Немало

***

— Ты его так же затащил в постель, да? — Как будто у меня много вариантов, как вас примирить… — Нас примирить? Не неси чушь, хён. Может, тебе никто вообще из нас-то и не нужен? Может, у тебя просто банальный недотрах? Сынмин стучит ластиком на обратной стороне карандаша по столу, смотря в чистый разворот дневника. Не идёт. Вообще ни хрена. Как там те самые творческие люди, которые, когда им плохо, строчат, не вылезая из своей каморки? Это, видимо, совершенно не про него. Он сидит уже битый час в своём классе и всё, что может делать, так это предаваться жалости к себе за всю херню, которую совершил за прошедший месяц. — Дерьмо собачье! — Сынмин не выдерживает, бросая карандаш в стену, на который хочется вылить всё бессилие и злость, скопившиеся за последние дни, и тот, отскакивая, катится к краю стола, после чего жалобно звякает об пол. Сынмин равнодушно следит по его траектории, вздыхая, и упирается взглядом в чужие тяжёлые ботинки в проёме. Он даже не заметил, как нарушили его одиночество. — Не хочешь сходить поесть? У всех свои дела, и я подумал… — Чанбин жмётся, мусоля в руках металлическую ручку с внутренней стороны двери, и не делает ни единой попытки зайти внутрь, переступить порог. Конечно он пришёл к нему в последнюю очередь, иначе бы неловкость не позволила. И наверняка знает, что Сынмин выгонит его, стоит ему проявить наглость. И так уже увидел акт истерики, который должен был остаться погребённым в этой молчаливой комнате один на один с остро заточенным карандашом. Ещё немного, и Сынмин бы попробовал его остроту в действии на собственной коже, если бы не Чанбин. Кажется, это действительно могло бы произойти. Но Чанбин снова прерывает его мысли тихим: — Я плачу. Сынмин хмурится секунды две, раздумывая, насколько это херовая затея — идти есть один на один с бывшим, который стопроцентно заведёт шарманку про их расставание, — но всё равно соглашается. Всё лучше, чем терроризировать взглядом пустую страницу ещё лишний час и испытывать собственное терпение в борьбе с острым грифелем. — Если ты не будешь говорить о нас и Минхо, — ставит он условие, всё ещё чётко отделяя Минхо от них двоих, и Чанбин неловко — и очень разочарованно — кивает. Тот чрезвычайно редко не держит своё слово — чаще всего из-за внешних факторов, — поэтому Сынмину нет смысла не верить. С другой стороны, в ожидании еды они сидят в натянутой тишине, в которой всё больше хочется встать и уйти, чем продолжать сидеть. Но Сынмин делает над собой усилие и, повторяя за Чанбином, прячет свой взгляд в смартфон, изредка всё же подсматривая на него. Конечно, прошло ещё недостаточно времени для заметных изменений, но вот лицо Чанбина действительно довольно осунулось и как будто бы потеряло цвет. Да и мешки под глазами стали явно больше. Когда они встречались, хотя бы Сынмин следил за графиком сна Чанбина, выпинывая того спать вовремя, либо ложась рядом, как контролёр, делая вид, что захотелось перед сном посмотреть какой-нибудь фильм. — Выглядишь отвратительно, — не успевает он заткнуть вырвавшееся и прикусывает язык уже после. Ну вот кто тебя дёрнул вообще? Сидел бы и не отсвечивал, сейчас точно сполна получишь по шапке, Ким Сынмин. — Спасибо, ты тоже, — словно комплимент отзеркаливает Чанбин. — Ты хоть спишь? — Временами, — усмехается он и отодвигает меню, чтобы ему поставили каменный горшок на стол. — Понятно… Спрашивать, есть ли в этих временах средние шесть часов в сутки, думаю, не стоит, — берётся за ложку Сынмин. Упрекать в чём угодно Чанбина явно его конёк. — У тебя ведь тоже нет, — не спрашивает Чанбин. — Позаботься о себе, Сынмин-а, прежде чем проявлять обо мне беспокойство. Один-ноль, и даже не в нашу пользу. Вот и поговорили. Чанбин только в двух случаях выпускает шипы: когда злится и когда больно. Мазохист. Сынмин не понимает, зачем тот позвал его, если очевидно находиться в метре от него ему больно. Им обоим. Зато рядом с ним у Сынмина не получается думать ни о чём. В голову не лезут даже простейшие вещи, что можно было бы сказать или спросить, несмотря на довольно насыщенную рабочую жизнь в последнее время. Не получается думать ни о нём, ни о Минхо, ни о них троих. Сынмин лишь играет с липкими рисинками в горшке ложкой и просит мироздание не заканчивать это. Потому что потом мысли снова вернутся и будут мешать ему спать, есть и жить в целом. Но мироздание его определённо не слышит. Или игнорирует. Или уже давным-давно послало нахрен. — Прости, — тихо произносит Сынмин, когда Чанбин расплачивается. Чанбин делает вид, что не слышит, и Сынмин хочет повторить громче, пока Чанбин не берёт его за руку на промозглой улице и не прячет в карман своего пальто. У него по-прежнему, как и всегда очень тёплые и влажные руки, и Сынмину неловко настолько, что щёки заливает краской, когда Чанбин переплетает с ним пальцы. Под пальто, кажется, разбегаются мурашки по всему телу, и Сынмин ощущает себя так, словно они только начали встречаться. — Это ты прости. Я знал, что причиняю тебе боль своими чувствами, но не знал, какую. Ещё и требовал от тебя понять и принять. Я виноват, что ты не справился, я давил на тебя, и хён — тоже. — Ты всё ещё думаешь, что ему нужны отношения? К тому же, такие… — останавливается посреди улицы Сынмин и смотрит упрямо исподлобья. — Он же все вопросы постелью решает, хён! — Не кричи, — шикает на него Чанбин, заставляя прикусить язык на улице. — Ты говоришь так, словно хочешь вернуться ко мне. Не в бровь, а в глаз. И под ребро ещё следом так сильно, что он давится воздухом на ровном месте, отводя слезящиеся глаза. Это от машинных газов, однозначно. Точно не потому, что Сынмин готов кинуться Чанбину на шею прямо сейчас, потому что в печёнках уже сидит эта тупая боль и тоска с желанием лезть на стену каждый божий вечер в абсолютной тишине. — Очень хочу, хён. — Я как раз хотел об этом с тобой поговорить сегодня и в последний раз предложить сойтись. Сынмин вздыхает и вытаскивает руку из чужого кармана. Она тут же мёрзнет на ветру, отчего становится зябко, но надо отвыкать во всём полагаться на чью-то заботу. В конце концов, Чанбин был рядом с ним, потому что любил. А Сынмин позволял. Что если больше у них действительно нет будущего? Останется ли Чанбин рядом или будет в укромном уголке глушить собственную боль от нанесённой Сынмином раны? Никто из них не узнает, пока не попробует. Потому что у Сынмина нет решимости разрушить выстроенную между ними глухую стену всего одним очевидным для них обоих фактом. — Зависит от твоего ответа: ты всё ещё его любишь?

***

Минхо как специально достаёт его почти целую неделю. Пытается. Сынмин в свою очередь неплохо скрывается и игнорирует даже пару раз просьбы остаться на тренировках. Но, к сожалению, никто не отменял совместные поездки в минивэне на радио и после. И если на радио Сынмин ещё может поехать своим путём, что и делает, приезжая почти минута в минуту, то с радио — деваться совершенно некуда. Но Сынмин и здесь находит выход. — Эй, Ким Сынмин… — Алло, мам? — залезая в машину на заднее сиденье, отвечает он, когда мама берёт трубку. Ли Минхо, ты проиграл. — Как ты? — Почему так внезапно, сынок? Ты ведь наверняка уставший после работы. Лучше уж отвечать на вопросы обеспокоенной мамы, чем разъярённого за неделю Минхо. Тут даже думать не надо — выбор очевиден. — Ты права, — с улыбкой в голосе отвечает Сынмин, когда машина трогается. Минхо пишет на своём смартфоне «тебе не удастся от меня бегать вечно», чтобы Сынмин увидел. Конечно не удастся. Но хотя бы сейчас он берёт над ситуацией верх ещё ненадолго. — Тогда зачем звонишь? Что-то случилось? Случилось. Катастрофа вселенского масштаба, которую Сынмин всё ещё не в силах разрешить. Стоит ей сказать, или не стоит волновать её по таким вопросам? Да к чёрту, всё равно сейчас здесь все свои. — Мам, может ли человек одинаково любить двоих? — достаточно громко спрашивает Сынмин, чтобы Минхо не смог притвориться глухим, а потом словно совершенно случайно переводит разговор на громкую связь, убедившись, что тот не в наушниках. — Ты в кого-то влюбился? Сразу в двоих? — с удивлением и беспокойством. От мамы действительно следовало ожидать именно этого. — Нет, мам, это гипотетический вопрос. — Таких людей полно, Сынмин-а, только не любят они никого, кроме себя. Ни одного, ни второго, ни пятого, ни десятого. Хотят получить от жизни всё за максимально короткое время. — А что если не хочет? Что если он уважает чувства другого и скрывал то, что любит ещё кого-то, чтобы не сделать больно? Мама на мгновение замолкает, негромко мыча в раздумьях, прежде чем ответить: — Не знаю, Сынмин-а. Можно ли так? У меня не было такого опыта, мне сложно судить, но если он так говорит, то, возможно, и вправду любит? — А что бы ты сделала, если бы тебя любил такой человек? Что если бы ты лично знала второго? — Выцарапала бы ей глаза, — смеётся в трубку его мама. Слышно, что она шутит, чтобы разрядить обстановку, и Сынмин понимает, что перевёл разговор в слишком серьёзное русло. — Я бы ушла, Сынмин-а. Я бы не смогла находиться рядом с человеком, зная, что он мой лишь наполовину. Сынмин вздыхает и отводит взгляд за окно, видя, как расплываются ночные огни в глазах за солёной пеленой, которая только-только образовалась. Он сделал так же. Он сделал всё правильно. Так ведь? И можно ли в этой ситуации вообще сделать правильно? Существует ли вообще это «правильно» в такой патовой ситуации? — Мальчик мой, надеюсь, ты в порядке. Пусть у тебя всё будет хорошо. Я бы хотела, чтобы у тебя всё было хорошо. Сынмин отключает громкую связь и бессвязно мычит, наблюдая за тем, как внезапно оживляется Минхо, что-то говоря менеджеру за рулём. Сынмин не слышит ни его, ни маму, которая желает ему доброй ночи и вкусно поужинать, но определённо видит, что машина резко сворачивает не туда. Пугать маму не хочется, поэтому он сначала заканчивает разговор, а потом уже смотрит в окно, пытаясь различить улицы и направление. — Тебе надо что-то купить? — спрашивает первое что приходит в голову Сынмин. — Нет. — Тогда куда мы? — Увидишь, когда приедем. Минхо отрезает так холодно, что не хочется больше ничего спрашивать. Он бы и взбрыкнул даже, психанув, но и на это нет никаких сил. Поэтому он особо не удивляется, когда машина выезжает за город, а там — к коттеджным посёлкам. — Вылезай, — командует Минхо, выходя первым, когда машина тормозит у высокого забора. — С вещами. Сынмин вздыхает, но не перечит. В конце концов, его же не заведут в лес, чтобы оставить там умирать? Даже Минхо на такое не способен, хоть и постоянно ему пакостит, из раза в раз. Тот открывает кодовый замок на заборе и машет рукой менеджеру, чтоб уезжал. А потом кивает, пропуская Сынмина внутрь и закрывая за ними дверь. Минхо нагоняет на подходе к одноэтажному деревянному домику, набирает тот же код и там и снова пропускает Сынмина вперёд. — Прекрати проявлять галантность, как будто не хочешь меня задушить. Тебе не идёт, — фыркает Сынмин, но проходит. — Что если и правда не хочу? — озадачивает его Минхо, снимая кеды. — И в чём соль вылазки? — Да ни в чём, — пожимает плечами Минхо. — Ты хотел отдохнуть от Чанбина. И мы вместе будем отдыхать от Чанбина до завтрашнего вечера. Верится с трудом. Сынмин смотрит на него с подозрением ещё часа два, пока они раскладывают вещи, которые всегда при себе на случай вот таких вот резких отъездов, по очереди принимают душ, а потом Минхо готовит из заказанных заранее продуктов аппетитный ужин. — Спасибо. За кимчиччигэ, — тихо произносит Сынмин, чувствуя себя за столом совсем уж неловко, съёжившись на полу как воробей. — Не за что. И Сынмин старается не приумножать неловкость, моя за ними посуду и сваливая в свою спальню самым первым. Ему думается, Минхо точно преследует свои цели, и ждёт подвоха отовсюду, даже когда тот заходит перед сном со стуком в дверь и застаёт его за подготовкой ко сну. Но и тогда он не оправдывает кошмарные предосуждения Сынмина. — Завтра выходи как встанешь. Я приготовлю завтрак. Тебе свет выключить? — Угу, спасибо, — даже не поворачивается к нему лицом Сынмин, расстилая постель. — Спокойной ночи, Сынмин-а. — Спокойной ночи, хён. Ночью не спится. По большей части от того, что он продолжает думать о Минхо и о его неклеящихся с характером поступков. Минхо то бесит его всем чем угодно, то — как сейчас — выбивает из колеи внезапной заботой о ближнем. И что это вообще должно значить? Влюбился, что ли?! Тот даже спит не в своей спальне, а на диване в гостиной, куда Сынмин среди ночи выходит попить воды. Он ни разу не замечал, как тот схуднул за последний месяц, но сейчас это заметнее всего — в полумраке, когда горит один лишь торшер, — что его майка висит мешком, а поза во сне необычно закрыта, как у эмбриона. Не то чтобы Сынмин часто с ним спал, но успел заметить, что его привычки сна сильно отличаются от того, что он видит сейчас. В голове мелькает шальная мысль лечь рядом и уснуть вместе, потому что так проще, но диван настолько узкий, что на нём скомочившись едва помещается один Минхо, который даже подушку выпнул на пол в беспокойном сне. А до спальни Сынмин точно его не донесёт. Приходится бесшумно поправить свисший наполовину плед, натянув его на плечи, положить подушку под голову и уйти к себе обратно в спальню, не забыв выключить торшер перед уходом. Но не успевает он, закрыв за собой дверь, залезть под одеяло, как та снова тихо открывается, впуская в спальню холодок из коридора, а потом Минхо проскальзывает вместе с пледом под его одеяло и жмётся ледяными руками к его спине. Так они и засыпают до утра, и Сынмин не хочет думать, что заставляет Минхо так отчаянно вцепляться в его футболку и упираться лбом между лопаток. Но так определённо легче. Легче, чем одному. — Хён, какая у тебя причина этой вылазки? — Минхо гремит сковородой, едва не роняя её, когда Сынмин впервые за утро нарушает тишину. — Я же говорил… — Нет, твоя причина, хён. В чём твоя выгода? Только не говори, что устал от шума и гама и захотел отдохнуть. Или что заботишься обо мне. Не в твоём стиле. И ты довольно резко развернул машину после разговора, что услышал. Минхо долго молча раскладывает завтрак по тарелкам, и Сынмин уже не надеется на ответ, стоя у окна и смотря в лес с кружкой полуостывшего кофе. А потом вздрагивает, когда его торс оплетают руки. Минхо кладёт острый подбородок ему на плечо и сонно прикрывает глаза. — Я всё думал, что поступаю правильно, пока не услышал слова твоей мамы. Она ни на секунду не задумалась, прежде чем сказать о том, что ушла бы. А я как дурак выбирал не те пути и боролся с тем, что невозможно. Невозможно заставить себя или кого-то другого полюбить без его воли. Я всё время руководствовался не своими чувствами, а его. Потому что люблю и не могу смотреть, как ему больно. Но себе-то на горло наступать — это пожалуйста, — усмехается невесело Минхо. — Так что ты был прав с самого начала. Признание правоты не приносит удовлетворения, скорее, тревогу, что Сынмин теперь не один такой, кому больно. Минхо больно не меньше. И это совершенно не упрощает задачу, в которой они оказались. Потому что Чанбину больно тоже. И все они сидят по разным углам, разбитые как фарфоровые кружки со всего размаху об пол, пытающиеся склеить себя самостоятельно, только вот без посторонней помощи никак. — Я хотел, чтобы он соврал мне, хён, — шепчет Сынмин, чувствуя, как даже так голос дрожит. — Но он не смог. И мне пришлось снова ему отказать. Я отказал ему, хён. Это конец. Это, правда, конец. «Я так его люблю, хён, больше жизни», — тонет в безудержном глотании слёз, пока щёки дерёт наждачкой раскалённая соль, стекающая к подбородку и срывающаяся вниз, на руки Минхо. И тот разворачивает его к себе, заставляя посмотреть в глаза, в которых отражается ответной болью «я тоже его люблю», прежде чем Минхо касается его губ, чтобы забрать молчаливое обещание забыть всё, что между ними с Чанбином было. — Тогда давай попробуем быть вместе…