расстрел.

Минхо бежит, — пытается бежать, срывая дыхание и царапая ветвями деревьев лицо; рубашка измялась в грязи, траве, он чуть ли не рвет ее на себе, пытаясь дышать глубже; казалось, она сейчас задушит его. Он задохнётся в этом лесу, если не найдет выход. — Хён… хен, — хрипло шепчет Минхо. В конце, самом конце, где он едва может увидеть, загорается свет; — он пробивается лучами сквозь листву и указывает путь, а у Минхо будто все сильнее сжалось в теле, горле, так что он побежал быстрее. Сердце в груди бьётся бешеной птичкой о клетку, ноги едва держат его. Ему нужен воздух, ему нужно спасение. Ноги заплетаются о корни, но Минхо всё-таки удается коснуться света, удается выйти из этого кишащего, противного леса на чистую поляну. Поляна эта чиста: над цветами, зелёной и свежей травой порхают бабочки, ручей журчит, словно с первым приходом весны, — капли воды бьются о камни и сверкают под солнечным светом, брызгают на землю. Лес выглядит совсем болезненным: скрюченным, темным, тянущим к нему свои ветви в попытке оставить там, в прошлом; а поляна так чиста, так свежа, что Минхо хочет остаться здесь. Там, посреди поляны, виднелась темная макушка: плечи были расправлены гордо, волосы развевал ветер, так что Лино сразу, переведя дыхание, побежал: — Хён! Хён! — и рванул с места, ноги едва тронулись. Едва преодолел расстояние, в горле першило, глотка болела, но, видя гордо поднятую голову, он бежал. И только Лино подбежал, дотронулся до плеча, те тут же дрогнули. — Хе… — на него обернулись, и мужчина осекся. Голубые заплаканные глаза прожигали его насквозь, брови жалостно взвысились, и слезы нескончаемо скатывались. Мальчишка прикусывал губу и издавал всхлипы, грудь вздымалась. — Хён, — кое-как всхлипнул он, — Минхо-хен. Минхо-хен… Джисон!.. Ему не по себе: он тянется к Джисону, хочет тянуться к нему, но все равно отходит назад, пораженно заглядывая в его глаза. И ветви деревьев затягивают его обратно в лес, в прошлое.

***

В тот день они больше не заговаривали. В гробовом молчании дошли до дома, Джисон наверх, а Лино так и остался стоять там, внизу, пока не послышался звук закрывающейся двери в его спальню. Он стоял и смотрел в одну точку, пока до ушей не донеслись приглушённые всхлипы. Тогда Лино с опущенной головой вышел на веранду; вдыхал свежий воздух и смотрел на светящийся фонарь, вокруг которого летали сверчки. Он делает больно ему. Делает, делает безумно больно своими действиями, он чувствует, как рушились на глазах надежды мальчишки. Но им нельзя. Нет, нет, ни за что… Ночная прохлада охлаждала его разум; Лино не знает, сколько просидел там, но, уйдя в постель, уснуть не смог вплоть до рассвета, когда лучи утреннего солнца осветили комнату; и на мгновение — самое мгновение, — он ушел так глубоко в свои мысли, что и не заметил того ужасного видения. От него сердце в груди заходилось и дыхание срывалось. Лино как будто резко вырвали оттуда, и он подорвался на своей постели в поту. За окном сельчане уже занимались бытом. Тогда он ушел в умывальную и уставился в ведро с водой, всматриваясь в свое отражение продолжительное время. когда ты стал таким уставшим, лино. Его тени под глазами были слишком тёмными на бледной коже. Лино был бледным настолько, что, казалось, бледнее был только Чанбин. Капли воды падали с лица, и вода в ведре ходила рябью. я устал. когда я умру.

***

Чонин нарезал овощи в спокойной тишине. Обычно, когда у его возлюбленного был отдых от работы, именно он занимался делами по дому, будто и не был уставшим, и не давал Яну вообще сделать хоть что-нибудь; но сейчас, когда у того была ранена нога, он стоял на кухне и готовил завтрак. Ещё совсем рано, но сельчане уже ходили по деревне, то неся воду, то убирая огород. Чонин всегда мог вставать ранним утром, даже когда солнце не встало, ещё до того, как стал наставником в инквизиторской школе. Он любил вдыхать свежий воздух, когда вокруг совсем тихо, любил тихими шагами пробираться на улицу и собирать овощи с огорода, чтобы, когда возлюбленный проснулся, его ждал завтрак. Чонин любил заботиться о людях. Сейчас, нарезая овощи и вдыхая из открытого окна свежий воздух, мужчина невольно улыбнулся. Его возлюбленный далеко не спит, но лежит в кровати, ведь с раненой ногой не шибко удобно будет ходить. Но, видимо, даже это не останавливает его, ведь Чонин чувствует крепкие руки, обнимающие его со спины. — Чан! — восклицает он, оборачиваясь и видя довольное лицо. Чан положил подбородок на его плечо и улыбнулся, прищурив глаза, — ты почему не в постели? — Не волнуйся, я в порядке, — Чонин закатил глаза. — Не лги. И как уж ты тихо подошёл ко мне? — он продолжил нарезать кубиками овощи, пока Чан внимательно за ним наблюдал. — Ты слишком задумался. И не заметил, как я подошёл к тебе, — его губы коснулись виска Чонина, и он улыбнулся. Чего бы Чан ни вытворял, Ян не мог подолгу на него злиться. — Я, к слову, увидел Джисона. Того, которого привел Лино и про которого ты мне говорил. — И как? Руки погладили по животу, груди, и одна из них направилась прямо в волосы, поглаживая и пропуская сквозь пальцы. — Он… отзывчив и дружелюбен. Совсем не как Лино. Я имею в виду, что Лино очень добр, но совсем не показывает этого. А у мальчишки все рвется наружу. — Ты видел, как Лино смотрит на Джисона? Чан нахмурился, тряхнув головой. Нет, с Лино он и вовсе не видел мальчишку. — Когда они вдвоем ко мне пришли, Лино наблюдал за нами со стороны. Я мельком — совсем мельком, — глянул на него; и взгляд его был таким… неописуемым. Не совсем такой, как у тебя, когда ты на меня смотришь, — старший посмеялся и ещё сильнее прижал к себе Чонина, опираясь на одну ногу. — И как я смотрю на тебя? Чонин на секунду задумался и ответил: — С обожанием и восхищением. Как будто, знаешь, я какое-то божество и весь сверкаю золотом, и ты возвышаешь меня. Твое восхищение и впрямь очень искреннее. — А Лино как смотрит на Джисона? Чонин поднял голову. Лино правда смотрел на Джисона с восхищением, но что-то… что-то было такое в его взгляде. — Он… — Чонин откинул голову на крепкое плечо и задумался. — Сложно объяснить словами. Словно любит мальчишку больше жизни и готов ради него на все, но… но будто не позволяет себе любить его — взгляд его был таким печальным… То есть, у него он всегда печальный, но печальный не в смысле почти безразличный, — а печальный, в смысле горящий, искренний, кричащий о помощи. Отчаянный. Чан внимательно слушал возлюбленного, то и дело поглаживая его волосы. Он положил ладонь на голову и поднял волосы так, как будто бы на том месте были уши — эту странную привычку своей родственной души Чонин не понимал — или делал вид, что не понимал. — И как думаешь, почему же Лино не позволяет себе любить? — спросил Чан. — Даже не знаю. Думаю, об этом знают только они двое. Бан поцеловал в макушку. — Они ещё со всем смогут разобраться, — прошептал он, улыбаясь и сверкая ямочками, — моя маленькая лисичка. — Чан! — воскликнул Чонин, но предательская улыбка и румянец все равно выступили на лице, — не называй меня так, сколько раз тебе говорить! Чан рассмеялся и обнял мужчину ещё крепче. — Ну-ну, Чонин, лисичка, перестань. — А если кто узнает, Чан? — фыркнул Чонин. — Не волнуйся, не узнает: я ведь зову тебя так наедине, — он снова пригладил волосы и поцеловал возлюбленного. — Так люблю тебя. Ян вздохнул, ластясь к старшему. Он немного приподнял и повернул голову, затем поцеловал Чана в ямочку на щеке, отчего мужчина улыбнулся шире. — Люблю тебя, — прошептал Чонин и вернулся к готовке, — скоро ведь будет фестиваль летней луны? Чан коротко кивнул. Фестиваль летней луны любили все, за исключением, наверное, Чанбина — тот празднует его только потому, что Феликс любит этот фестиваль и празднует его каждый раз из года в год. Перед фестивалем все инквизиторы отправлялись в другие деревни за товарами для них, обменивались всем тем бытом, что дали жители, и не было их чуть больше недели. Тогда защита поселения была только на учениках инквизиторской школы да сторожей; возвращались охотники только на утро дня летней луны, когда все жители начинают дружно подготавливать деревню к фестивалю. И ночью, когда далеко затемно, все сельчане, держа за руку своего возлюбленного, смотрят на полную луну, что закрепляет их любовь, их брак и отношения. А потом, когда луну они встретили, встречают рассвет. И рассветы здесь всегда красивые. Все жители деревни дружные, друг друга держат за руки и благословляют, поют песни, угощают друг друга сладостями и пряностями, западными угощениями. Фестиваль летней луны любили и впрямь все — и в фестиваль летней луны любили все. — Я буду ждать тебя. И проведу летнюю луну с тобой в двенадцатый раз. Чан нежно улыбнулся. — И я тоже буду проводить летнюю луну с тобой — в двенадцатый раз. Коротко поцеловав возлюбленного в губы, Чонин рассмеялся. Они с Чаном впервые встретились поздней весной, когда ему было тринадцать, а старшему на год больше. Не сказать, чтобы в первую вместе проведенную летнюю луну они были очень уж близки и уже считали себя парой — нет, тогда они были все ещё друзьями, но истинность, влечение и любовь друг к другу они тогда осознавали — значит, понимали, что проводят летнюю луну вместе, вдвоем. И рассвет встречали тоже вместе. И на этот раз, когда Чонину двадцать пять, а Чану двадцать шесть, они вновь проведут летнюю луну вдвоем — так же, как и Хенджин с Сынмином, Чанбин с Феликсом, и Лино… нет, Минхо — с Джисоном. Наверное… Но в фестиваль летней луны — во время торжества любви и процветания, — нужно быть честным хотя перед самим собой.

***

Они стоят у озера — у того самого озера, на котором Лино осознал свою любовь. Джисон перед ним… помятый. Очень помятый. Он все ещё прекрасен, но печаль, что сквозит в его взгляде и источается от него, ощущается слишком сильно. Лино виновато смотрит на мальчишку, у которого опухли глаза от слез. — Джисон… — начинает он, но его перебивают: — Все в порядке, Минхо-хен, — Джисон шмыгает носом и пытается улыбнуться, — то, что я вчера сказал, сделал… ошибка. Прошу, простите за это. Мне не стоило… правда не стоило. Лино сглатывает, его брови устремляются вверх, и он жалобным взглядом смотрит на мальчишку. Его черные волосы падают на глаза и контрастируют с их ярким цветом. — Джисон, но… — Все хорошо! Я говорю правду, Минхо-хен, не волнуйтесь. Он говорит неправду, он лжет, лжет, лжет. Лино безумно хотелось пригладить шелковистые волосы, пропустить их сквозь пальцы, ощутить мягкость, хотелось почувствовать нежность бархатной кожи на губах, горбатый, но такой идеальный нос, наблюдать вблизи за трепетанием ресниц, но Минхо сам себе все запретил. Ему нельзя. Им нельзя. Лино тяжело вздыхает, сжимая губы в тонкую полоску, с печалью смотря на Джисона. — Все в порядке, если вы меня не любите, не вините себя, — снова начал мальчик. Печаль во взгляде Лино усилилась. если бы ты знал, как сильно я тебя люблю. если бы ты знал, как сильно я хочу подарить тебе свою жизнь… — Джисон… — отчаянно и совсем тихо сказал Лино, так что Джисон только каким-то чудом услышал его, — хорошо… Тишину разбавлял только лишь шум журчания ручья, пение птиц и приглушённые голоса сельчан издалека. Но для мужчины сейчас было все слишком тихим — громким был только стук его сердца, бьющегося о грудь. Лино разрушил тишину первым: — Через три дня… — начал он, и Джисон перевел свой взгляд на него, — через два дня мы с инквизиторской группой уедем. Мы будем посещать другие деревни для фестиваля летней луны. И вернёмся только через неделю. Непонимание отразилось на лице мальчишки. — Спросишь у Сынмина, что такое фестиваль летней луны. Хорошо? — Джисон послушно кивнул. — Извини… извини, прошу. — Все в порядке, я же говорил, — Джисон постарался улыбнуться лучезарно, невозмутимо, и у него это почти получилось, но улыбка все равно дрогнула на самое мгновение. Вместе с этим дрогнуло и сердце мужчины. — Извини… — в последний раз прошептал он и ушел. А когда мужчина скрылся из виду, Джисон обернулся на озеро, чтобы никто не видел, как сверкают от влаги его глаза и дрожат губы.

***

Три дня протянулись мучительно долго. Тени под глазами от бессонных ночей увеличивались, и Лино не находил себе места: от вида такого потерянного, пытающегося скрыть свою печаль Джисона внутри что-то обрывалось, не могло найти успокоения. Хотелось утешить, сказать теплые слова, прижать к себе и ощутить тепло хрупкого тела, но Лино не давал себе, запрещал такие мысли, а мальчишка сам по себе тухнул на глазах. Днём, когда он работал у Сынмина и ходил по деревне, он щурил глаза от широкой улыбки и смеялся; но вечером, когда он входил в дом, улыбка эта становилась лёгкой, уставшей, и тень падала на глаза, а Лино чувствовал всю грусть, печаль и тоску, что крылась внутри, и сердце его ухало в одночасье. Иногда, смотря на рассветы, Лино хотел — до дрожи в губах мечтал о том, как держит небольшую ладонь в своей, поглаживает костяшки большим пальцем и как целует в лоб, оставляя совсем невинный поцелуй; — но тут же осекается. Ему нельзя любить, нельзя желать. Он… не может принять Джисона. Не может принять свою любовь к нему. Принять любовь Джисона к нему — тоже. Хотя, смотря на то, как любезничают его друзья, как с любовью смотрят в глаза друг друга, как тепло жмутся, Лино хотелось того же. Хотелось точно так же прижать Джисона к себе, как Чан — Чонина, поцеловать в самый уголок губ, как Феликс в уголок Чанбина. Ему хотелось любить. Очень хотелось. Но он только наблюдал за мальчишкой со стороны, втайне мечтая — мечтая… обо всем. Обо всем, что он себе запретил. Но то, что запрещено, не должно стать реальным. Поэтому он только с усталой печалью смотрел на него — такого же уставшего, как будто у него отняли самое важное. И в день, когда инквизиторы собирались для своего похода, Лино надеялся увидеть среди горожан, провожающих их до самых ворот, Джисона. Ведь перед тем, как выйти из дома, он только стоял перед дверью и не осмелился войти внутрь, чтобы взглянуть на спящее лицо. Лишь напоследок провел костяшками пальцев по двери и ушел. Не смог увидеть голубые глаза. Когда они покидали деревню, Лино среди множества лиц искал знакомые глаза. Но, подойдя к воротам, не увидел их. Но если бы он был внимательнее То увидел бы Как сверкают грустью из-за угла дома небесные глаза.

***

Смех доносился отовсюду: для инквизиторов, чьей работой была ловля нечисти — а это опасно для жизни, — такие походы, которые они устраивали лишь раз в год, были… развлечением, отдыхом, — но явно не для Лино и Чанбина, чей вид сейчас был мрачен. И если на лице Чанбина хоть кое-где проскакивала влюбленная улыбка, когда его взгляд падал на веселого возлюбленного, то Лино с нахмуренными бровями смотрел только вдаль, выглядывая дорогу для них и крепко держа в руках узду. — Ставлю пять золотых монет на то, что Лино вновь проведет фестиваль летней луны один! — выкрикнул один из охотников. — Думаешь? — ответили ему. — Мне вот кажется, Лино наконец проведет летнюю луну с тем мальчишкой, которого недавно привел в деревню. Уж видели ли вы, как они смотрят друг на друга? Лино сжал узду крепче. Главное не отвлекаться, солнце успело коснуться горизонта, дальше будет только темнеть. — Это вы ещё не видели самого главного! — начал Хенджин. Ему следует закрыть рот, ведь он, иуда, может сказать и лишнее. — Ведь Лино… — А Хенджина! — перебил Феликс, — снова вытолкал из постели Сынмин! Хван на это фыркнул: — Так говоришь, будто лез к нам в кровать, ирод! — Он обиженно вздернул подбородок и поправил свою лошадь. Позади доносился шум колес повозок — их было четыре, и все были наполнены всякими товарами и сувенирами для обмена на другие товары из деревень; каждую везли по две лошади, и даже это не совсем помогало ускорить ход. Доберутся они до ближайшей деревни только к полуночи, где их будут ждать, а затем проведут в место их ночлега, и уже ранним утром они, охотники, пойдут на ярмарку, а затем снова сядут на подготовленных коней и отправятся дальше. Работа нелёгкая, но веселая — это, конечно, для кого как. Вот Хенджин — явно он радуется таким походам больше всех. — Десять золотых на то, что Лино проведет летнюю луну с Джисоном! — выкрикнул из толпы Чан. Лино напрягся. И непонятно, от чего больше: от того что Бан — наткнись он на гоблина, — рассказал всем Джисоново имя, или от того, что нога у него не совсем полностью зажила. Хотя как… ходить вполне может — но если на них нападут, то что же? — Джисон? Тот самый юноша? Лино оглянулся на Чана и увидел, как тот улыбается, отчего на щеках играют ямочки и нижнее веко выделяется. Он и впрямь надеялся, что Джисон скрасит одиночество друга на фестивале. Лино спокойно вдохнул и выдохнул. — Я видел их в воскресный день, — Ли гулко сглотнул: ведь тем самым днём, вчерером, на закате, он осознал свою любовь к Хан Джисону, а потому воспоминания об этом дне оставили печальную горечь, — когда мы шли в церковь — и, честно, не видел никогда, чтобы Лино так на кого-то смотрел. — Значит, решили: Лино проведет летнюю луну с Джисоном! — все тут же гулко закричали, ведь всегда такой хмурый, мрачный и одинокий Лино вдруг начал по-особенному смотреть на Джисона. — Что скажешь на это, Лино? Он повернул голову и с поднятыми бровями посмотрел на группу инквизиторов, продолжая вести лошадь. — Не забывайте о походе, — только и ответил он, оборачиваясь на дорогу. — Ну, Лино, — чуть посмеялся один из группы, — повеселись, чего ты такой хмурый? — Ну-ну, охотники, перестаньте, — осек всех остальных Хенджин, — давайте вести себя, как нам подобает, мы ведь достопочтенные люди! И он поднял подбородок и откинул волосы назад. Группа вся поутихла, и только Лино выдохнул облегчённо, как вдруг Хван попытался подавить свой смех, а за ним и остальные пустили смешки, пока все они не переросли в безудержный хохот. — Но Лино точно проведет фестиваль с Джисоном! — снова крикнули из толпы, а Минхо сглотнул. Нет. Он ни за что не проведет фестиваль летней луны с Джисоном. В деревню они прибыли и впрямь заполночь, когда все сельчане спали, и только инквизиторы ходили по округе. Когда их толмач вышел из толпы и заговорил с охотниками этой деревни, их пропустили. Лошадей завезли в конюшню, телеги оставили в сарае, ключ от которого отдали Лино, как капитану инквизиторской группы, а сами охотники, разморенные долгим путем, объелись предоставленной им похлёбки — деревню заранее предупредили о скором визите другой деревни на их ярмарку — и улеглись на подготовленные циновки. — Хо! — удивлённо воскликнул Чан, теребя подушку в руках. — Прямо как у Сынмина в лечебнице. Что у тебя, кстати, Сынмин просил принести, Хенджин? Хван, который самым первым кинулся на постель, поискал что-то в кармане жилетки, а потом вынул свёрток. — Снова что-то лечебное. И как уж он во всём этом разбирается, — он развернул свёрток и начал читать: — шалфей, комбуча, люцерна… у нас люцерна разве не растет, а? — У нас ее удобряют птичьим помётом и крапивой, — тихо отозвался Лино, который взбивал подушку, — а у них чаще всего сурепкой и пижмой. Потому люцерна у них ценнее, чем у нас. — А, ну и дальше по списку. А, Чонсо, заморские карты игральные, и… название у них странное, конечно, — и дальше они вместе с Чанбином, неожиданно подошедшим к нему, пытались прочесть название, но все тщетно. — А Джисон что-нибудь просил у тебя, Лино? — спросил Феликс. Лино воровато оглянулся и покачал головой. — Уж ничего и не попросил? — Чан тщательно обмазывал свою ногу настойкой, что ему дал Сынмин. Лино снова покачал головой. — Тогда ты ему просто обязан что-нибудь подарить! — Хенджин даже сел на циновку и убрал список в карман. — Что он любит, например? Лино вздохнул и задумался. Он… они никогда не обсуждали то, что нравится Джисону. — И на кой вам это? — устало спросил он, ложась на постель и укладывая голову на согнутую руку. — Порадуй мальчишку, Лино, он и так всю неделю будет общаться с Сынмином, — отозвался Чанбин, и Хенджин тут же накинулся на него с воплями «что тебе сделал Минни?!» — Я надеюсь, с ними будет хотя бы Чонин, — потирая переносицу, обречённо сказал Чан. — Так что же там с интересами Джисона? — Феликс натянул на себя спальную тунику. — Он… никогда не говорил о своих увлечениях. — Должно же быть хоть что-то! Вспомни, Лино, сделай Джисону подарок. Лино нахмурил брови. Его друзья ни за что не дадут ему покоя. В голове он перебрал все воспоминания о разговорах с Джисоном, где он говорил о себе, и от этого кольнуло болью висок. Кажется, Джисон что-то да говорил, вот только… только вспомнить бы сейчас. — Я рад, что Джисони не остался с тобой и Феликсом, ты, обдувало поганое! — А Феликс тебе что сделал, ирод?! — Чанбин скинул с себя Хвана и налетел на него. — Хватит! Прекратите, о́бломы, сельчане спят! — надвинулся на них Чан. — Чтоб вы помнили, мы тут гости! Лино обречённо выдохнул. Если раньше он мог хотя бы на пару минут — может, на полчаса — уснуть, то сейчас он просто-напросто не сможет, учитывая, как шумели они и в прошлые разы. Чан их разъединил. После этого они потушили свечи из ламп и улеглись спать, только Хенджин с Чанбином, лежащие рядом друг с другом, начали тихо шептаться и вдруг хихикать и пытаться сдержать смех. Это продолжалось и дальше, пока Бан не шикнул; но и это не помогло, поэтому он встал и заставил Чанбина поменяться с ним постелями. Чанбин, честно говоря, пожалел, потому что Бан спал далеко от Феликса, с которым он раньше лежал рядом. Лино снова не мог уснуть. До ушей доносилось мерное дыхание и тяжёлый храп. Он полуприкрытыми глазами смотрел в потолок, и когда понял, что все в комнате спят, тихо поднялся и поплелся в умывальную. Глаза давно привыкли к темноте. Для такого охотника на нечисть, чьи навыки развивались с детства, это не проблема, поэтому он уставился в ведро с водой и всмотрелся в свое лицо. Усталое… Жутко уставшее, изнемогшее — такое, что смотреть больно, с залегшими синяками и исхудалыми щеками. Он не хочет смотреть даже на собственное отражение. Даже в темноте можно увидеть, насколько бледна его кожа, а волосы, неестественно для его возраста, седы. — Не могу… — шепчет он, перебирая волосы, — не могу, Джисон, как мне забыть о тебе. Хани, Хани… Брови складываются домиком, и взгляд становится таким жалостным, таким утомленным и грустным. Внезапно в глади воды показываются очертания пухлых щек и губ, пока Минхо и вовсе не видит лицо мальчишки. — Минхо-хен, — доносится до его слуха, — вы выглядите таким уставшим. Лино опускает руки в воду и полоскает свое лицо, растирает ладонями в попытке убрать наваждение, вызванное его собственным воображением, но лицо с воды все ещё не исчезает. Оно светит своими яркими глазами и улыбается точно так же устало. — Люблю вас, Минхо-хен, люблю… Лино рычит и бьёт по воде, потому что внезапная боль простреливает голову. — Джисон, Джисон… — он вплетает мокрые пальцы в волосы и чуть сжимает, — так люблю тебя, люблю, Джисон. Люблю… Боль только усиливается, и Лино покидает умывальную и тихо укладывается в свою постель. Минхо трудно, но он справится. Он… справится. Ночью он не сомкнул глаз, и ранним утром, когда сельчане уже встали и подготовили ларьки для ярмарки, они вышли и вынесли из сарая телегу. — Надеюсь, здесь все будет, — радостно, предвкушая весело проведенный день, скакал Хенджин. На плечо его была повешена сумка с разными товарами и сувенирами, которые он будет разменивать. — А ты что будешь брать? Лино пожал плечами. Всегда он брал только то, что было нужно деревне и подарки своим друзьям не смотрел — вот они, идут рядом с ним, а другим его друзьям подыскивают подарки их возлюбленные. — Но тебе следует подыскать сувенир для Джисона, — сказал Чан, на плече его была такая же сумка. Да и у всех них были такие, забитые донельзя товарами их деревни. — Вот-вот, а то что это такое: вы не видитесь целую неделю, и возвращаешься ты с пустыми руками. Порадуй его! Лино шикнул на друзей и чертыхнулся. Голова у него все ещё болела. — Лучше шагайте вы уже к ларькам. И это приказ. Хенджин грязно выругался и послушно побежал: в такие моменты, когда Лино преднамеренно пользовался званием капитана, он жутко раздражал. Чан точно так же поскакал в сторону. Лино остался один среди толпы снующих людей. Он обменивал посуду, одежду и всякие книги их деревни на другие товары для деревни, особо не раздумывая, ведь все пригодится — толмачи и кузнецы в их деревне конечно присутствовали, так что особо можно было и не раздумывать. «Но тебе следует подыскать сувенир для Джисона», — всплыл голос Чана в голове, и Минхо чертыхнулся. Он остановился, покрутил в руке бокал с холодным сидром и задумался, подняв голову. На самом деле Джисон что-то говорил о том, что любит излечивать души, поэтому… потребуется их толмач. А его здесь и в помине нет. Придется в следующий раз — а он будет завтра. Ярмарка длилась до самого обеда. Много вещей удалось обменять, так что можно выдохнуть удовлетворённо, ведь с пустыми руками они точно не вернутся. — Я считаю, нам просто необходимо выпить, — пока они оставляли в телеге обмененный товар, громко говорил Хенджин. Чанбин фыркнул: — И как ты собираешься потом вести лошадь? Хорошо же тебе хоть телегу вести не доверяют, — Хенджин на него шикнул. — Мы не можем выпить местного сидра, но ведь вполне можем отведать закуски и угощения, — предложил Бан, — и можем взять себе на дорогу. — Хо! — неожиданно дернулся Хван. — Я, к слову, смотрите, что взял. — И завозился в сумках. Вытащил он флягу: — понюхайте только. Этот ирод-продавец вытрескал у меня чуть ли не все серебряные монеты! Охотники по очереди (кроме, конечно, Лино) прислонили носы к горлу фляги, и только Чан зажмурился и отчитал: — Хенджин! И на какую ж бурду ты потратил монеты? Был бы тут Сынмин, он бы давно уже шкуру с тебя снес бы. — Ну-ну, Чани, в дороге пить не собираюсь — оставлю до нашей деревни, — Чан коротко проворчал «ирод», и Хенджин продолжил: — так, значит, идём в таверну? Хочу испробовать их яблочные пироги. Что скажешь, Рюджин? Рюджин — их толмач — стояла в стороне и внимательно разглядывала подвеску. Именно ее Лино хотел попросить пойти с ним в следующий раз; — и скольких же языков она только не знала, даже всех не сосчитать, так что женщина действительно считалась умной и достопочтенной на их деревне. И потому ее всегда брали в походы перед летней луной. — Сидр яблочный хочу… — тихо отозвалась она, убирая подвеску. Ее темные волосы, сколько помнит Лино, всегда были заплетены в пучок. — До вечера ведь время есть. Пошлите в таверну. — Лино, а что насчёт тебя? Ждём ответа капитана. Лино выгнул бровь: — Как-нибудь без меня. — Нуу, Лино, — протянул Хван, — неужто не хочешь попробовать их сладости? Пошли же, черт возьми, и не будь упрямым. — И он без вопросов взял Ли за руку и повел за собой: — все в таверну! Так что сейчас Лино сидит с кружкой мятного чая в руке и наблюдает за тем, как шумят охотники, сидя за столом и поедая пироги с блинами и оладьями, макая их в соус и запивая чаем. От шума, который они создавали, боль покалывала в висках, и ему приходилось массировать пальцами голову. Единственными, кто тихо сидел, были Чанбин, Рюджин и он сам. Чанбин только иногда посмеивался и поглаживал то голову, то руку своего мужа, а Рюджин совсем тихой и не казалась. Наблюдала за мужчинами, попивая из своей кружки, и посмеивалась. А Лино выглядел прямо-таки мрачным — не разговаривал, не втягивался в спор и сидел, даже не поведя бровью. Рюджин на самом деле сама по себе тихая. Как только ее представили инквизиторам, она и не была громкой: только непринужденно улыбалась и выполняла свою работу, иногда переговариваясь с охотниками. Лино она в основном не трогала. Он повернул к ней голову и смотрел так на нее до тех пор, пока она не повернулась на него, вопросительно посмотрев. — Рюджин, можешь, — он прочистил горло, — можешь помочь мне? Она выгнула бровь. — И в чем нужна помощь? — В следующий раз, когда мы будем на ярмарке в другой деревне, — Лино оставил кружку на столе, — мне нужно, чтобы ты переводила мне названия и описания книг. Мне нужно. Рюджин, должно быть, не совсем поняла, зачем это надо, но вопросов не задавала; только согласилась и продолжила наблюдать за охотниками. — А что конкретно тебе нужно? — все же спросила она. Лино секунду подумал, как ответить. — Что-то связанное с… душами. С человеческими душами, — Рюджин промычала. — Мне нужно будет перевести ее? — А ты можешь? — Лино уставился на женщину. — Если ты, конечно, предоставишь мне листы и чернила. Я вполне смогу перевести. — Давай тогда в следующий раз ты выберешь то, что тебе нужно для работы. Книгу я тоже предоставлю, — Лино откинул голову и скрестил руки на груди. — Без проблем, — Рюджин хмыкнула и подлила себе чая, — какая у нас следующая деревня? — Па́пилло. Долина бабочек.

***

Они отправились в деревню Па́пилло к вечеру и добрались до нее утром, так что особого отдыха они не получили; отправили коней в конюшню, загрузили телегу в подготовленный сарай и уставшими (хотя инквизиторская подготовка помогла), успевшими только умыть лицо, пошли на начавшуюся ярмарку. Рюджин подошла к Минхо, сунув руки в карманы лёгкого платья и наклонив голову. — Тебе все ещё нужна помощь? — Лино коротко кивнул и оглянулся. — Ларьков много. Сначала поищем книгу, а там — дальше, для деревни. И чернила с листами, — он поправил сумку на плече. — Тебе нужно что-то, связанное с душами? Уверен, что такое будет? — Не будет здесь — так будет в других деревнях. Пошли. Найти нужную книгу было действительно трудно. Все в основном были про нечисть, домашнее хозяйство, родственные души… последнее Лино старался избегать так сильно, как только мог, пока Рюджин переводила названия. Они с трудом нашли нужную книгу, как перевела ее женщина, «Искусство вылечивать души», вот только потребовали за нее высокую цену — Лино всю сумку свою перерыл, но нашел таки нож с рукояткой из темной сосны. Потом он отдал книгу Рюджин на рассмотрение, и она повела его искать чернила. — Для прочной надписи нам нужны чернила из дубовых орехов и камеди. И перья прочные нужны. Лино следовал за ней, и когда они нашли чернила и перья, невольно засмотрелся. Чернила… Может, если ему и впрямь нравится сочинять, то следует взять чернил и себе? — Что ты так смотришь, капитан? Бери, ну, — и Рюджин впихнула ему связку с перьями и две банки с чернилами. — Возьми побольше, — только сказал он, и женщина кивнула и взяла ещё. Обменяли и пошли дальше. Рюджин взяла листы, нитки, которыми, видимо, будет сшивать позже, и твердый переплет. — Ну, теперь все есть. Предоставь это мне, — она забрала все необходимое, — больше моя помощь не понадобится? Лино покачал головой. — Отлично. До встречи. У него остались перья и чернила, и нужны ему сейчас листы. Стоит… наверное, попробовать. В голове вдруг всплыл сам по себе Тэен: — Давай, Минхо, ты сможешь сделать это! — широкая улыбка озарила лицо. — Ведь кто, как не ты? Он сглотнул. Боль в голове как по сигналу усилилась. Отчего-то, когда он держал в руках банку с чернилами и перья, сердце с приятным предвкушением сжималось. Как будто… как будто это действительно то, что нужно ему… После ярмарки охотники решили не выходить никуда и просто пошли отдыхать в подготовленном для них месте — а для Лино было уснуть действительно сложно, ведь от предвкушения он не переставал кусать свои губы, а живот и конечности сводило, и он все же не выдержал, — встал со своей циновки, как можно тише достал свои принадлежности и ушел в другую комнату. И он не знал, что делать. Лино просто сидел и смотрел на листы и чернила перед собой. Начать было сложно. Мужчина вздохнул и откинул голову, смотря в потолок. Ведь он мог придумывать на ходу звучавшие гармонично строфы, так почему же сейчас, сидя в тишине и полной концентрации, он не мог и слова выдумать? Да и с болью в голове-то. Он поднес пальцы к виску и помассировал его. — Болит, Минхо-хен? — донеслось, кажется, отовсюду, и Лино открыл глаза; но в комнате не было никого, кроме него. И голос такой… звучный и бархатистый, мелодией вливающийся в уши, и в то же время мальчишеский и звонкий. И все равно такой приятный… Сомнений нет — это Джисон. Только вот что это… Джисона здесь нет, так почему же он слышит его голос? Лино нахмурил брови. — Можно… можно ведь мне быть рядом с вами? Хотя бы немножко… прошу, Минхо-хен… Голос все ещё вливался в уши, Лино пытался не обращать на него внимания, пытался отвлекаться, но все получалось так плохо, что он слушал это бормотание, будто это сам мальчишка шептал самому себе, а не было это плодом воображения мужчины. — Я так вас люблю, Минхо-хен, и душа моя любит вас, вашу душу… так почему же вы меня отталкиваете? Минхо-хен, перестаньте, прошу… вам больно, Минхо-хен, позвольте вылечить вас… позвольте исцелить вашу душу — а она так просит, так молит об этом… прошу, Минхо-хен, я нуждаюсь в вас… Сердце и грудь Лино наполнились теплотой, так что он поднес ладонь к груди и сжал одежду, словно пытаясь усмирить бьющееся сердце. Он сглотнул. — Люблю, люблю вас — больше жизни… может, моя любовь вам понадобится… может, она спасет или вдохновит. Прошу, Минхо-хен, примите мою любовь… пусть она вас вдохновит. Глаза мужчины раскрылись, и взгляд зацепился за листы и чернила; рука вдруг взяла перо. Что-то такое резким потоком нахлынуло, ворвалось в голову, так что противостоять он этому не в силах, и все это заставляет писать его так быстро, едва ли разбирая свой почерк, но так все сейчас легко пишется. Его словно осенило. — Прошу, Минхо-хен, примите мою любовь… пусть она вас вдохновит. Перед глазами возник большой, политый кляксами текст, и глаза стали бегать по нему и вчитываться в строки, строящиеся в… стих. глубоко во мне мой зверь мне покоя не даёт, он скребётся и скулит, когда тебя не видно. во мне мой зверь родной плачет и стенает, завывает, пытается наружу выползти всем в округе ранимую мою натуру показать. мой зверь все ждёт тебя, ждёт омутов твоих и рук столь нежных и изящных… а он все ждёт, ждёт мой зверь когда ты мою душу всю искалеченную и израненную излечишь наконец. мой зверь не может без тебя, не может без твоей души, успокой его ты наконец…

хан джисону.

Он, наконец, написал; нашел то, что доставило удовольствие, и от результата у него губы сами по себе растянулись в лёгкой улыбке, будто он… наконец победил что-то — такое мизерное, но совершающее первый шаг к победе.

***

После того странного рывка Лино наконец успокоился — он сложил лист в карман, а все принадлежности в сумку и пошел лежать на циновке, пока наконец не настало время вставать и следовать в другую деревню — и так до самого шестого дня. Сумка Лино продолжала наполняться бумагами со стихами, а руки измазались в чернилах. Все… всё идёт хорошо. Сон ему не нужен, так что все время он может уделить увлечению. В один из таких дней, когда он снова собирался в тишине писать, в комнату вломились. — Лино! — воскликнул Хенджин, за которым стоял ещё один точно такой же шумный парень, — собирайся, у деревни сейчас гуляния! Лино вздохнул тяжело. Гуляния всегда означали шум, танцы, гадания, пир, и в таком месте будет очень сложно сконцентрироваться. — Без меня, прошу, — и тут же обернулся к листам. — Да ладно тебе, Лино, всего один раз, — и они потянули его из комнаты, — развеешься! Так что сейчас мужчина наблюдал за гуляниями деревни, где всюду пели и плясали сельчане — хотя, с их деревней это не сравнится — в толпе танцующих людей он заметил Чанбина и Феликса, с улыбкой отплясывающих танец и прижимающихся друг к другу. — Пошли, Лино, — отошедший Хенджин снова встал с Лино, сунувшим руки в карманы брюк; в руках у Хвана были кружки с соком, и одну он отдал капитану: — давай же веселиться! — И что же мне тут делать? — обречённо вздохнул Ли. — Как что? Развлекаться, пробовать угощения, петь, танцевать — раз уж ты этого у нас не делаешь, так повеселись же тут, — Хенджин поставил на стол кружку и собрал свои волосы в высокий хвост, но передние пряди все равно выбились. — Давай, Лино. Лино не осталось ничего, кроме как остаться на гуляниях. Он пробирался сквозь толпу, старался не задеть танцующих и вдыхал теплый воздух. И все равно гуляния на фестивале летней луны в их деревне намного больше и громче. Хенджин шагал вровень с Лино, но все равно оглядывался на диковинные вещи и сувениры, так что приходилось и Минхо останавливаться. — А где Чани? — только заметил он отсутствие друга. — Он ходит по лавкам и смотрит сладости — Чонин же так любит угощения, — Хван отпил сок. — А ты? Выбрал подарок Джисону? Лино коротко кивнул. Джисон, пусть и говорил, что увлекается чем-то вроде этого, но мужчина чувствовал, что этого все ещё недостаточно, поэтому мужчина провожал глазами все лавки с разными сувенирами. — И ты будешь проводить летнюю луну с ним? — вдруг начал Хван. Минхо недоуменно выгнул бровь: — Кто сказал? — А ты-то как понял, что я о Джисоне сейчас? — по-доброму усмехнулся Хенджин. — Я имею в виду, сколько я уже лет с тобой дружу, всегда видел тебя одиноким на фестивале. Тебе ведь уже двадцать шесть, так почему бы не провести летнюю луну с Джисоном? Тем более, что вы друг на друга так смотрите. — Как — так? Хенджин фыркнул: — Влюбленно и искренне. Хотя в последние дни в деревне вы выглядели так, будто произошло что-то уж такое… из рук вон выходящее, — Хенджин снова остановился у очередной лавки. — Я, конечно, разбираюсь в чужих чувствах не так уж хорошо, но по вам двоим видно, что вы хотите быть вместе. Вас так… притягивает друг к другу, и… аргх, сложно объяснить, ирод, ты все понял, — Лино незаслуженное оскорбление в свою сторону проигнорировал. Джисон очень… влюбленный и искренний. Добрый и честный, вдохновляющий. Лино хочет увидеть плескающуюся на дне голубых глаз любовь вновь. Джисон весь лучистый, светлый и искрящийся, но… ему следует перестать любить Минхо. — Ты самое главное его не отвергай — это так больно, что вы друг другу предназначены судьбой, а тебя отталкивают. Лино сглотнул. Поздно. Все равно поздно, он уже отказался от истинности. Он снова уходит в свои мысли так, что уже будто из-под толщи воды до него доносится голос друга; но один голос его все же окликает: — Женишок! — он оборачивается и видит, что на него смотрит девушка с энергичной улыбкой. — Ишь какой молодой. Пойди к нам, погадаем! Рядом с ней сидела пожилая женщина, — наверное, бабушка — и Лино как-то не обратил внимание на то, что они разговаривают на их языке. — Давай, Лино! — подтолкнул его Хенджин. — Я пойду с тобой. Минхо усадили на табуретку, а старушка перед ним взяла в руки карты. — На что гадать будем? — резво спросила девушка. Не успевает Лино и слова вставить, как Хенджин отвечает за него: — На любовь и страхи! Старушка стала перетасовывать карты, и, надо признать, делала она это с умением. Она выложила перед собой карты и стала говорить: — Сердце у тебя, женишок, большое, ты отзывчивый, добрый, вот только закрыл все в себе, — положила ещё одну карту, — и душа твоя родственная — тоже. Видать, что-то не позволяет вам быть вместе — потому и страдаете, что один, что второй. — Она снова стала мешать карты: — а тебе надо прошлые страхи отпустить, перестать раздумывать о запретах. Трудно у вас все… — В общем, странно все было, — говорит Хенджин, когда они уже ходят вдоль лавок, — и что за «женишок»? Лино только пожал плечами. — На самом-то деле несложно понять: забыть Тэена и Черен, предложить Джисону выйти за тебя, — непринужденно продолжил Хенджин, но только Лино не слушал уже: серебряная бабочка сверкнула на закатном солнце. Бабочка. Может, этого ему и не хватало — чего-то простого, но такого ценного? Лино подошёл к лавке с этой подвеской и поднял ее. Рюджин за эти последние пять дней так постаралась — перевела книгу, а теперь сшивает ее, и эта подвеска… Может, стоит…

***

Сельчане уже давно не спали — они встречали охотников из похода, и уже чуть ли не вся деревня была украшена к фестивалю. Дело действительно за малым — просто отдать подарок Джисону и переждать фестиваль одному. Но внутри что-то отчаянно пыталось доказать Что проведет он летнюю луну не один.