Немало

***

— И как Чан тебя отпустил в четверг? Вы разве не собираетесь втроём в студии, чтобы творить? — из любопытства спрашивает Сынмин. Ему всё равно приятно, что Чанбин выбрал его вместо работы, но можно же немного поворчать. — Ты, наверно, не в курсе, но за ту сорванную запись он мне таких навтыкал, что пришлось сознаться в том, что у нас проблемы. — Чанбин улыбается некстати так тепло, беря его за руку, и ощущение, как будто мир рушится, а он — такой уверенный — знает, что ему нужен только Сынмин. И это очень греет душу. Его руки теплые, несмотря на непогоду, хотя он только что бегал на улицу до цветочного, и Сынмин переплетает с ним пальцы, позволяя украдкой себя поцеловать, пока они ещё в холле агентства. — Короче, Чан как только услышал про свидание, выпнул меня из студии. — Наказал мириться и домой до этого не возвращаться? — хихикает Сынмин, а Чанбин в ответ кивает, заставляя смеяться сильнее. — Кстати, это тебе. Я не успел на огромный букет, но... Сынмин принимает из его рук белую розу и мотает головой. — Всё равно спасибо. Ты вообще был слишком внезапным, так что я ничего не успел приготовить. Чанбин выдернул его из студии, где он собирался провести весь вечер, вообще без предупреждения, так что о каких подарках речь. — С меня билеты в кино, — говорит Сынмин и тянет его на выход из агентства. — На тупую комедию? — На очень тупую комедию. В груди разливается тепло, когда они молчат весь сеанс, держась за руки, и смеются в одно и то же время, потом болтают наперебой о сюжете за горячим ччигэ в соседней забегаловке и долго не могут покинуть её, потому что в общагу возвращаться обоим неохота. Не сегодня. Когда так хорошо вдвоём, что не хочется портить себе настроение внезапными факторами. И Сынмин, храбрясь, предлагает: — К тебе или ко мне? Или вообще в мотель? — он допивает уже почти воду вместо кофе из-за растаявшего льда и кутается в куртку, пока Чанбин снова не берёт его за руку в его же кармане. — Завтра придётся рано вставать, ты же в курсе? — Сынмин благодарен, что Чанбин говорит про общагу совершенно другими словами, не упоминая её. Они оба обходят эту тему стороной, и хрен бы с ней. Хотя бы сегодня. Иллюзия того, что у них всё хорошо, пока ещё работает. — Поехали ко мне — от меня ближе и встать можно минут на двадцать попозже. Семья Чанбина его знает уже давно. Сестра даже в курсе, в каких они отношениях, так что, когда они проскальзывают в тесную комнатушку Чанбина под логичные вопросы мамы «вам выдать отдельный матрас для Сынмини?», она хихикает в кулак, переводя на себя внимание, чтобы отвлечь её. А когда Чанбин захлопывает за ними дверь на защёлку, мир просто перестаёт существовать для обоих. — Иди ко мне, родной мой, — шепчет Чанбин, залезая всё ещё холодными с улицы руками под плотный джемпер, и Сынмин дрожит в его руках, выдыхая в поцелуй. Ласка и нежность, которых между ними давно не было из-за общих забот и работы, сквозят в каждом взгляде и в каждом прикосновении. Чанбин слишком аккуратен и проверяет его реакцию на каждый поцелуй, на каждое движение. Переносит Сынмина на свою узкую односпалку, где они все прошлые разы едва помещались вдвоём, и тянет с его бёдер джинсы, целуя тазовые кости над резинкой белья. Джемпер скользит то вверх к рёбрам, то обратно вниз, и Сынмин тянет Чанбина к себе выше, чтобы снова поцеловать, зарываясь в вишнёвые волосы на затылке, и вдохнуть родной запах. Он так жутко скучал, словно они не виделись двести лет. И Чанбин, кажется, скучал не меньше, судя по вниманию ко всем деталям. — Я люблю тебя, хён, — шёпотом, на грани слышимости. — Люблю без остатка. На кончиках его пальцев застывает время, пока Чанбин не говорит в ответ: — Я люблю тебя, Сынмин-а. Ты моё всё. И это не ложь. Сынмин точно знает, что это самая настоящая правда. Вместе с поцелуями и несдержанной, словно подростковой страстью, с почти ощутимой болью во взгляде и терпеливой растяжкой, чтобы никто из них не пострадал, с дыханием в унисон... Это не ложь. Чанбин не может ему врать и никогда не сможет. Они навечно с одним сердцем и одним разумом на двоих, потому что иначе никак. Не вырвешь и не переделаешь. И не сможешь уйти, не оставив себя там, где они существуют вдвоём. Уйти — значит умереть. И они не смогут иначе друг без друга. — Почему ты ничего не сделал, когда зашёл тогда? — спрашивает Сынмин поутру, застёгивая клёпки на рубашке. У Чанбина остались кое-какие вещи с его прошлых ночёвок, так что это удобно — иметь во что переодеться. — А ты? — стрелка поворачивается в обратную сторону, и это уже напрягает. Чанбин редко при серьёзных разговорах смещает фокус, но сейчас происходит именно это. И тут два варианта: он пытается ускользнуть от ответа, либо ему действительно любопытно. И ни тот, ни другой вариант не впечатляют. — Почему ты позволил ему? Сынмин задумывается на секунду. Это действительно смешно, потому что ответ явно не менее нелеп, чем у Чанбина. Всё, что касается Минхо между ними, — нелепо. Их не может быть трое. Сынмин убеждён, что это лишь прямая дорога в ад для всех троих. — Я испугался, — признаётся Сынмин, не зная, что сказать. Потому что он до сих пор так и не понял, зачем позволил Минхо залезть к себе в трусы. Или боялся докопаться до ответа, который ему не понравится? Чёрт его знает. — Растерялся. И его доводы были логичны. — Доводы? Всего лишь? Чанбин не осуждает, просто не понимает его. И Сынмин с ним согласен, потому что он сам себя тоже мало понимает в последнее время, кроме твёрдого убеждения, что он любит Чанбина и им больше никто не нужен. — Я думал, что потеряю тебя, если не соглашусь. Не ультиматум, конечно, но... Что насчёт тебя? — Сынмин переводит тему на него, потому что дальше продолжать говорить о себе не хочется. Он как будто стоит голым на площади и на него все смотрят, хотя они всего лишь вдвоём сейчас. Он буравит Чанбина взглядом через зеркало в шкафу и ждёт. С каждой секундой промедления осадок увеличивается в размерах, а Чанбин продолжает молчать, и это напрягает. — Я сначала не понял, что происходит, — пожимает плечами Чанбин, натягивая чёрную худи через голову. — Потом вспомнил разговор с Минхо и ваш утренний разговор на кухне, так что... Судя по тому, что он мне потом поведал, я понял правильно. — И ты не почувствовал себя неловко? Тебе не показалось это абсурдом или приколом? Тебе было нормально? Что твой бывший на твоих глазах трахал твоего нынешнего? — щурится в подозрении Сынмин. Хочется, чтобы Чанбин подтвердил его мысли, чтобы обругал его и сказал больше никогда так не делать. Хочется верить, что Чанбин просто лопух, которого надурили, но реальность оказывается куда более жестокой. — Не хочешь отвечать?.. — Тебе не понравится ответ, — качает головой Чанбин и отводит взгляд в пол. Но Сынмин продолжает прожигать его взглядом так, что он всё-таки капитулирует в тишине маленькой комнаты: — Какова вероятность, что я мог любить двоих и чтобы эти двое переспали? Если сравнивать это с абсурдом, то это был выигрыш миллиона в лотерею за тысячу вон.

***

В мозгу словно черви копошатся с самого приезда домой после последней практики с преподавателем по вокалу. Он ничего не может делать. Из рук валится посуда, в дневник не записываются мысли, заодно хочется стереть себе память и забыть утренний разговор. Приход Минхо ситуацию не улучшает ни на грамм, скорее, наоборот. — Как свидание? — спрашивает он походя, скидывая у кровати рюкзак. От него вопрос звучит так странно, что Сынмин не сразу понимает, что он адресован ему. — О чём Чанбин с тобой разговаривал в последний раз? — вопросом на вопрос отвечает Сынмин, не желая говорить про свидание. Не его дело. Хотя Минхо ведёт себя так, будто бы знает, что они таки поругались и Сынмин даже уехал на отдельном такси, сбежав, пока Чанбин отлучился в ванную. — О тебе. И о том, что ты не готов к этим отношениям. — О, ну я виноват конечно больше всех... Обида ещё с утра не даёт покоя, так что он благополучно пропускает момент, когда Минхо оказывается за спиной, и вздрагивает. — Ты бы ёрничал поменьше, — шипит он на самое ухо. — Я тоже не был готов, но жертву из себя строишь здесь только ты. Чем бесишь меня только сильнее. Внутри целый комок ненависти к Минхо лишь подпитывается его словами, и Сынмин вскакивает со стула, захлопывая в руке дневник, и смотрит волком. — Мне кристаллически похуй, хён, что тебя бесит. Твои проблемы. Я к тебе не набивался в возлюбленные и лишь всеми силами пытаюсь от тебя избавиться. Так что сделай одолжение… И уносится в мастерскую под бок к Чану. Мешать ему не хочется, но другого выхода нет: с Чанбином они вообще не разговаривают с самого утра. И после Минхо лучше не идти с ним разговаривать: точно поцапаются. Сынмин заваливается в кресло сбоку от стола и опирается на него лопатками, закинув ноги на подлокотник. Так проще — не встречаясь с ним взглядами. Чан сидит в наушниках, и мерное щёлканье клавиш то на диджейском пульте, то на клавишных не даёт сосредоточиться и вводит в транс в попытках собрать мысли в кучу, так что, когда Чан убирает один наушник с уха в сторону, Сынмин вздрагивает во внезапно нарушаемой тишине. — Я, кажется, посылал вас вчера решать свои проблемы, а не разойтись по углам вовсе. Всё совсем плохо? Сынмин вздыхает и вспоминает последние дни. Снова в голову лезет Минхо, который совершенно неслучайным образом всё время отирается рядом с Чанбином, и это доводит Сынмина до ручки. Он пока ещё скрипит зубами и терпит, но, бог видит, это точно ненадолго. Его ревность уже плещется у самого края и грозится вот-вот хлынуть через него. — М? — прерывает его мысли Чан, говоря тем самым, что всё ещё ждёт ответ. — Не думаю, что я вправе говорить про проблемы Бини-хёна. — Но из-за них у вас проблемы, разве нет? И из-за этого у вас теперь проблемы с работой. Сынмин-а, так не пойдёт. Ты ведь знаешь, я не вмешиваюсь до поры до времени. Но уже вижу, что ваши личные проблемы лишь набирают обороты. Я защищаю вас всех. И если я не могу защитить всех, мне придётся встать на сторону большинства. И вы с Чанбини не в их числе, ты же понимаешь? Я не позволю вашим отношениям мешать работе. — Сколько у нас времени? — До конца записи, не больше. Я не потерплю грызню на общих тренировках. — Хён, тогда… — Сынмин тяжело вздыхает, поворачивая к нему голову, и видит беспокойство в глазах. — Что, Сынмин-а? — Если будет совсем плохо, заберёшь меня к себе на запись? Чан — по его озадаченному и обеспокоенному выражению лица видно, что он не ожидал подобного — долго сидит неподвижно, осоловело хлопая пушистыми ресницами пару раз, но всё же кивает, даря хоть немного облегчения. Им записываться ещё пару недель до общих тренировок, так что не хочется оказаться в ситуации, когда некуда сбежать. Особенно с Минхо и Чанбином. — Спасибо. И пойду я, мешаю тебе, наверно. Не сиди до утра. Чан отпускает его, провожая взглядом, но всё равно умудряется закончить напутствием: — Ты же знаешь, что можешь всегда ко мне обратиться? Сынмин улыбается и почему-то чувствует себя легче. — Знаю, хён. Но Чанбин-хён не заслуживает, чтобы его игнорировали слишком долго, даже если я в праве на него злиться. Чанбина он не находит в его спальне, куда идёт первым делом, чтобы его найти. Хочется поговорить наконец и закрыть утренний разговор окончательно, но Чанбина нет ни на кухне, ни в ванной. Сердце пробивает грудину на подходе к собственной комнате, потому что голос Чанбина доносится оттуда. — Я просил тебя подождать немного, зачем ты лезешь сейчас, хён? — возмущается Чанбин достаточно громко, чтобы из коридора можно было не прислушиваться. — Не видишь, что он весь как оголённый провод относительно этой ситуации? Они его не замечают, зато Сынмин прекрасно видит, как Минхо держит Чанбина за запястье, не отпуская, гладит большим пальцем крупные бусины на браслете и смотрит нежно и отчасти виновато. И у Сынмина снова подгибаются колени. Минхо так делает не впервые. И каждый раз Сынмин глотает слёзы от обиды. Глотает и молчит в попытках задушить растущую внутри ревность, которая его убивает. Которая тонким слоем яда пропитывает изнутри стенки каждой клетки его организма. Так больше невозможно. И очень трудно дышать. Грудную клетку сдавливает до боли, и хочется лезть на стену, потому что подтекст, который он видит каждый раз между ними, выбивает почву из-под ног. Иллюзии рассыпаются в его руках осколками, падая под ноги, и он наступает на них, не замечая собственных ран. — Прости. Он меня порой из себя выводит так, что я молчать не могу… Эй, Ким Сынмин! Позвоночник вытягивает как тетиву арбалета, и он делает шаг назад, когда становится замеченным, роняя с тумбы в коридоре чей-то пакет, который грохает на пол звонко, словно та самая сверхзвуковая стрела. А потом зажимает себе рот рукой и сваливает на кухню, где кашеварят Хёнджин с Феликсом и Йенни. Лишь бы не одному сейчас быть. Сынмин надеется, пронесёт и при свидетелях они побоятся выносить сор из избы. Минхо приходит следом на кухню как коршун, когда Сынмин усиленно делает вид, что он был здесь уже последние часа три, и притирается со спины, даже обращая на себя внимание Феликса. — Пойди поговори с ним, он очень сильно переживает с самого утра из-за тебя, — шепчет на ухо Минхо в общем гомоне так, что его почти не слышно. Сынмин пытается игнорировать, потому что сейчас он уже точно не в том настрое, чтобы разговаривать про Минхо с Чанбином. — Вы и без меня мило болтаете, — равнодушно бросает он, крадя с тарелки чернику. — Прекращай уже. Ты ревнуешь, что ли? — Считаешь, у меня мало поводов это делать? — всё ещё сквозь зубы отзывается Сынмин еле слышно. — Так ты ему скажи об этом, глядя в глаза. Твою ж мать, сколько можно ходить вокруг да около? — Да какая тебе, блять, разница? Не лучше ли, если меня просто не будет на твоём пути?! — взрывается Сынмин, глядя на Минхо с болью, плещущейся в глазах, и осознаёт, что только что наделал: на них смотрят все, в том числе и Чанбин, застывший в дверях. И вот теперь точно хочется провалиться сквозь землю. — Да ну нахрен… Стыдно. И жалко. Прежде всего самого себя. Хочется сбежать в какой-нибудь угол, спрятаться и жалеть себя до скончания веков. Чтобы никто не нашёл. Чтобы никто больше не упрекал, не давил и не требовал невозможного. Сынмин вихрем уносится из кухни, но Чанбин всё равно ловит его на пути и уже на буксире тащит в свою комнату. Молчаливого и почти послушного, потому что — да, все они правы — откладывать этот разговор дальше уже некуда. Лучше поставить точку прямо сейчас. И Чан тоже прав: остальные не должны страдать из-за них. — Пусти, — всё же с силой вырывает руку из чужой Сынмин, когда они оказываются в комнате Чанбина. — Что это сейчас было? Чанбин смотрит на него и переводит взгляд на приоткрытую дверь за его спиной, как будто там вся общага собралась в первых рядах на представление. Хотя всё возможно. — Хочу спросить тебя о том же, — с вызовом смотрит Сынмин. Потому что если не так, то он вряд ли себя остановит от позорных рыданий. — Ты думаешь, я слепой? Глухой? Может, тупой? Что ты ему сказал, когда пообещал мне порвать с ним? Что нужно немного потерпеть?! Чанбин тут же отводит взгляд, поджимает губы и молчит. — Судя по молчанию, я прав. — Сынмин-а, пожалуйста, выслушай... — Поцелуй меня, — тихо просит Сынмин, шмыгая носом. Голос дрожит, но он надеется, что этого не слышно. Ему уже по горло надоели эти перебежки. Даже если ничего между ними с Минхо с виду нет, он не может дать никаких гарантий, что действительно нет. Чанбин зависает на секунду, но всё равно делает шаг навстречу. Робкий и неловкий. Тянет руку к его щеке и касается его губ сначала тёплым дыханием, а после — своими губами. Мягко раскрывает его губы и встречается своим языком с его. Внутри умирает вселенная вместе с этим поцелуем. И Сынмин безотчётно роняет слёзы на чужие щёки. — Сынмин-а... Чанбин отстраняется совсем немного, чтобы заглянуть в глаза с искренним беспокойством, но Сынмин про себя шепчет: «зря». Потому что не собирался его останавливать в этом поцелуе — Чанбин сам приблизил конец так быстро. Их конец. — Надеюсь, с того разговора в студии ты придумал, что тебе делать, — шепчет Сынмин так, чтобы никто, кроме Чанбина, точно его не услышал. Чанбин хмурит брови, но не задаёт ни единого вопроса, ожидая продолжения. — Мы расстаёмся, хён. Тепло ладоней с его щёк сползает слишком быстро на этих словах, и Сынмин почти испытывает сожаление, кроме того, что за спиной действительно вся общага, кроме, разве что, Чана. Прекрасный спектакль, только с абсолютно реальным происходящим. — Ты не мо... — Могу, Бини-хён. Потому что я устал. Потому что я не могу запретить тебе любить Минхо и ему — любить тебя. Но я так больше не могу. Засыпать и просыпаться с мыслями не о тебе, а о том, кто может тебя у меня забрать, постоянно видеть вас двоих, ваши неслучайные касания, ваши взгляды, постоянно искать подтекст в словах. Знать наконец, что вы всё ещё не можете оставить эту абсурдную идею о любви на троих, когда я высказался уже не раз категорически против... С меня хватит, Бини-хён. Это единственный способ контролировать твои действия в этом треугольнике. Если я не могу запретить тебе быть с ним, в моём праве всё ещё запретить тебе быть со мной. Слабость внутри заставляет сократить расстояние и всё же прикоснуться губами к чужой щеке. В последний раз, когда ещё можно и будет не так стыдно. — Это правда конец, Бини-хён, — тепло обнимает его Сынмин, в последний раз вкладывая в объятия слишком много нежности, что распирала его в последнее время, и вдыхая родной цитрусовый запах с древесными нотками. За спиной все стоят раскрыв рты. Кроме Минхо, который смотрит осуждающе, и в его взгляде, кроме этого самого осуждения, намешано ещё целое ведро чувств и эмоций. Сразу видно, что за Чанбина он готов убить. Но Сынмин не боится, когда идёт прямо на него, чтобы пройти сквозь столпотворение в узком коридоре перед гостиной. Он даже останавливается на пару секунд, лишь поравнявшись с ним, чтобы сказать последнее: — Не надо на меня так смотреть. Ты выиграл. И благодарностей тоже не надо. Дарю безвозмездно. И если бы Минхо действительно порвал его на тряпки прямо сейчас, наверное, так было бы проще для всех. И легче. Но он впервые бездействует, отпуская Сынмина молча. А Сынмин чувствует себя впервые настолько мерзко, что хочется собрать вещи и убежать. Жаль, от себя не убежишь.