Немало

— Попробуем вместе что?.. — выпучивает на него глаза Сынмин, и сердце уходит в пятки, пока до него доходит самая очевидная вещь в мире. — Быть без Чанбина, — хмыкает Минхо. — Завтрак остынет, садись уже. Сынмин уже не может не думать. Шестерёнки в голове упорно крутятся, цепляясь заржавелыми зубцами друг за друга, скрипя и царапая крышку черепа изнутри, пока он пытается позавтракать. И осознать произошедший поцелуй и услышанное после. Что если Минхо снова с ним играет и это просто уловка? Что если нет никакого желания быть вместе и это всё фарс, лишь бы отстранить Сынмина? Что если Минхо… — Ешь — остынет ведь… — вздыхает натужно Минхо, привлекая и к себе, и к зависшей в воздухе уже на добрую минуту ложке. — Не собираюсь я красть у тебя твоего Чанбина, успокойся. Я говорил тебе уже, что могу это сделать и так, если захочу. Но я не хочу. Поэтому ешь спокойно и перестань забивать себе голову пустяками. Минхо чувствует недоверие к себе так чутко, словно он действительно кот. И, видя Сынмина читающим, просто внаглую заваливается к нему на колени. Видеть его так близко и так часто с ним контактировать нервирует и беспокоит теперь больше всего остального. — Почему ты мне предложил… ну… это самое..? Мы же не подходим друг другу. — Избегать слово «отношения» даётся с трудом, но Сынмин справляется. В конечном итоге, если они действительно теперь встречаются, разговаривать когда-нибудь тоже придётся. — Потому что мы чувствуем одно и то же, ну, — словно отмахивается от надоевшего ребёнка Минхо. Как будто это аргумент. Как будто этого, блин, должно быть достаточно. — И это всё? — А надо ещё? Ты же сам говоришь, мы друг другу не подходим… Желание стукнуть его по лбу возрастает в геометрической прогрессии, но Сынмин пытается держать себя в руках. Стукнешь — пожалеешь потом троекратно. — Зачем это всё? Минхо пожимает плечами и откладывает телефон, смотря на него снизу вверх. Улыбается, гад, так, словно у него есть зловещий план. Хотя думать, что у него его нет, тоже не стоит. — Затем, что сложно взять и в один момент закончить отношения, не испытывая желания обнять, прикоснуться, поцеловать... человека, который, к тому же, постоянно на виду. Я лишь предлагаю альтернативу. Вместо него — себя. Что в этом такого? — То есть для тебя вместо него буду я, так? — тыкает себя пальцем в грудь Сынмин, выгибая брови в удивлении, и получает в ответ кивок. — Ну, эм... Ладно, что ж. Возможно, ты и прав. Возможно, это не такая уж и дурацкая идея. Наверно... Не знаю. Сынмин правда пытается. Пытается перестать искать подвох, поджидать удар под дых или нож в спину. Первые пару дней почти ненавидит себя за это, потому что не может обратиться ни с чем к Минхо, хоть и чувствует потребность. Чанбин настолько близко, настолько реальный, настолько родной. И ему настолько больно и плохо, что он это уже даже не скрывает. Сынмин одёргивает себя по двадцать раз на дню, но потом приходит Минхо, приходит сам и утаскивает в ванную, чтобы поцеловать на ночь. Каждый вечер. Целует так нежно, с такой отдачей, что мыслей на грядущую ночь не остаётся. Кроме как об этих губах, об этих глазах и о том, как сильно Минхо льнёт к нему, не говоря ни слова. Он всегда приходит первым и уходит так же. Никогда не задаёт вопросы, хотя на его месте Сынмин бы многое хотел узнать. В том числе и то, почему Сынмин до сих пор его сторонится, несмотря на разрешение. Он всё равно не ответил бы. Потому что страшно. Страшно снова шагнуть в пропасть и не собрать потом уже даже кости. Сынмину уже за глаза хватило одной любви, чтобы ещё раз с головой так же безрассудно падать в другого человека. В того, с кем у вас ничего общего, кроме боли. И взаимной любви с одним и тем же человеком. — Почему? — Что «почему»? — спрашивает удивлённо Минхо, смотря на него через плечо и снимая кеды. Сынмин подозревает, что это скоро превратится в традицию — приезжать в коттедж после радио и оставаться там на сутки вдвоём, даже несмотря на то, что это всего лишь второй раз. — Почему ты не настаиваешь на том, чтобы я пользовался эм… нашим контрактом? Минхо от такой формулировки только усмехается. — Если ты называешь наши отношения «контрактом», то смысл мне на что-то настаивать? Я, по-твоему, насильник? Минхо оставляет его в коридоре в раздумьях, говоря, что ужин будет готов через час-полтора, и утаскивает пакеты без его помощи. Чанбин, по правде, за прошедшую неделю довёл Сынмина до ручки. То выбирал его в пару на отработку хоряги, то Чан, будто специально, отправлял Сынмина к нему оттачивать подачу. А из всех троих из Трирачи Чанбин с подачей лютует больше всех и по-страшному. У Сынмина даже зубы ныли после подобных тренировок, но он стоически перенёс все тяготы и ни разу не пискнул. Потому что за нытьё можно всегда получить в лоб предложение задобрить. И что-то подсказывало, что с ним Чанбин лютовал именно в надежде на задабривание и хоть какой-то контакт. Но Сынмин стоял твёрдо, бегал быстро и мастерски делал морду кирпичом всю неделю, пока снова дело не дошло до отдыха с Минхо один на один. — Хочу секса, — вбрасывает как говно на вентилятор Сынмин в тишине, нарушаемой лишь шипением масла в сковороде, и продолжает делать на диване в гостиной вид, что его заботит новостная лента в телефоне. На самом деле интересно, что предложит Минхо в ответ, но тот упорно продолжает притворяться глухим. Или немым. Или всё вместе. Ладно, попробуем по-другому... Сынмин сползает с дивана бесшумно и подкрадывается со спины к Минхо, оплетая сзади руками и проникая под рубашку и футболку. — Секса, говорю, хочу, не слышишь, что ли? — шепчет на ухо Сынмин, нагло проникая кончиками пальцев под ремень на джинсах. — Чанбин-хён мне скоро все мозги выест... — Слышу, — равнодушно отвечает Минхо, высыпая овощи к поджаренному и уже порезанному мясу в сковородку и перемешивая всё вместе. — Хочешь — действуй. Или мне повторить сказанное в коридоре? Сынмин-а, весь наш с тобой секс держался исключительно на моей инициативе и твоём царском позволении. Если с Чанбином ты себя вёл так же, то засунь эти свои повадки в задницу, потому что со мной это не прокатит больше. Хочешь — вперёд. Действуй, провоцируй, бери в свои руки, ласкай и ублажай. Игры в бревно кончились, ладненько? Я не Чанбин, я, как и ты, хочу удовольствия и расслабления. Так что хочешь кайфануть — заслужи. А то ты мне, как-то уже чересчур задолжал, сладкий. Его задевает сказанное. Настолько, что он не контролирует себя, когда разворачивает Минхо лицом и, едва успев выключить газовую плиту, впивается в его губы поцелуем. Хочет инициативы? Окей, он её получит. Сынмин почти сдирает с него джинсы, становясь на колени и думая о том, что Минхо прав насчёт него целиком и полностью: Сынмин выбрал в этой войне плыть по течению, и это распространилось совершенно на всё. И секс пострадал не меньше всего остального. Минхо смотрит на него сверху вниз с интересом и гладит ладонью по линии челюсти, не подталкивая, но намекая. И Сынмин берёт в рот почти целиком, смачивая ствол слюной. Минхо не отводит взгляд, отчего в паху тянет так сильно, что Сынмин сжимает ладонью свой член через шорты и стонет, посылая горлом вибрации. Слюна стекает по подбородку вниз на мошонку и руку, которой он помогает себе, и Минхо сжаливается и отстраняет его за подбородок, заставляя встать. Сынмин сам поворачивается к Минхо задницей и нагибается к обеденному столу, прогибаясь в спине. Чувствует, как шорты сильно обтягивают его везде, и почти скулит, чтобы Минхо избавил его от них, но тот издевается как специально, ложась на него грудью и сминая на пояснице резинку шорт до боли в яйцах. — Хочешь? Попроси, — шепчет на ухо Минхо, упираясь членом ему в задницу. — Давай, ты ведь умеешь просить, будь хорошим мальчиком. Шёпот проникает под влажную кожу, разносясь по всему телу мурашками, и Сынмин впивается в его руку на своём бедре, чтобы усилить ощущения, лбом упирается в предплечье на столе и пытается перевести дыхание. В горле пересыхает моментом от дыхания через рот, и каждый глоток воздуха дерёт глотку, пока Минхо издевательски медленно прикусывает кожу на его плече, целуя через раз. И ждёт. Пока Сынмин попросит... — Трахни меня, — на выдохе произносит Сынмин так низко, что сам не узнаёт свой голос. — Вот и умница. Минхо входит почти сразу, стоит ему спустить шорты совсем немного и понять, что Сынмин отлично подготовился, чтобы не оставить и шанса на боль. Их секс — это нихрена не терапия. Даёт и в голову, и в жопу так, что потом ни бодрствовать, ни сидеть спокойно. Это тебе ни Чанбин, который обласкает со всех сторон, да ещё и со своим размером будет аккуратен до безумия. Минхо знает, что у него и меньше, и уже в обхвате, поэтому даже не старается осторожничать — просто прёт, как танк. Так, что Сынмин набрасывается на еду, едва натянув шорты после. — Ты зверь, — переводит дыхание Сынмин, запивая большими глотками ледяной воды мясо с овощами, которое даже не удосуживается положить себе отдельно в тарелку. Минхо по-кошачьи гладит его живот под футболкой и целует в шею, усмехаясь, чем провоцирует новую волну мурашек по телу. — Изверг. — Ещё хочешь? — Хочу, но не так жёстко. — У меня или у тебя спим? — У меня, — без раздумий отвечает Сынмин. — Тогда пойду перетащу вещи. Странно, что Минхо не отталкивает. Что сам позволяет и вытягивает из него инициативу, словно ухватился за нить, и проявляет свою, только когда Сынмин делает шаг первым. Минхо определённо его дрессирует как самую настоящую собаку, вырабатывая новые привычки, инициативу и самостоятельность. Сынмин понимает, чего тот добивается, и это не противоречит его убеждениям. Так почему нет? — Почему? — Что, опять просто «почему»? — смеётся на ухо Минхо в предрассветных сумерках и смотрит на часы. — Что ты за почемучка такая? — Почему я? Почему не кто угодно другой? Со мной же сложно. — О, ты блять не представляешь, как... — закатывает глаза Минхо со смехом. — Тогда почему ты возишься со мной и перевоспитываешь? — Сынмин ведёт пальцами по чужим рёбрами и с восторгом наблюдает, как мышцы сжимаются в этих местах, потому что Минхо не терпит щекотку. — Ты ребёнок, что ли, чтобы тебя перевоспитывать? Я тебя привязываю к себе, — неопределённо тихо произносит Минхо и тянется за платком, который вчера был у него на шее, а сейчас почему-то лежит на тумбе возле кровати, а не в коридоре. И Сынмин даже не заметил его там раньше. — Глаза прикрой. Хоть и боязно, но он слушается Минхо, после чего платок ложится на его глаза, а на затылке завязывается плотный узел. Раньше он только с Чанбином играл в подобные игры, но между ними было куда больше доверия. Минхо он не то чтобы совсем не доверяет, но явно опасается, учитывая их малый сексуальный опыт друг с другом. — Расслабься, — со смешком шепчет тот на ухо, и по спине сразу бегут мурашки от горячего шёпота. Кроме них, в округе тишина, поэтому Сынмин чётко слышит хлопок калитки за домом и вздрагивает так, что от Минхо это не ускользает. — Успокойся, это, наверное, хозяин, — тихо произносит он и касается губами его соска, приподняв футболку, поэтому Сынмин немного отвлекается от шума в коридоре. Он зажимает зубами палец, чтобы не стонать, когда Минхо гладит его пах по натянутой ткани пижамных шорт распростёртой ладонью, всё ещё поочерёдно облизывая соски. Не хочется, чтобы кто-то посторонний узнал, чем они тут занимаются. Но получается совсем иначе, когда Минхо максимально разводит его ноги в стороны и кусает за тонкую складку кожи на животе чуть ниже пупка. Потом зализывает. Потом снова кусает. Сынмин стонет тихо, не давая себе расслабиться окончательно, и Минхо видит это, перетягивает на себя и целует, шаря руками под спавшей вниз футболкой. Странное само одолевает Сынмина чуть позже, когда он прислушивается к каждому лишнему шороху и замечает, что он где-то слишком близко, довольно поздно. К тому моменту Минхо проникает в него пальцами сзади, обнимая за бёдра, и кусает губы так тягуче, что не хочется отрываться. Напрячься заставляет лишнее, хоть и бесшумное шевеление рядом. Сынмину кажется, кровать прогибается излишне там, где не должна, позже он пытается найтись в пространстве, но Минхо углубляет поцелуй так не вовремя, что Сынмина едва не током бьют холодные руки сзади, опускающиеся на его пояс. Ему даже не нужно угадывать, кто. Он просто замирает, резко стаскивая с глаз платок, и смотрит на замершего напротив Минхо, который ждёт от него реакции. Желательно положительной. А реакция одна. Взгляд Сынмина тяжелеет и холодеет в мгновение, на что взгляд Минхо меняется на тревожный и слегка виноватый. Никто из них троих не нарушает тишину. Сынмин понимает, что ждут его. Примет он это или отвергнет. — Сынмин-а, это только се… — Завались нахуй, — жёстко обрывает он Минхо, отпихивая от себя, чтобы тот упал на кровать. Сам же едва не заваливается на бок, слезая с его бёдер, но Чанбин вовремя подхватывает его за бок, и это прикосновение — хуже раскалённой добела кочерги. И именно это заставляет его взвинтиться за долю секунды до потолка, чтобы на него просто наорать. — Не трогай меня! Ванная буквально в двух метрах, и Сынмин хлопает дверью так сильно, что, кажется, петли слетят. В голове натуральная пустыня, но когда он открывает ледяную воду в кране, то видит, как его потряхивает. Потом эту дрожь он чувствует уже всем телом, горячими ладонями соприкасаясь с холодным фаянсом, и сползает на пол, едва держась руками за стену, чтобы не рухнуть мешком с рисом. Хочется сжаться до атома в этот самый момент, особенно когда за дверью начинается копошение и его пытаются выкурить из ванной. Сначала Минхо, потом и Чанбин. Руки сами обнимают колени, и он падает в них лбом, скомочившись в углу. — Я говорил тебе прийти попозже, нужно было хотя бы дать мне раздеть его, чтобы он не смылся со скоростью света. Теперь ты хер его оттуда достанешь. — То есть я виноват, да? Снова. Слова влетают и вылетают из него бессмысленно, совершенно не оседая в черепной коробке, и Сынмин даже не пытается их анализировать, потому что сил нет ни на что. Он бы даже не плакал, если бы слёзы сами не лились из него потоком, выдворяя из организма нежданную истерику, с которой он не справился в очередной раз. И никогда не справлялся. Эти двое расшатали его психику как высокую стремянку, на самой вершине которой он когда-то сидел, а теперь болтается, едва удерживаясь одной рукой за последнюю ступеньку, чтобы не рухнуть вниз. — А кто? Я? Ну давай, повесь на меня всё, если тебе так проще. Я хотя бы что-то пытаюсь делать, чтобы вас двоих, ослов упёртых, лбами столкнуть, а вы... — А тебя просили вообще? В их ёбаном мире на троих вообще никто никого никогда ни о чём не просил. Каждый делает херню с достатком, пытаясь выжить самостоятельно за счёт других или выйти из этого порочного круга, безрезультатно ища выход. Сынмин пытался. Он хотя бы пытался не делать из этого глобальную проблему и уйти по-тихому, но блять, Минхо же… — Ой, блять, всё. Один по течению плывёт, а второй старается не мешать и не отсвечивать. Просто вали, если собрался мне морали читать, принципиальный ты мой. — Вот и пойду. — Вот и вали! Эти двое абсолютно не умеют разговаривать адекватно. Всё время орут друг на друга, как будто что-то выясняют, и даже не знаешь, они снова ругаются или просто орут по приколу. И даже сейчас. Хлопка двери не слышно, поэтому Сынмин не берётся предположить, двое их там или уже один, но раз настаёт затишье, то можно попытаться. Потому что, если Чанбин всё ещё в комнате, шансов на успех у него ноль целых хер десятых. Но Сынмин всё равно пробует. Едва поднимается с пола, держась за раковину, в которой всё ещё шумит ледяная вода, опускает под тугую струю руки, чувствуя, как немеет кожа на костяшках, и старается успокоиться, мерно и тяжело дыша. Дыхание такое же неровное, словно ломает грудную клетку изнутри, раздирая горло на обратном пути, и когда все мысли заполняются лишь тем, что его руки сейчас напрочь отмёрзнут, он выключает кран и подходит к двери, прислушиваясь. За ней есть какое-то движение, но непонятно, чьё. Сынмин надеется, что там Минхо. Сукин сын, который не даёт ему жить спокойно и уйти от непрекращающихся проблем. «Ты ребёнок, что ли, чтобы тебя перевоспитывать? Я тебя привязываю к себе». Внутри снова разгорается огонь, и Сынмин, щёлкая щеколдой, резко тянет дверь на себя и встречается взглядом с Чанбином, что молча стоит у двери, и на миг чувствует себя загнанным зверем, но в голове продолжает мигать красным лампочка экстренной ситуации, когда он видит поодаль Минхо, у которого на лице разве что ухмылки нет. И это становится спусковым крючком. Сынмин даже не помнит, как он по касательной огибает выкинутую вперёд к нему руку Чанбина, а потом чуть ли не в прыжке набрасывается на Минхо и валит их обоих на стоящую за его спиной кровать. Ухмылка, появляющаяся в ту секунду на лице Минхо, становится последней каплей — и последним, что Сынмин потом в слоумо будет отматывать почти каждой ночью, — прежде чем замахнуться и окрасить алым чужие губы и собственный кулак. Чёрт возьми, как же это больно, даже если он не чувствовал ледяные руки, боль всё равно проступает слишком ярко и красочно... — Прости, но, если тебе сейчас больно, значит, я всё сделал правильно. Нахуй. Мост для передачи данных выгорает подчистую под эти слова Минхо. Думать больше не придётся. Сынмин надеется, что не придётся. Ни думать, ни объяснять для себя чьи-то грёбаные мотивы. Больной ублюдок. Больной-ублюдок-больной-ублюдок-больной… — Успокойся, Сынмин-а, пожалуйста, — первое, что слышит довольно чётко Сынмин в куче фонового шума, коим был Чанбин до этого. Он сидит на полу в довольно крепких объятиях Чанбина, и это отрезвляет не меньше, чем упущенный кусок событий. Чанбин держит его, обхватив и руками, и ногами. В целом, не зря, потому что ощущение, что истерика была с кем-то другим. Кто-то другой сошёл с ума и орал, что прикончит Минхо на месте, но точно не Сынмин. Сынмин бы так не смог. Он добрый хороший мальчик, достаточно терпеливый и стойкий. Да и вывести его из равновесия под силу не каждому. Истерика? Нет, это не про него. Драка? Тем более. Угрозы убийства? Вы точно про Ким Сынмина? Ощущение, что его выключили минут на двадцать, а потом перезагрузили. Мозг с неохотой прокручивает хронометраж от удара, когда Чанбин набросился на него сзади и едва оттащил от Минхо на пол. Сынмин ещё успел наподдать довольно нехило пяткой в рёбра, прежде чем Чанбин скрутил его за руки и оттащил на пол, чтобы Минхо смог свалить из комнаты в ванную. «Я буду ждать, когда ты придёшь ко мне первым». Точно больной ублюдок. — Ещё и чё-то вякнуть успел напоследок… — еле слышно бормочет себе под нос Сынмин, чем привлекает внимание Чанбина. — Что? — Ничего, — мрачно смотрит на него Сынмин и прикидывает, за сколько успеет собраться и покинуть этот дом. — Отпусти, говорю. Чанбин нехотя и не сразу отпускает, с осторожностью поглядывая, не захочет ли Сынмин с разворота замахнуться ещё разок, но он же не самоубийца. На Чанбина лезть с кулаками всё равно что идти на танк с голыми руками. Он сгребает свои вещи в рюкзак за несколько секунд, не желая даже натягивать при Чанбине джинсы, и, подхватив телефон с тумбы, быстрым шагом направляется на выход, ловя в спину тихое: — Сынмин-а, прости… — Пошёл нахуй, — без единого промедления кидает Сынмин через плечо. — Я вас обоих видеть не хочу. Желательно больше никогда. Из дома он сваливает спринтом, вызывая на ходу такси на окраину улицы, а не к самому дому, и думая о том, что если и забыл какие-то вещи, то привезут. Или оставят здесь, но, впрочем, и похуй. Самое ценное — голова на плечах и телефон — с собой. Остальное, если что, он купит. Жаль только что новое сердце и новую голову не купить. Думать и чувствовать придётся старым, тем, что имеет больные и уродливые воспоминания. Он пытался уйти по-хорошему, оставив о них двоих светлые и тёплые воспоминания. Не получилось. И, видимо, не суждено было с самого начала.