Немало

***

— Ты сделал что?.. — Чан смотрит на него сверху вниз, уже не пытаясь поднять с колен, потому что бесполезно. Сынмин как пригнал в общагу, так и плюхнулся прямо перед ним весь в слезах-соплях, в бессвязном вое которого можно было различить только «я его ударил в лицо». — Кого?.. — Ли Минхо, — глухо отзывается Сынмин, не в силах поднять глаза на Чана. Знает, что получит по первое число, потому что нарушил самое первое правило даже не из тех, что они составляли для комфортного проживания. Он нарушил правило компании. Каким бы ни был конфликт — ни в коем случае не бить по лицу. Ни. В коем. Случае. — Ты в курсе, что на тебя наложат штрафы?.. — В курсе, спасибо, — мрачно отзывается Сынмин на это. — Это при том, что у нас завтра отчётная репетиция. И фотосет послезавтра. Молись, чтобы у него пятно на пол-лица не расплылось, — причитает Чан, но вовремя затыкается, понимая, что бессмысленно говорить о прописных истинах. Сынмин и так уже себя всю дорогу истязал по пути домой. — Хён, я так больше не могу, — выдыхает он обессиленно. Глаза жжёт так, словно он склонился над костром. Больно и режет, но слёз нет. Хотя, может, уже и не будет — по дороге выревел всё что было. — Помоги мне. Иначе я с ума сойду. Или убью кого-то из них. Или обоих сразу. Или свалю в закат… Чан откровенно боится его в таком состоянии — Сынмин видит. Он не знает, как подступиться, не знает, с чего начать и как быть. Может, спуститься на пол и обнять? Или не трогать? Сынмин прекрасно видит его порывы сделать хоть что-то, но впервые при нём Чан боится действовать. И правильно делает. Сынмин сейчас как плохо закреплённый детонатор, словно тронь не тот провод, и тут же взорвётся. — Скажи мне, что произошло и при чём здесь Минхо, — подбирает самые нейтральные для начала вопросы Чан. — Я должен знать, насколько острая у вас ситуация. — Минхо спал с Чанбином раньше и теперь решил за всех, что мы будем встречаться втроём. Если не вдаваться в подробности, то мы уже несколько раз попадали с ним в одну постель. Вдвоём. — Глаза Чана едва не вываливаются из орбит, но, к своей чести, он молчит, не перебивая. Хотя всё ещё раздумывает, кусая губы, не нужен ли Сынмину телесный контакт для поддержки, или это лишнее. — А сегодня Минхо, после того как вчера напел мне в уши, что у нас с ним одна боль на двоих и нам надо быть вдвоём без Чанбина, притащил его, зная, что я с ним расстался, в нашу постель. Завязал мне глаза, чтобы я не видел, и притащил. И оказывается, изначально так и планировал. За что и получил по морде. И получил бы не только по морде, если бы Чанбин не оттащил. Чан еле поднимает отваливающуюся челюсть, видимо, осознав, как выглядит со стороны. Сынмин не осуждает, понимая, до какого цирка докатилась ситуация. Просто театр абсурда, чёрт возьми. Как какие-то звери, как волки в стае. Не хочешь одного, вот тебе второй. Не хочешь вдвоём, давай втроём. Как будто всё так просто. Как будто Сынмина вообще не нужно спрашивать ни о чём. Как будто всё согласие идёт по умолчанию, словно он уже подписал какое-то лицензионное соглашение, где мелким шрифтом было «мы его забираем, он теперь наш». А Сынмин, дурак, как всегда, как все лицензионные соглашения, нихера не читал. Ну а теперь просто получите и распишитесь. Это всё ваше. Да-да, и вот эта головная боль тоже. Это теперь с вами на всю оставшуюся жизнь. Не хотите? А вас никто не спрашивает больше — вы же расписались. — Хён, я правда не выдержу. Я не смогу больше. Я просто съеду. Сам. И не скажу никому, куда. Тогда под вопросом будет моя работа в группе. Поэтому я тебя прошу, помоги мне. Пока катастрофа ещё не настала… — Не настала? — выгибает бровь Чан. — Да у вас уже… Он прикусывает язык раньше, чем договаривает то, что они оба знают: у них и так уже полный швах и пиздец. Хорошо, что всё-таки не договаривает: Сынмин не хочет, чтобы ещё кто-то, кроме него, озвучивал эту треклятую истину. Достаточно и того, что он сам всё прекрасно понимает и хотя бы пытается что-то с этим сделать. Какое там главное правило? Осознать проблему? Так вот же, выполнено. — Просто пересели меня. Сделай так, чтобы я его рожу не видел ежедневно. — Чью? — Да обоих… — падая лицом в ладони, в отчаянии воет Сынмин. — Ладно, иди, — всё-таки треплет его по макушке Чан. — И не загоняйся сильно, ладно? Что сделано, то сделано. Штраф тебе всё равно впаяют, а насчёт жилья надо подумать. Не обещаю, что решится вотпрямщас и сию секунду, поэтому… потерпи немного, ладно? И Сынмин уходит, надеясь на лучшее. Чан не оставит его мучиться в агонии. Он обязательно поможет. В этом даже не стоит сомневаться. Чан помогает быстрее, чем Сынмин даже может себе представить, хотя на сутки ему приходится поменяться с Чонином комнатами и даже пережить отчётную репетицию с Минхо, которому теперь приходится скрывать опухшее с одной стороны лицо маской. Но это ничего по сравнению с тем, что ему приходится вытерпеть на собрании после. — Как все уже давным-давно хотели, мы переезжаем. И... разъезжаемся! К тому же, у каждого теперь будет своя комната, — хлопает Чан в ладоши и, не дожидаясь, когда одиночные радостные вскрики перерастут в галдёж, тут же приукрашивает бочку мёда ложкой с дерьмом: — Так как нам с Сони и Бини нужно время и место для работы, то мы сразу заедем в одну квартиру и у нас остаётся одно вакантное место. И так как у нас тут наметился конфликт, я предоставлю этот выбор Сынмину. — А почему не мелкому? Он же у нас главный, — возмущается, но не так чтобы сильно Хёнджин. Остальные тоже притихают, уставившись на Сынмина. Взгляды бегают то к Чану, то к нему, и становится совсем неуютно. — Потому что конфликт, сказали же тебе, — осаживает его мелкий. — Или ты Минхо сегодня утром не видел?.. — А ну заткнулись оба, — шикает тот самый Минхо из угла, профессионально прикрывая разбитую и опухшую губу уже не маской, а кулаком. Постарался Сынмин, конечно, если не на славу, то на неделю домашнего режима без каких-либо съёмок так точно. — Ну что, кто из вас двоих пойдёт жить в нашу квартиру? — подталкивает его решать быстрее Чан. Ладони потеют. Если бы Чан сообщил раньше, он бы успел обмозговать все варианты и сейчас на него не пялились бы все остальные, и так сидящие в напряжении. Самому пойти в квартиру, где живёт Чанбин? Даже если жить они будут в разных комнатах, то пересекаться будут всё равно часто. Очень часто. Ежедневно. Сможет ли Чанбин оставить его в покое в такой ситуации? Точно нет. Не вариант. Отселить Минхо? Был бы хороший со всех сторон план остаться в одиночестве, если бы не одно «но»: эти двое будут жить в одной квартире. Кто им тогда запретит плести интриги против него двадцать четыре на семь? Чан, что ли, который у себя под носом пропустил назревший до накала конфликт? Нет, тоже не вариант... И что тогда? — Сынмин-а? Мне кого из вас двоих с Минхо забирать к себе? — возвращает его к реальности тихий голос Чана. Сынмин мотает головой и смотрит на скучающего с виду Минхо, который рассматривает свои ногти на одной руке и делает вид, что его всё это вообще не волнует. Тот по-любому уже просчитал за него все варианты и остановился на самом очевидном, который его стопроцентно устраивает. Ну уж нет, слишком уж беззаботно. Сынмин не подарит Минхо шанс, в выигрыше которого тот уже не сомневается. — Никого, хён, — расплывается в улыбке он, смотря, как Минхо замирает статуей. — Возьми кого-нибудь другого. — Ты уверен? — хмурится Чан в недоверии. Судя по прищуру Минхо, тот не ожидал такого поворота, а значит, хотя бы так Сынмин точно делает правильно, не играя по чужим правилам. — Абсолютно. Мы с Минхо будем жить в одной квартире, — с ледяной улыбкой смотрит Сынмин на Минхо мимо недоумевающего Чанбина. Все вокруг молчат, как будто предчувствуют какой-то пиздец. Сынмин с ними в принципе согласен, потому что сам не ведает, что творит. Потом он конечно же крепко пожалеет, но сейчас Сынмин понимает, что пожалеет в любом случае. И останься он с Чанбином, и с останься с Минхо, и останься один. Всё равно пожалеет, как ни крути. — Не знаю, что ты творишь, но ты точно пожалеешь об этом. Сынмину прилетает плечом в плечо, когда они носят коробки из одной квартиры в другую, на соседний этаж. Минхо не угрожает, просто излагает факты. Сынмин предпочитает не поддаваться на тупые провокации, которыми Минхо стреляет как из автомата, не давая передохнуть. У Чана настроение и так не на подъёме, не стоит его злить ещё больше, а то ещё сам решит, кого куда переселить. У них в запасе неделя ленивого переезда, так как напряжённый график не позволяет выделить под это хотя бы день-два целиком, но Сынмин всё равно ставит целью перетащить всё самое необходимое для обустройства сразу же, чтобы спать уже на новом месте, в своей личной комнате и больше действительно без особой надобности не видеть эти рожи. Фотосессия на следующее утро проходит напряжённо: они снимают только индивидуальные фото для промо, и Минхо остаётся дома по наказу менеджера. Сынмин работает за них двоих. Точнее работает он за себя, но без зарплаты. Агентство считает это справедливым, и кто такой Сынмин, чтобы спорить. В конце концов, агентство несёт убытки по его вине и вынуждено будет потом выкраивать под Минхо студию для того же фотосета, людей, переделывать график… Сынмин валится с ног, когда приезжает домой за полночь. Он ничего не успел даже перекусить, не говоря о полноценном обеде и ужине, а заказывать уже совсем поздно. К тому же, когда он перетаскивает ещё пару коробок и принимает душ, на часах уже почти два ночи, так что полученное сообщение, всплывающее над приложением заметок, едва не пугает. «Выйди поешь». — Это ещё что…? Сынмин даже моргает трижды, но ник Минхо не стирается с экрана. Как это он даже забыл заблокировать обоих вчера. Был настолько зол и разбит, что даже не вспомнил об этом. Минхо хочется послать на три буквы, но желудок посылает Сынмина раньше, издавая совсем уж нечеловеческие звуки. Сдаться под натиском базовых потребностей и прогнуться под Минхо в очередной раз или… «Просто выйди уже и сядь за стол, господи. Я не подсыпал тебе в еду ничего». Видимо, Сынмин слишком долго думает, раз приходит ещё сообщение. Как же хочется простого человеческого психануть в ответ, но ведь он того и добивается, разве нет? Чтобы Сынмин психанул, показал хоть какую-то реакцию. Что если заставить его умолять? Ладно, это перебор, Минхо максимум что может сделать — пихнуть ему тарелку под дверь, подопнув ногой для верности. Умолять точно не в его характере, особенно Сынмина. — Я делаю тебе этим одолжение, ясно? — мрачно отзывается он, всё же выползая на кухню, где Минхо домывает посуду. Тот на него даже ни разу не косит взгляд, просто продолжая натирать мыльной губкой огромную кастрюлю. Сынмин садится за стол: приборов только на него одного, жареный стейк, уже заботливо порезанный на слайсы, плошка риса и несколько маленьких плошек с закусками. От такого многообразия в животе призывно урчит, и хоть и по-человечески хочется послать Минхо нахер, но нельзя не признать, что тот действительно постарался от души. — Сделай одолжение своему пустому желудку и просто поешь. Если вчерашнее голодание хотя бы оправдывает сегодняшнюю фотосессию, то сегодняшнее — неоправданно вовсе, — тихо вздыхает он. Хочется спросить, от кого он это узнал, но выбор не велик: скорее всего, Чанбин с него глаз не спускал весь день на съёмочной площадке. И доложил первым же делом сразу. — Остынет — ешь уже. — Я всё равно с тобой не разговариваю, — ставит его в известность Сынмин, прежде чем взять в руки палочки и ложку. — А это и не акт подкатывания яиц, — гремя остатками посуды, всё ещё равнодушно отзывается Минхо, после чего собирается покинуть кухню и Сынмина. — Просто ты работаешь, а я сижу дома за половину твоей зарплаты. Даже если я заслужил по морде, считаю нечестным не отблагодарить тебя хотя бы так. Смешно. — Если ты такой заботливый, верни мне эти ползарплаты, — бросает ему в спину Сынмин. Знает, какая будет реакция, но выбесить на ночь всё равно стоит. К тому же, пусть терпит, а то, что это: Минхо всё можно, а ему нет? — Ещё чего, — усмехается тот, не оборачиваясь. — Я не настолько заботливый, как ты себе там решил. И посуду за собой сам помоешь. Спокойной ночи. Посуду Сынмин не моет из вредности, скидывая в раковину, просто потому что знает, что Минхо проснётся раньше всех. И всё равно будет сидеть ещё дома до самого конца недели. Пусть отрабатывает свою зарплату. Ночью не спится. В отличие от предыдущего дня, когда он загнал себя до полусмерти с переездом, чтобы перенести как можно больше вещей, сегодня он не настолько устал, чтобы в голову не лезли дурные мысли. Дурные, но очень правильные. Хочется выстроить цепочку и понять мотивацию Минхо и Чанбина хотя бы просто потому, что в мыслях кавардак, как будто они оба залезли к нему в голову и всё смели с полок. Сначала приходится прислушаться к себе и ответить на главный вопрос: да, он обиделся. Да, разозлился. Да, он чувствует себя преданным и уязвлённым. Но кем и в какой степени? Почему Минхо с ним так поступил? Не возникает ни единого сомнения в том, что его изначально превозносили к небу, чтобы потом содрать оттуда через боль, страдания и слёзы. Минхо именно этого и добивался. Он специально сделал ему больно, причём с максимально возможным эффектом. «Я привязываю тебя к себе». «Если тебе больно, значит, я сделал всё правильно». Сынмин передёргивает даже сейчас от того, насколько цинично была брошена последняя фраза. Неужели такой человек вообще способен любить и о ком-то заботиться? Что за бред? Он способен только трахаться со вкусом и делать больно всем вокруг себя. Зачем ему отношения? Зачем он к Сынмину вообще прицепился? Зачем влез и разрушил их с Чанбином отношения своим маленьким секретом? И ни одного ответа Сынмин не находит в собственной голове, кроме совета от мозга держаться от Минхо как можно дальше. И не верить. Не доверять. Больше никогда. Но они были там не одни. Там был Чанбин. Он пришёл сам, по своей воле. И он однозначно показал, для чего он пришёл. Мог ли Чанбин быть там по собственному желанию, или это снова всё проделки Минхо? Снова его игры и уловки? Что он мог сказать Чанбину? Чем-то надавил? Прогнул? Заставил? Мог ли Чанбин вообще прогнуться под Минхо и любые его предлоги и аргументы? Или послал бы к чёрту? Мог ли Минхо соврать ему с три короба и пообещать, что наладит их с Сынмином отношения, если он придёт? Нет, Чанбин же не настолько глупый, чтобы верить в подобную ахинею. Мысли одолевают его такой гурьбой, что он забывается тревожным сном до утра, а потом просыпается, как будто и не было сна вовсе. Минхо ничего не говорит за завтраком про грязную посуду; Чанбин подозрительно тихий и неприметный вторые сутки; Чан, не отвлекаясь от основной работы, успевает параллельно оценивать микроклимат в команде и сильно не бушует даже на тренировках, хотя стоило бы: Сынмин продолжает косячить на хореографии из раза в раз. От невнимательности, от отсутствия нормального сна и от… присутствия рядом Чанбина. Тот хоть и не лезет, но всё равно делает так, что Сынмин постоянно своей кожей, даже затылком ощущает его присутствие, его взгляд, его обеспокоенность и тревожность. И это чертовски бесит. Просто выводит из себя. Сынмин бы прямо сейчас разбил эту гадскую кружку, которую Чанбин крутит в руках во время общего ужина в ресторанчике возле дома, уже двадцать пятый раз то отставляя на стол, то беря в руку снова. И с каждым разом это тихое тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук… — Господи, да сколько ж уже можно… — громче, чем стоило бы, выдаёт Сынмин и встаёт из-за стола, чтобы удалиться в уборную. Там его нагоняет Чан, и это тоже ужасно раздражает. — Кто бы сомневался, что ты пойдёшь следом, хён… В туалете никого из посторонних, но Чан всё равно проверяет кабинки на всякий случай: у любых стен есть уши, что уж говорить об общественных туалетах. Сынмин выкручивает кран с ледяной водой на полную и, подставив руки лодочкой, набирает воду, чтобы ополоснуть лицо. — Вы должны поговорить и прояснить ситуацию между собой, — начинает он как всегда с того, что никому бы не понравилось слышать. — Все втроём. Их я тоже уже оповестил об этом. — Я их видеть не могу, а ты просишь поговорить. — Я не прошу, а настаиваю. И сроку даю неделю. Потому что я не собираюсь смотреть на то, как вы все трое себя уничтожаете. Один не спит уже двое суток — и до этого спал не так-то много, — второй скоро всех из строя тренировками по боксу выведет, третий… — Со мной всё в порядке, — равнодушно обрывает его Сынмин со вздохом. — Ага, как же. Кроме того, что ты Минхо расписал под хохлому и голодовку объявил, я очень сильно сомневаюсь, что ты нормально спишь. Так что заканчивай перья пушить. Вы можете сколько угодно быть друг на друга обиженными в личном, но, если ваше личное мешает рабочему, оно станет лично моим. И надеюсь, ты правильно меня понял. Я не имею ни малейшего желания быть воспитателем и нянькой трёх великовозрастных лбов и считаю, что вы в состоянии в кружок для дебатов сесть и без меня, чтобы решить свои проблемы. И продолжите через неделю в том же духе — пеняйте на себя. Все трое. Я никого не буду щадить: вы либо справитесь все, либо не справится никто. Так что сделать вид «я не я, и жопа не моя» не выйдет. Либо вы все втроём дружно коммуницируете и не доставляете никому проблем, либо проблем у вас станет ещё больше из-за меня и начальства. И надеюсь, выбор для вас всех будет очевиден. Ты знаешь, я всем помогаю по мере возможности, а иногда и не по мере, но в этой ситуации я вынужден поступить именно так. Чан прав. Они должны поговорить. Только Сынмин ни в первый, ни во второй, ни в третий день не может решить, к кому первому подойти, а те оба — как специально — не делают в его сторону никаких поползновений. Хотя оно и понятно: это же он сказал, что не желает видеть их обоих, да ещё и распустил кулаки. Вряд ли кто-то из них по собственной воле возжелал бы повторения. Сынмин за эту неделю занимает выжидательную и наблюдательную позицию: у Чанбина становятся заметны явные проблемы со сном, которые видят уже все; Минхо, наоборот, выглядит довольно бодро и пофигистично, особенно когда спустя четыре дня выходит на работу, долечив губу и придя в норму. Сынмин оценивает риски: если к Чанбину он придёт к первому, то шанс разрыдаться довольно велик; если к Минхо — шанс вмазать снова не меньше, чем разрыдаться в первом случае. Чанбин сам ему всё расскажет, даже если не задавать вопросы — из Минхо придётся вытаскивать клещами. Минхо не извинится точно, а Чанбин и на колени может встать. Сложно. Почему так сложно? Почему нет чего-то среднего? Без эмоциональных качелей, без лишних гормональных всплесков. Из них троих это Сынмин — золотая середина, которую безжалостно растаскивают на два разных полюса. Он почти не спит, пытаясь решить нерешаемое, и едва не сходит с ума окончательно. В конце пятого дня приходится себя пересилить. Чан не будет шутить, так что разговор придётся инициировать самому. Смелости за прошедшие пять дней не прибавляется — увеличивается только тревожность, но приходится взять себя в руки и, дождавшись, когда все разойдутся по комнатам после работы и ужина, пробраться в чужую и, чувствуя собственное сердцебиение в глотке и ушах, прикрыть за собой плотно дверь. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.