Немало

***

Сынмин никогда не думал, что может быть настолько больно от взаимной любви. Чтобы она крошила изнутри, чтобы рвала внутренности на лоскуты и выворачивала наизнанку. Чтобы заставляла выть и лезть на стену, сбегая ото всех и вся. Ему казалось, это прерогатива невзаима. Как же он ошибался. Когда на тумбе возле кровати обретается щенок лабрадора, сидящий на бордовом конверте и качающий головой, Сынмин уже точно знает, от кого он. И яснее некуда понимает, что просто не будет, хотя он и не рассчитывал. И если Сынмин решил сам всё ещё до расставания, то Чанбину осталось только пытаться его вернуть, раз другого варианта ему не оставили. Маневрировать между Чанбином и Минхо, сталкиваясь с ними исключительно в компании хоть каких-то свидетелей — задача крайне проблематичная. Надевать наушники или просиживать штаны в агентстве дольше обычного приходится ежедневно, и сил на подобный режим просто не остаётся. К третьей неделе после расставания у Сынмина набирается на тумбе подарков на два года вперёд, которые он не просто не трогает — старается не смотреть на них даже. С подарками идут письма — Сынмин их даже не открывает, просто скидывает в урну для бумаг под столом. В какао он уже заблокировал Чанбина сразу вместе с Минхо, так что можно не переживать за внезапные сообщения. Переживать ещё и чьи-то больные эмоции в виде писем вообще не с руки. Сынмин пытается обезопасить себя со всех сторон, хоть и получается довольно паршиво. Забывает он об одном — о том, что записи заканчиваются и наступают будни тренировок в танцзале до самой ночи, индивидуальные и групповые обточки хореографии. Забывает, пока Минхо не произносит заветное: — На сегодня все свободны. Ким Сынмин, кроме тебя. И это определённо не кончится ничем хорошим, думается Сынмину. На часах одиннадцать, и они уже почти пять часов торчат в танцзале с перерывом на качалку и пожрать, а до этого у Сынмина были занятия по вокалу и японскому. Конечно, хочется верить, что это не любимый аттракцион Минхо «доебаться ни с хуя», потому что у Сынмина и правда никаких моральных сил на выяснение отношений и проблемы с хорягой. Он всегда одним из последних выползает из танцзала, и сейчас вряд ли будет исключение. Только ситуация совершенно не та. Ситуацию совсем немного скрашивает остающийся Хёнджин. Сынмин даже успевает чуть-чуть успокоиться, правда, ненадолго — Хёнджин танцует с ними буквально пару-тройку кругов, после чего оставляет их наедине. — Раз, два, та-та. Нет, не так, руку выверни. — Минхо смотрит на него через отражение, зафиксировав стойку, и ждёт. — Сильнее. Та-та-та-бум! Сынмин повторяет, и усталость отдаётся болью в пояснице. Болью, скованностью, напряжением. Последние два — от слишком близкого контакта с Минхо, который не сводит с него глаз словно хищник. И продолжает говорить, что что-то не так. То тут, то там. — На сегодня всё, свободен, — бросает Минхо, не смотря на него абсолютно. Внутри словно нажимают на спусковой крючок, и Сынмин готов рухнуть прямо посреди зала от того, насколько резко его отпускает. Но в голове всё ещё красным горит маячок «беги отсюда живо». Пока отпускают, лучше валить, не задавая лишних вопросов. Но Сынмину даже странно, что Минхо не пользуется их уединением, как будто после их расставания он не побежал к Чанбину на крыльях любви. Минхо удивляет ещё и тем, что продолжает молчать в раздевалке. Внутри снова завязывается узел беспокойства, и на языке слюна становится вязкой от желания что-нибудь ляпнуть самому, потому что закрадываются подозрения от того, что Минхо его не допекает вообще, в отличие от Чанбина. — Ты неправ, но я тебя не осуждаю. — Минхо впервые заговаривает на улице, когда они ждут такси — остальных увезли на минивэне, а они слишком уж задержались. Морозный воздух кусает разгорячённые от танцев ладони без перчаток, и Сынмин убирает руки в карманы. — Осуждаешь — по глазам видел, — отвечает Сынмин, кутаясь в распахнутое пальто, и идёт к машине. Минхо не спорит, и слава богу. Когда они приезжают, почти все уже спят. Минхо первым сваливает в душ, даже не спрашивая Сынмина, поэтому приходится делать все свои дела до, такие как: заполнение дневника за день, лёгкий перекус и растяжка… Горячие струи немного расслабляют забитые за день мышцы, и усталость накатывает мгновенно, стоит ему только выбраться из душа. Настроя нет даже на передёрнуть, в том числе и с пальцами внутри ничего не получается, потому что организм бьёт тревогу и требует срочно уложить его спать. А когда Сынмин выходит, везде уже выключен свет, и только Хёнджин торчит в мастерской за рисованием, пока Чан просиживает в студии. В комнате темно, когда Сынмин бесшумно проскальзывает, прикрывая за собой дверь, а ещё подозрительно тихо. Подозрительно настолько, что он снова в ожидании подвоха замирает посреди комнаты, и подвох в итоге сам его находит. Сынмин не успевает среагировать, когда Минхо, одёрнув штору со своей полки, хватает его, стоящего возле тумбы, за руку и дёргает на себя так резко, что даже предположение засады не спасает — он не удерживается на ногах и падает на Минхо, а за ним спокойно задёргивается занавеска. Сердце уходит в пятки. Потом подпрыгивает к горлу и стучит прямо в кадык, где комом встаёт страх перед чужим взглядом в одной лишь подсветке телефона на подушке. Ну всё, пизда котёнку. — Какого, блять...?! Минхо зажимает ладонью его рот раньше, чем острый слух улавливает, как Хёнджин заходит в комнату, шурша тапками. В глазах Минхо нет страха — лишь любопытство, а вот Сынмину неохота попадаться на глаза в явно двусмысленной ситуации после эпичного расставания с Чанбином, которое видели все. В том числе и сам Хёнджин. Двухъярусная кровать начинает слегка ходить ходуном, когда Хёнджин лезет на свою вторую полку, и Минхо убирает руку с его рта, подозревая, что Сынмин уже не заорёт. На щёку. На шею. На затылок. Сынмин лежит на нём, и Минхо ничего не стоит притянуть его ближе и поцеловать, тут же раскрывая податливые губы и проталкивая язык глубже. Чёрт возьми, ну только не это. У организма на нуле ресурсы к сопротивлению, поэтому Сынмин даже не пытается барахтаться, чтобы выбраться и прервать всё это, продолжая распаляться от всё новых и новых поцелуев. Подсветка телефона гаснет, когда Минхо переворачивает их и оказывается между его ног, и Сынмин окончательно капитулирует, прикрывая веки. К чёрту. Сынмин ведь теперь свободен? Почему бы просто не потрахаться, если Минхо его так сильно хочет? Сбросить напряжение, накопившееся за то время, что он постоянно наготове защищаться от этих двоих. Дрочка в последние дни и так была как мясоеду соевая котлета, так что Сынмин просто сдаётся, надеясь, что Минхо не сделает ему больно, хотя он и так баловался пробками, в том числе и минут пять назад, потому что просто передёргивать — совершенно нерабочий вариант. Они оба знают, что Хёнджин спит в наушниках, так что шёпот он просто не услышит, но вот лишние телодвижения сверху явно будут замечены, поэтому Минхо осторожничает, когда снимает его бельё и свои спортивки, под которыми ничего нет, достаёт откуда ни возьмись смазку и, проверив, что Сынмин и так достаточно растянут, медленно и легко входит, толкаясь сразу до конца. — Ты прав: я тебя осуждаю, — шепчет на ухо Минхо едва слышно, выходя из него и толкаясь снова так медленно и аккуратно, что Сынмин даже чувствует рельеф головки внутри. Цепляет зубами мочку и позволяет полоснуть себе спину, не пискнув ни разу. — Он из-за тебя уже больше недели ходит побитый как собака... И я не допущу, чтобы это продолжалось. Минхо пытается поцеловать снова, но теперь не выходит — Сынмин отворачивает голову демонстративно, упираясь в его грудь руками. Не до поцелуев, когда Минхо сексом решает проблемы третьего, которого здесь даже нет. Не до нежностей, когда Сынмин решил просто позволить себя трахнуть без обязательств, но попался на удочку слишком хитрого Минхо, который его переиграл в два счёта, как ребёнка. Не до Чанбина, когда в нём совершенно другой человек. — Мы с ним расстались, если ты ещё не понял. Не понарошку, а взаправду. И я не обязан с тобой сейчас это обсуждать, поэтому займись делом, раз уж начал. — Если ты меня поцелуешь. И Сынмин, закатывая глаза, сдаётся, целует и обнимает Минхо за плечи, пока тот, придерживая за бёдра, плавно входит в него и выходит обратно. В глазах Минхо столько боли, что в ней можно утопиться. Сколько раз они стебали друг друга, никогда так и не открываясь по-настоящему? Сколько раз за маской безразличия и напускного раздражения скрывалось беспокойство, злость и беспомощность? Сколько раз они бегали друг от друга, даже не пытаясь понять, потому что были по разные стороны? Но с одним и тем же чувством на двоих. С любовью к Чанбину. — Ему очень больно из-за тебя, и я ничего не могу для него сделать, слышишь?.. Ни-че-го. Потому что проблема не во мне. Но я не могу смотреть на то, как он себя истязает. Сынмин чувствует на лице влагу. То ли свои слёзы, то ли чужие, но свои глаза тоже жжёт катастрофически, заставляя прикрыть веки и насадиться самостоятельно до конца, сжимая Минхо внутри. Соль сушит и печёт щёки, и уже абсолютно неважно, кто виноват, потому что сделать ничего невозможно. Они уже все втроём в этой петле, что затягивается с каждым взаимодействием. С каждым словом. С каждым взглядом. С каждым вдохом. — Пожалуйста... Сынмин-а, я больше ни о чём не попрошу тебя, слышишь? Лучше бы не. Он прекрасно слышит то, что изнутри размалывает все органы, превращая их в кашу, замораживая их в лёд и разбивая кувалдой на мелкие ледяные осколки, которые впиваются изнутри в рёбра, не находя выхода наружу. Взаимная любовь не должна приносить столько боли. Столько страданий, сколько испытал Сынмин за эту неделю с лишним, не хочется умножать на два, хоть и внутри голос совести подсказывает: на три. Заткнулась бы она уже, совесть эта. Всегда не вовремя. Хочется сжаться до размеров атома, чтобы боли было не столько, сколько сейчас. Когда на пике они оба сжимают зубами чужое плечо так, что след точно расцветёт наутро. А потом Минхо заботливо вытирает его и накрывает одеялом, не отпуская никуда. Сынмин и не противится. Всё равно всё уже давно не так как нужно. — Я даже не могу тебя ненавидеть. — Он сворачивается клубком в объятиях Минхо и снова позволяет себя поцеловать. У Минхо губы мягкие, податливые и чувственные. Совершенно не такие, как у Чанбина. — Потому что он тебя любит, хён. — Мы с ним расстались куда проще. И сейчас я правда не могу на него смотреть, это невыносимо. Он любит тебя иначе. И он себя винит в том, что происходит. В том, что он тебя потерял. Да, он виноват во многом, но не вешай на него всё до последнего. Ему самому больно, что он заставляет нас страдать. Открывать глаза не хочется. Мерные поглаживания по волосам усыпляют, но Сынмин держится на поверхности, стараясь не провалиться в сон, в ожидании хоть какой-нибудь подсказки, что ему делать дальше. Потому что чёртов Минхо — такое же болото, как и он. Никакой прозрачности. — И что дальше? Хён, я не смогу, я уже попробовал. Мы с тобой слишком разные, я не переступлю через себя ради него. Я себя не закопаю. Это ты можешь, я — нет. И не надо за моей спиной решать, что я могу, а чего не могу. А то умные такие... — Прости, это и вправду было грубо по отношению к тебе. Мы были неправы. Но... сейчас это... что вообще...? Как будто и так непонятно. Что, всё как маленькому объяснять нужно? — Просто секс, хён. Не бери в голову. Я просто слишком устал бегать и прятаться, нужно было сбросить напряжение, которое в одного не сбрасывается. А тут ты сам... — Под руку попался? — Типа того... Минхо достаточно громко усмехается, чтобы не заметить. — А ты умеешь издеваться. — Хочешь сказать, ты из большой и чистой мне член в задницу засунул? — Сынмину совершенно не нравится разговор, и он просто поворачивается на другой бок. Минхо обнимает его со спины и всё равно гладит по волосам, целует в шею и находит в темноте руку, чтобы переплести с ним пальцы. — Хён, будь с ним, раз ты можешь. Сделай его счастливым. Потому что я не могу. Мы с ним оба будем несчастны. Минхо отвечает на это сильно позже, когда думает, что Сынмин уже уснул. Касается губами его плеча и вздыхает так тяжело, словно на его плечах вся тяжесть этого мира. И Сынмин не хочет его понимать. Потому что понимание в их ситуации — слишком жестоко. — Я не смогу один сделать его счастливым, Сынмин-а. И ты один — тоже. Он всегда будет тосковать по другому, даже если с одним ему будет хорошо. Наутро Сынмин возвращает должок Минхо, который влезает на свою закрытую полку ровно тогда, когда Хёнджин сваливает из дома. Минхо стонет в подушку, выгибаясь в пояснице так красиво, что Сынмин сгоряча кусает его за загривок под волосами и толкается резко до гортанных стонов сильными вибрациями под пальцами на чужом горле. Утренний секс совершенно противоположен ночному — оба поглощены собственным утренним возбуждением и желанием сбросить его как можно скорее. Никто ничего не собирается выяснять. По крайней мере, в процессе, что уже немного радует. — Что решил? — перевернувшись, улыбается по-кошачьи Минхо и тянет Сынмина на себя, чтобы поцеловать. — Я не скажу Бини про сегодняшнюю ночь, можешь не беспокоиться. — Моё решение не поменялось, хён. Секс с тобой не стоит столько нервов. К тому же, всех троих вместе взятых. Минхо мстительно кусает его за губу и лапает за задницу, притираясь сильнее, но не намекает на продолжение — им обоим уже некогда идти на второй заход. — Вечером повторим? — Так понравилось? — подстёгивает Сынмин. — По-моему, из нас двоих Чанбин-хён куда более опытный. — Не принижай себя, ладушки? А то мне придётся… пока не придумал, что, — закатывает глаза Минхо, делая вид, что думает. — Вы абсолютно разные в постели. — И как тебе больше понравилось? Со мной. Сверху? Снизу? — Пока не понял. Возможно, потому что я всё ещё плохо тебя знаю. Всё, хватит болтать — вали в душ, а то не успеешь собраться. Кыш! Разминка в зале в хардовом режиме даёт о себе знать к обеду головной болью. Вокальная тренировка только шлифует всё это, словно наждаком. Машины за окном, куда он выходит проветриться, раздражают сознание не хуже спорящих о чём-то Чане и Чанбине за дверью, откуда Сынмин сбежал, дабы не пересекаться лишний раз, потому что пришлось перезаписывать несколько партий. Желания выслушивать это ещё несколько долгих минут нет и в помине, и он, делая глубокий вдох, разворачивается, чтобы пойти в студию, тут же натыкаясь на Минхо. — А ты… — Две партии. — Мне дольше, — вздыхает Сынмин, но всё же идёт следом за Минхо. Тот по-прежнему позволяет себе слишком много и делает что хочет. По пути хватает его за запястье и до входа в аппаратную поглаживает кожу возле тонкого браслета. То ли успокаивая, то ли ещё чего. Но прежде чем Сынмин может вырвать руку из его хватки, это конечно же замечает Чанбин, обращающий внимание на вновь прибывших. Смотрит нечитаемым взглядом сначала на их руки, потом на Сынмина, который переводит взгляд на Чана, потом на Минхо, которому, по ходу, очень прикольно издеваться над ними обоими. Ничего он Чанбину не скажет. Ну-ну. Тут и говорить не надо, вряд ли Чанбин настолько тупой, что не сложит два и два. Минхо конечно же записывается первым. Чан контролирует запись, пока Чанбин не может не отвлекаться на Сынмина, который молча сидит за его спиной на диванчике. Это нервирует настолько, что хочется наорать прямо при всех. Каждый скользящий взгляд почти ощутимо загоняет под ногти тонкие иголки, вбивая их молотком так, что перестаёшь ощущать действительность. Вкупе с разрастающейся головной болью вообще всё не так и не эдак, хочется поймать приход и послать всех далеко и надолго. Чан зовёт его трижды, пока Сынмин наконец из-под толщи собственных мыслей не всплывает на поверхность сознания, даже руку ко лбу прикладывает, чтобы удостовериться, что Сынмин не болеет. Сынмин отмахивается и молча идёт в тон-зал, надеясь, что всё это вскоре закончится. Минхо не ждёт — лишь перекидывается парой фраз с Чанбином, которых Сынмин не слышит за толстым стеклом, улыбается ему мило и треплет по плечу, прежде чем уйти. Чан как будто бы не замечает повисшего напряжения в воздухе, тут же сковывающего атмосферу, продолжает говорить про запись, но Чанбин, в отличие от Сынмина, как будто бы находится не здесь. Даёт советы и не смотрит в глаза, долго вчитывается в лирику и абсолютно не слышит, что говорит Чан. — Пошёл вон отсюда, — чеканит Чан спустя всего несколько минут записи. Когда Чан не церемонится, поздно отшучиваться или переводить тему. Все знают, что в общаге он извинится, когда отойдёт, но сейчас лучше и впрямь сделать так, как того требуют. Чанбин смотрит на него осоловело, хлопая ресницами, и, видимо, размышляет, точно ли ему не послышалось. Чан подтверждает: — Ты всё правильно услышал: пошёл вон из студии. Живо. Не задерживай запись. Чанбин не спорит. Только нервно облизывает губы, бросая последний взгляд на Сынмина, снимает наушники и, подобрав с дивана свой рюкзак, вихрем уносится из студии. В груди ноет так сильно, что хочется догнать и прижать к себе. Сынмину больно от того, что его всё ещё любят, Чанбину — от того, что его любовь не принимают. И поразительно сильно хочется не уметь думать и ничего не замечать. — Продолжим, — надевая наушники, командует Чан. Всю запись сердце не на месте, но Сынмин сжимает волю в кулак и не позволяет себе отвлекаться. Раньше закончим — раньше свободен. Ему нужны эти минуты. Догнать, обнять и... Он ещё не придумал. В такси холодно, но абсолютно по барабану. Сынмин знает, что Чанбин поехал в общагу, ведь до вечерней тренировки ещё уйма времени, а ему надо снять стресс, и обычно он делает это в качалке. Либо заедает. Но так как сезон подготовки, вряд ли он позволит себе такую роскошь, как лишний приём пищи. В общаге только Феликс с Чонином кашеварят на кухне под громкую музыку, и Сынмин ищет Чанбина в его комнате, но там никого. Гостиная тоже оказывается пуста. Дверь в свою комнату, которая и так почему-то приоткрыта, он распахивает неожиданно резко, тут же слыша несдержанный стон Минхо. За занавеской явно двое, и угадывать, кто второй, не приходится, потому что... — Чанбин-а... Блять. Утешил, слов нет. Поговорил? Аж два раза. Выяснил проблему? Черта с два. Грёбаный Ли Минхо, чтоб тебя черти драли вместо Со Чанбина. Он не плачет, когда останавливается в коридоре. Глаза даже не слезятся. Ему не жалко, не грустно и — самое смешное — даже не обидно. В груди клокочет тупым отголоском злость на себя за то, что он продолжает верить, сколько бы его ни дурили эти двое. Сколько бы раз они оба ни обещали, что всё будет хорошо, каждый раз Сынмин верит, а его объёбывают. Да сколько ж уже, блять, можно?! И что самое дикое, так это то, как Минхо делает вид, что ничего не происходит, встречая его вечером в общаге после тренировок, пока многие ещё расправляются с ужином. — Ну что, порезвимся? — с намёком улыбается он и скользит ладонью в задний карман его джинсов. — Думаю, ты на сегодня уже нарезвился, — мрачно отбривает Сынмин, вытаскивая его руку из своего кармана, чтобы тоже уйти на кухню, но Минхо тормозит его, бросая в спину: — Ты ревнуешь, — со смешком. — Вовсе нет. — Сынмин даже не оборачивается. — Очень даже да, — самодовольно ухмыляется Минхо и догоняет его, чтобы схватить за руку и утащить в ванную, закрывая за собой дверь. Сынмин почти бьётся затылком о холодный кафель и не успевает помешать проворным рукам, которые уже оглаживают его бока под худи и футболкой. — И это очень хорошо, Сынмини. Осталось выяснить, кого из нас ты ревнуешь. — Явно не тебя, — мстительно кусает его в поцелуе Сынмин, без особой нежности тут же просовывая руку под резинку шорт, надетых на голое тело, и обхватывает пальцами уже стоящий член. — Вот видишь, теперь ты это не отрицаешь, сладкий. И подозреваю, что таки меня, — опускаясь на колени, всё ещё улыбается Минхо, когда стаскивает с него джинсы с бельём и облизывает со смаком головку ещё не до конца вставшего члена, и смотрит снизу вверх не моргая. Раз, два… И у Сынмина встаёт рывком. Всё, о чём он может думать — об упругих мягких губах и горячем языке на своём члене. К чёрту. Этот состав лишь набирает скорость, и Сынмину в одиночку его не остановить. Минхо делает всё, чтобы они рухнули в бездну. Потому что слишком хорошо знает, что Сынмин больше не откажет ему.