Немало

***

Атмосфера в минивэне натянутая, как тонкая нить, которая вот-вот порвётся, и ощущение, что сам воздух душит. Влажные кончики пальцев скользят по экрану, снимая блокировку, потом жмут на кнопку, снова гася подсветку. И так по кругу. — Долго ты ещё будешь это делать? — звучит недовольный голос сбоку, и Сынмин вздрагивает от внезапного нарушения тишины, разлепляя веки. То, что ему прямо сейчас хочется сдохнуть, это ещё мягко сказано. Весь день наперекосяк. — Ты ведёшь себя так же... — тихо произносит Сынмин, понимая, как абсурдно это звучит. Другой формулировки всё равно не находится. — И что это за предъява? — выгибает бровь Минхо, отрываясь от своего смартфона. — Я думал... — Сынмин не может подобрать слова, которые и так стоят костью в горле, и не факт, что они снова не поругаются. — Хотя забудь. — Я не обещал тебя не стебать, я предупреждал, если что. — Минхо снова возвращается к своему смартфону, продолжая делать вид, что ему вообще нет дела до Сынмина. — Я не знаю, что ему от меня вообще надо, — раздражается на ровном месте Сынмин, едва переступая порог общаги. Он сразу же идёт в комнату к Чанбину вместо своей, залавливает его там и, нагло спихивая ноут с колен, заменяет его собой, тут же облепляя как коала. Чанбин не теряется только потому, что Сынмин всегда так делает, когда раздражён и потерян, а именно так он себя сейчас и чувствует. Феликс тут же ретируется из комнаты, давая им побыть наедине, и Сынмин чувствует, как плотину прорывает. По телу мелкими разрядами прокатывает дрожь. Истерика подкатывает к глотке, когда задушить её уже не представляется возможным. — Хён, я не выдержу, — на грани шёпота. Чанбин гладит его по волосам и спине молча. Внутренняя истерика не рассеивается, только приобретает другую форму — Сынмин вцепляется в него крепко-крепко, зажмуривая глаза, и считает каждый свой вдох до четырёх, потом начиная сначала. — Я не смогу тебя делить с кем-то. Минхо в этот момент стоит в дверях и всё слышит, находясь за спиной Сынмина. А Сынмин прекрасно об этом знает, адресуя эти слова не Чанбину, но все делают вид, что это случайность. Совпадение, которого не должен был слышать Минхо, и должен — только Чанбин. Остаётся только надеяться, что совесть позже не сгрызёт с потрохами. — Ты вымотался, — не спрашивает Чанбин, целуя в висок. По коже вокруг рассыпаются мурашки, и Сынмин прикрывает веки, позволяя себя поцеловать. Вот так хорошо. Можно посидеть так ещё хотя бы чуть-чуть? И Чанбин словно читает его мысли. — Оставайся-ка сегодня у меня спать. И шаги, стихающие в гостиной, Сынмин надеется, не передают разочарование хозяина. Во всяком случае, хочется на это надеяться. Хотя Сынмин тоже много чего не обещал. В первую очередь, принять то, что он принять не в силах. Ни сейчас, ни когда-нибудь позже. Сынмин уверен, дальше у этого эксперимента нет будущего. Дальше только пропасть, в которую кто-то из них да упадёт. И убережётся ли хоть один из них, не свалившись в глухую бездну, покажет только время. Но сердце подсказывает, они все несутся на огромной скорости в эту самую бездну.

***

— Думаешь, всё будет в порядке? Сынмину хочется закрыть дверь так же резко, как он потянул её на себя, становясь свидетелем явно откровенного разговора между Чанбином и Минхо. Они импульсивно отпускают руки друг друга и даже отходят на полшага в разные стороны, если не сказать отскакивают, с запозданием понимая, кто их прервал. Облегчения понимание не приносит никому. В маленькой каморке аппаратной неловкость разливается густым плотным слоем, практически ощущаясь на коже так мерзко, что её хочется с себя содрать. — А, ты… Минхо больше не говорит ни слова, так и не придумав, что сказать, и уходит в тон-зал, надевая наушники, пока Чанбин садится за пульт. Он надевает наушники только на одно ухо, оставляя другое открытым, и Сынмин, присев на диван чуть поодаль, прекрасно понимает, для чего. И пользуется щедро предоставленной возможностью. — Почему ты меня любишь? — Сынмин ждёт, пока Минхо не начнёт записывать свои строчки, тогда он точно не будет слышать их обоих. — Потому что ты знаешь меня лучше всех, — спустя время отвечает Чанбин. — А Минхо? — По той же причине. Вы оба умеете находить ко мне подход. Всегда. Ответ ни черта не удовлетворяет. Сынмин захлопывает дневник, что держал в руках, и молча выходит в коридор за кофе. Что значит он любит их за одно и то же? Что, если вдруг на горизонте замаячит ещё один такой понимающий, придётся поднимать вопрос о гареме?! Чёрта с два, Со Чанбин. Даже на треугольник не надейся, потому что твои самые важные тебе люди разнесут общагу в щепки, и лучше тебе понять это как можно скорее, пока ещё не настали необратимые последствия. — Что не так? — обнимает его со спины Чанбин, когда выбор остаётся между латте и мокко. Такие муки выбора хотя бы не съедают изнутри. — Всё, — честно отвечает Сынмин. Наверно, всё-таки мокко. — Хён, я не знаю, что с нами будет теперь из-за тебя. Аппарат жужжит, мерно наливая кофе в стаканчик, а Чанбин стоит молча, усиленно думая, что сказать. И не находит ничего лучше банального: — Прости. Сынмин прыскает, забирая стакан из аппарата, и едва не обжигает губы, поспешно делая глоток и видя в конце коридора, как из студии выходит Минхо. И не прощаясь, уходит к лифту. Правильно, сейчас не лучшее время пересекаться снова. Хотя а когда теперь оно будет лучшим? — Хён, я люблю тебя, а ты говоришь мне просто «прости», предлагая абсурдные вещи в одностороннем порядке, которые разбивают мне сердце. — Сынмин идёт обратно к аппаратной, а Чанбин понуро плетётся следом, ничего не говоря. Да и что он может сказать ещё? — Знаешь, как это называется? — Подлость. — Именно. И ответь сам себе, за что я должен всё ещё тебя любить, если ты продолжаешь это делать? Я не уверен, что мы справимся. Я не уверен, что моя ревность даст нам всем жить. Сынмин дёргает за ручку, и Чанбин снова слишком тихо заходит следом. А потом припирает к стенке, затыкая поцелуем и отставляя его стакан с кофе на тумбу позади. Щёлкает внутренний замок, что не открыть ключом снаружи, и Сынмин понимает: поцелуем не обойдётся. Чанбин порывисто нежный, и на его губах столько невысказанного, которое нет желания слушать, что оно мажет жирным и намертво впитывается в кожу. Сынмин первым тянет рубашку с его плеч, когда тёплые пальцы Чанбина касаются его бёдер под толстовкой. Дальше — проще и быстрее. Голова, тем не менее, отключаться не желает. Хочется спросить, сколько раз Чанбин трахал Минхо у этой стены, под подкорку следом лезут сочные картинки со звуками несдержанных стонов, и хочется выдрать из черепной коробки мозг, чтоб больше не думать. Соль под веками быстро оказывается на щеках, когда Сынмин всё же толкает Чанбина на диван и, смочив его член слюной, насаживается сам, не дав как следует себя растянуть. Боль прошивает иглой всё тело, вытягивая его словно нейлоновую нить до абсурдного натяжения, и он кусает губы — то свои, то Чанбина, — и продолжает двигаться сразу же, несмотря на дискомфорт. Просто так проще отвлечься от тех удушающих мыслей. — Я поговорю с Минхо, — гладит Чанбин по волосам после, прижимая к себе выдохшееся тело, неспособное ни на эмоции, ни на слова, ни даже на пошевелить мизинцем. — Я не могу причинять тебе боль... Это несправедливо. — А ему можешь? По отношению к нему — справедливо? И что это должно изменить? Ты думаешь, я смогу забыть по щелчку пальцев, что ты его любишь? Или ты по щелчку пальцев его разлюбишь? — Сынмин говорит бесцветно, смотря в одну точку, и понимает, что никакой записи сегодня уже не предвидится. Их личная жизнь начала мешать работе, и Чану это точно не понравится. Внутри клубком колючей проволоки разрастается истерика, но пока он ещё может изображать из себя недюжинное спокойствие, и лучше бы так было и дальше. Пока всё это не закончится. Предстать перед Чанбином в образе психованной истерички желания нет абсолютно. — Я... Что мне делать, Сынмин-а?.. Просто скажи, какой вариант тебя удовлетворит? Я что угодно для тебя сделаю. — Тогда разлюби его, хён, — усмехается невесело Сынмин, понимая всю абсурдность ситуации. Чанбин не реагирует, оставаясь таким же непроницаемым. Они оба обходят стороной откровенность, словно это кострище их грёбаных отношений. — Что, слабо? Тогда не говори, что всё что угодно, если это совершенно не соответствует действительности. Рука Чанбина замирает в миллиметрах от его лица. Неловко. — Я поговорю с ним сегодня и поставлю окончательную точку. Хорошо? Сынмину хочется ответить, что ни хрена подобного и это не сработает, но всё равно кивает, потому что это хотя бы тешит его самолюбие, после чего Чанбин тянет его ближе, чтобы обнять. Эгоистичный ты ублюдок, Ким Сынмин. «Зато так хотя бы меньше больно», — отвечает совести сердце. И не хочется думать, что война внутри давно проиграна и без этих переговоров. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я не знаю, что буду делать, если потеряю тебя, — шепчет Чанбин, и в голове снова поступают убийственные в своей сущности мысли. «Как что? Вернёшься к ожидающему Минхо». «А ему ты так же говорил, до того как тебя бросили? Если да, то ничего вроде смертельного не случилось». Желание спрыгнуть с обрыва и сломать себе шею, чтоб не мучиться пересекает все уровни безопасности, потому что тепло рук Чанбина и нежность его поцелуев уже автоматом делится на два, и Сынмин просто прикрывает веки, позволяя себя поцеловать в очередной раз, чтобы почувствовать себя нужным.

***

Это похоже на казнь, а не на отношения. Сынмин, едва переступив вместе с Чанбином порог квартиры, видит ускользающего в комнату Минхо, и сердце замирает. Морозные пальцы цепляются за чужую руку в отчаянии мечущихся в голове мыслей «а может, не надо? может, обойдётся всё? может, само разрешится?», Чанбин переглядывается с ним молча и, кивнув, отпускает руку, мол, пошёл. Пальцы сами по себе сжимаются в кулаки и разжимаются обратно, а внутри всё скручивает тошнотой при мысли о том, что ему ещё спать с Минхо в одной комнате. Потому что они оба знают, кто в этом виноват. Нет, надо. За своё счастье придётся бороться, ведь человек на другой стороне вряд ли опустит руки, едва услышав «нет». И если Сынмин сдаётся сейчас, дальше война уже проиграна. Если лучшая защита — это нападение, то он должен бить первым. Пусть и не своими руками. Страх перед Минхо так сковывает всё тело, словно электрическое напряжение течёт вместо крови по венам. Он не находит себе места и за общим ужином, наблюдая за Минхо, который — как издевается — только и делает, что изредка кидает на Чанбина тоскливые взгляды. Сынмин его понимает. Наверняка, сам бы даже есть не стал за общим столом, после того как отшили. С другой стороны, Сынмин даже немного злорадствует, ведь благодаря ему Чанбин восстановил баланс и бросил Минхо сам. Один-один. Но только считается ли это за победу, если всем троим теперь больно? И стоил ли этот эксперимент вообще того? Мысли настолько съедают изнутри, что впервые в жизни ему снится Минхо, его горячие губы и ласкающие руки. То, как он неистово берёт Сынмина, стоящего на дрожащих от напряжения коленях и упирающегося влажной щекой в покрывало. И то, как Сынмин протяжно стонет, насаживаясь сильнее и кончая в чужой кулак... …просыпаясь на горячей и влажной постели от собственного истошного стона в предрассветных сумерках. Чёртов ты извращенец, Ким Сынмин, при живом-то парне ловить мокрые сны с его бывшим. Или Минхо теперь и его бывший тоже? Сбежать от собственных мыслей не получается и в душе. Пока спит вся общага, кроме — конечно же — Чана, который что-то мутит в мастерской за закрытыми дверями, Сынмин залезает под ледяные струи, чтобы прийти в себя, но и там не находит успокоения, вспоминая горячий рот и плавные движения внутри умелых пальцев. — Да блять! Сынмин бьётся затылком о кафель слишком сильно и едва не поскальзывается в кабинке, потому что организм хоть и не даёт уснуть, но всё равно спать хочет. На пути из душа возникает дилемма «чем заняться ещё два часа до графика?», и Сынмин решает просто-напросто свалить пораньше в агентство по принципу «раньше начну — раньше закончу». Весь день, в том числе и на тренировке в зале, Сынмин мягко игнорирует Чанбина и совсем не мягко всех остальных. В голове такой кавардак, что хочется начать игнорировать и себя, но получается из рук вон херово. А ночью, когда его срубает раньше обычного из-за утреннего подъёма, снова снится Минхо и его поцелуи обжигающими метками на теле. «Думаешь, у вас двоих теперь всё клёво? — горячим шёпотом на ухо. — Думаешь, он останется с тем, кто ставит ему условия? Не думаешь, что между нами я — более выгодная партия?» И Сынмин снова захлёбывается в душе ледяной водой и слезами, стирая с кожи сперму после поллюций, и хочет залезть в петлю. Потому что дальше так просто невозможно. Невыносимо. Сил нет. Если Минхо и дальше будет ему сниться, то это финиш. Совсем. Полностью. Без вариантов. Мокрый и холодный Сынмин решает вернуться не в свою постель, потому что продолжающие высасывать энергию мысли никуда не уходят. А под боком Чанбина всяко спокойнее. — Эй, ты чего?.. — бурчит едва связно Чанбин сонным голосом, но обнимает клубок, в который сворачивается Сынмин у него под боком в одеяле, без разговоров. Гладит и целует на ощупь в макушку. — Спи, мой родной, всё хорошо. Всё хорошо... И хотелось бы верить, что это действительно так, раз говорит Чанбин, но верится с трудом. Хотя Сынмин теперь забывается глубоким сном без сновидений. И так действительно спокойнее.

***

Чанбин сверлит его взглядом в кафетерии слишком долго и подозрительно, что это не может не вызывать вопросов. От такого взгляда даже кусок в горло не лезет, хотя Чан дал ему на обед всего полчаса. — Ну что? — не выдерживает молчаливого напора Сынмин, опуская ложку в каменный горшок, не доев кальбитан. — Не хочешь мне ничего сказать? — буравит тяжёлым взглядом Чанбин. — Например? — Про сегодняшнее утро. Сынмину уже не нравится подобный разговор. Чтобы не понимать, к чему клонит Чанбин, надо быть толстокожим идиотом, но он же не такой. А в такие моменты хочется быть исключительно и непробиваемо тупым. — Я не видел, что с тобой происходило до того, как ты пришёл ко мне досыпать, но фраза, которую ты мантрой повторял во сне у меня под боком, мне совершенно не понравилась. Сынмин уже было хочет продолжить есть, но ложка застывает в воздухе на середине пути. Об этом он, конечно, не подумал, когда утром решил, что спать с Чанбином проще, чем одному. — Какая? — «Хён, умоляю, не бросай меня, пожалуйста». Что с тобой творится, что твоё подсознание выдаёт такое во сне? Сынмин теряется. По коже бегут мурашки от того, насколько сильно он проебался в том, чтобы ничего Чанбину не говорить. Он хотел справиться с этим сам. Это его проблемы. Если уж Чанбин справлялся с любовью к другому сам, то и Сынмин со страхом и ревностью к другому тоже справится сам. — Я не... — Давай не будем. Сынмин-а, я всё пойму, только скажи. — Чанбин старается не давить, но его обеспокоенный вид говорит об обратном — Сынмин чувствует себя прижатым к стенке. Словно, если не скажешь сейчас, на тебя наорут, догонят и ещё наорут. И Чанбин оправдывает его мысли после паузы одним лишь: — Или мне Минхо попросить с тобой поговорить? Сынмин дёргается от одного упоминания его имени так чётко, что от взгляда Чанбина не может это ускользнуть. — Прости, я не хотел. Я не это… господи, какой я дурак… Самобичевание Чанбина всегда как снежный ком: если вовремя не остановить, он может загнаться по полной, и не факт, что вообще потом выкинет ситуацию из головы. В такие моменты, как бы ни было хреново, приходится брать всё в свои руки и, хочешь не хочешь, открывать рот. — Хён, давай забудем? Нам обоим сейчас нелегко. Это был ненужный опыт, и нам просто нужно справиться с последствиями. И, пожалуйста, можно хотя бы первое время не упоминать Минхо-хёна так часто? Я понимаю, что мы живём все вместе и всё равно видимся... — Прости. — Не извиняйся. — Но я виноват. Что втянул тебя в хаос в своей голове. — Это был не ты, хён. — Сынмин мотает головой, допивая ледяную воду в железном стаканчике, и внутри успокаивается, что можно закончить разговор снова на том, что у Чанбина, а не у него. — Нас обоих вынудили, не спросив. И тебя, и меня. Так что мне не за что тебя прощать. Разве что за недоговаривание правды, которую я бы предпочёл не знать и дальше, раз меня не посвятили в неё сразу. Не переживай, Бини-хён, мне просто нужно немного времени, чтобы забыть всё это как страшный сон и больше не возвращаться к этой теме. И ты рядом. А ещё мне надо бежать, а то Чани-хён с меня три шкуры спустит, если я опоздаю, ещё голос надо прогреть. Это тебе можно опоздать… И Сынмин, воспользовавшись моментом, наскоро собирает всё своё обратно на поднос и, так и не дождавшись ответа или новых вопросов, сваливает подобру-поздорову работать. В работе можно хотя бы отключить голову. В работе можно не думать ни о Минхо, ни о влажных снах, ни о беспокоящемся Чанбине. Ни даже о надломившихся отношениях между всеми тремя, трещину в которые привнёс Минхо, выбив входную дверь с ноги. Это всё Минхо. Это не их вина, их даже не спросили. Но они же выдержат это испытание? Они ведь должны, да? Мобильник вибрирует в руке на подлёте к студии, и Сынмин записывает сообщение в ранг «надежда», потому что иначе в этом дурдоме можно поехать крышей. Если уже не. «Сходишь со мной на свидание? Только ты и я. У нас давно ничего такого не было».

«С удовольствием».

Конечно да, Бини-хён, тебе — всё что угодно, хоть всю планету можно отвоевать у всех, лишь бы любил только его. Только его одного.