно: самым громким из всех как и всегда оказался Хенджин, а его монолог разбавляли Сынмин и Феликс, а иногда и Чанбин сдержанно вставлял короткие фразы. Джисон наблюдал за ними и слушал Хенджиново «и вот я тогда ему и…». Когда Хван восклицал особенно громко и несдержанно, Ким успокаивал его и заботливо вытирал платком суп у его губ. Феликс слушал внимательно, подперев щеку кулаком, и улыбался, чего-то смешась, а иногда и подтверждая сказанное Хенджином. Чанбин тоже подтверждал кое-что, но чаще это делал Феликс. Сынмин же больше отвечал возлюбленному колкостью, но слушал с интересом. Один только Лино молчал. Джисон тоже молчал, но иногда все же задавал вопросы, а Минхо сидел, как воды в рот набрал, не издавал ни звука. Только помешивал в чашке суп и слушал. Хан, подумав об этом, поднял взгляд на мужчину и смотрел так полминуты, пока Минхо не почувствовал на себе взгляд и не взглянул на юношу. Смотря на Минхо, Джисон чувствует себя невообразимо спокойно, будто под защитой. Тепло клокотало в груди, только глаза всматривались в чужие, и этот случай не исключение; Минхо, пригнув голову, смотрел прямо на него. Глаза завораживали — были словно уголь, гнедой конь или цвет волос Джисона. Тот у него был, наверное, самым черным в деревне, даже темнее волос Чанбина, а глаза, напротив, светлыми. У Минхо было все наоборот — волосы, аномально для его возраста, седыми, а глаза — черными. Они продолжали смотреть друг на друга, пока Минхо вдруг не позвали: — Ну а ты, Лино? Тот обернулся на Хенджина. — Что — я? Видимо, Лино снова ушел в свои мысли и не слушал то, что говорит Хенджин, но того это, кажется, не задело, и он повторил: — Ты ушел от основной группы, а пришел уже с нечистью. Так что ты делал, когда ушел? — Просто лежал, — не обдумал ответ Лино и сказал все как есть. — Но ты же пришел с… обесевшими животными и утопленником? — неуверенно спросил Феликс. — Пока лежал — тогда и повстречал их. — Вот иуда, и как смог? — в своей манере сказал Хенджин. Лино и впрямь был удивителен: чтобы поймать утопленника нужны от силы трое охотников, а Минхо сам, даже не готовясь к нападению на нечисть, поймал, удерживал его вместе с обесевшими животными и пришел без царапин. Хотя на то он и был капитаном инквизиторской группы, и потому и прозвали его непобедимым. Только вот знать о том, что Лино в пылу слабости (и впридачу с головной болью)победил оборотня и тут же упал на землю без сил, им знать необязательно. — Как прошла смена, Минни? — перевел тему Хенджин. — Да все как обычно, а Чан снова загрянул ко мне, ирод. Все присутствующие здесь, кроме Сынмина, мысленно посочувствовали Чану. — И как учится Джисон? — Джисон? — Ким отпил чай из кружки и продолжил, — он прекрасный помощник. Просто чудо. Лино обернулся обратно к Джисону; тот видимо смутился похвалы и улыбнулся, прищуря глаза. Чудо, Хани, ты и впрямь чудо. Они продолжили разговаривать ни о чем. Так Джисон узнал, что фамилия у Феликса — Со, и что на самом деле он является мужем, и, кажется, соулмейтом Чанбина. Нет, не кажется. Они точно соулмейты. Джисон вспомнил данное самому себе обещание: рассказать обо всем Минхо. Что на самом деле любит, разрывая сердце, что не хочет отпускать мужчину, расставаться с ним, и что он чувствует, как его душа тянется к чужой — хотя, нет, вовсе не чужой, — родной душе. Родственной. Он взглянул на окно и увидел, что сумерки стали гуще, темнее, и звёзды стали сверкать ярче. Тогда осталось совсем недолго, когда они пойдут домой. — Уже темнеет, — как будто прочел его мысли Феликс, — мы с Чанбином пойдем. Лино вопросительно посмотрел на Джисона, и тот кивнул. Тогда он поднялся. — Мы с Джисоном тоже. Сынмин встал и проводил всех четверых до выхода, а Хенджин стал мыть посуду. — До встречи, — попрощался Минхо, и Джисон понял, что им в разные стороны. Так получалось, что жилище Хенджина и Сынмина находилось прямо между домами всех, ведь, так как и Сынмин, и его мать были лекарями, их дом обязан был находиться почти посередине, чуть ли не рядом с церковью; а дома Лино и Чанбина с Феликсом находилось дальше, на границе. Вот и расходились все по сторонам, когда уходили от Сынмина. Сейчас Минхо и Джисон шли домой; крестьяне, конечно, не разошлись по домам, но было их существенно мало, чем днём. Хан воодушевленно бежал впереди, что-то восклицая, а Минхо глаз оторвать от него не мог. — Минхо-хен! — он обернулся и засверкал своей улыбкой, — так прохладно и свежо. Луна уже вышла из-за горизонта. — И впрямь, — тихо ответил Минхо. Небольшие фонарики освещали улицу, так что разобрать, куда идти, было несложно — да и в общем-то подготовленному инквизитору Минхо и наделенному способностями Джисону не составляло труда видеть во тьме. Но то, как горели фонарики, создавало теплую атмосферу единства. Сейчас они с Минхо-хеном будто одни на целом свете. В груди теплится восхищение и любовь, Минхо смотрит на мальчишку и не может подобрать слов. будь рядом со мной, рядом с моей прогнившей душой. Джисон вдруг остановился, обернувшись к мужчине, застыл с лёгкой улыбкой и смотрел безотрывно; то ли волнение, то ли страх мешался на лице, вдали Минхо не мог разобрать, но он подошёл ближе. — Минхо-хен, — тихо начал Хан, — Минхо-хен, мне нужно кое-что сказать. Лино промычал. Внутри него завертелись противоречивые чувства. Он знал, он понимал, что сейчас будет, но ничего с этим не делал. Ему ни в коем случае нельзя отвечать мальчишке. Он должен молчать. — И что ты… хочешь рассказать? Голос в тишине деревни и сам стал тише, томнее и ниже. Джисон вздрогнул от такого баритона, но тут же улыбнулся шире. — Я… как бы вам сказать, — мальчишка мнулся, волновался и тщательно подбирал слова, и будто бы уменьшился перед Минхо ещё больше. — Не волнуйся. Расскажи, — успокоил Лино. Он понимал, что ему надо это прекратить. Именно прекратить, но он не мог этого сделать. Он слаб перед этим мальчишкой. — Расскажи обо всем, что тебя гложет. То самое обещание, что Джисон дал себе… он обязательно расскажет ему обо всем, что гложет его сердце. Волнение и страх словно сошли на нет — Минхо успокоил, усмирил все его опасения. — Я люблю вас, Минхо-хен. Произошло то, чего Лино так боялся. Джисон так легко признался в своей любви, рядом с Минхо он не боится ничего — ни огня, ни воды, ни своих собственных чувств. А Минхо боялся — до одури боялся чувств, что перекрывают ему глотку и не дают вдоха. Но Минхо вдохновил, успокоил, дал надежду. — Нельзя, Джисон. И эти надежды сразу же разбил. Недоумение отразилось на лице Джисона. Улыбка спала с лица, а брови полетели ввысь. — Ч-что? — Нам нельзя любить, Джисон. Лицо Минхо отражало боль; — мужчина переступает через себя, не позволяет чувствам вырываться наружу, сердце в груди болит, а глаза начинает легонько щипать от слез, но он сдерживает их. — Но почему? — Джисон правда не понимает, с чего это Минхо ставит запрет на его чувства: почему отвергает, почему не принимает признание в любви, — Минхо-хен, почему? — Джисон, — осек его Лино, — просто пойми: есть вещи, которые нельзя принять. — Но почему мою любовь нельзя принять? — все продолжает настаивать Хан. Почему, почему Джисону нельзя любить Минхо? — Минхо-хен, я люблю вас. Люблю очень сильно, любил, даже когда мы ещё не встретились! Лино последнюю фразу пропустил мимо ушей. Он виновато склонил голову и, нахмурив брови, смотрел в землю. — Это запрет, — тихо сказал Лино, — Джисон, нам правда нельзя… — Но почему?! — не выдержал Джисон, — зачем вы ставите запрет? — несколько слез скатились по его щекам. — Нельзя, Джисон. Просто нельзя. — Объясните! Прошу вас, Минхо-хен, я не понимаю! — Джисон всхлипнул. Минхо поднял голову и взглянул в его лицо. — Джисон, — поспешил успокоить того Минхо, и положил ладонь на шею. — Минхо-хен, прошу, не отталкивайте! — воскликнул он. — Прости, Джисон. Мы не можем… Джисон не стал слушать, откинул от себя чужую руку и подался вперёд, утыкаясь в чужую грудь. Минхо тяжело вздохнул. — Минхо-хен, пожалуйста! Минхо-хен, Минхо-хен, — продолжал плакать Хан, туника Лино стала намокать от его слез, и он вцепился в ворот пальцами, — пожалуйста! Э-это все потому что я... Лино стоял неподвижно и смотрел вперёд, не предпринимая ничего, чтобы успокоить юношу, всхлипывающего на его груди. Руки дрожали, безумно хотелось обнять Джисона, успокоить, поцеловать, прокричать «я люблю тебя», но он не мог. Внутри бушевало пламя, было тошно от самого себя. Однако Минхо четко дал себе понять, что отказывается от истинности. И что Джисона он ни в коем случае не будет ввязывать в пучину своих чувств; он не будет делать ему больно. И он не понимал, что по-настоящему больно делает ему именно сейчас. Спустя время рыдания и всхлипы Джисона прекратились и он оторвался от чужой груди. Глаза покраснели от слез. — Простите, — он утер последние слезы. Минхо сглотнул. — Джисон… — Это я виноват, — его губы сжались, — не стоило мне влюбляться. Пошлите, Минхо-хен. Минхо не оставалось ничего, кроме как послушаться и пойти вслед за поникшим Ханом. До жилища они дошли в гробовом молчании. я ставлю запрет, но продолжаю любить а ты, я прошу, любить меня перестань.