Немало

— Чанбин мне проиграл, — хмыкает Минхо, сидя за столом в свете настольной лампы. Он совсем не стесняется почти нагого тела — лишь его бёдра обёрнуты полотенцем. Да уж, сказать, что зашёл неудачно — ничего не сказать. — Он думал, ты сначала пойдёшь к нему. На самом деле, я тоже, но мне пришлось ему возразить. Хотя с другой стороны… это даже логично. Снова не по правилам? Так даже лучше. Может, Минхо в таком случае не просчитал наперёд все ходы? Он старается не признаваться себе в истинных причинах, почему Минхо — первый. Иначе придётся сознаться себе и в том, что мазохист. — Если я сменю полотенце на шорты, ты перестанешь на меня так смотреть и, может, хоть что-нибудь скажешь? — отрезвляет его Минхо, заставляя тут же отвести взгляд от влажного торса. — Я не... Я пришёл узнать, зачем ты это сделал. — Голос дрожит, но Сынмин старается не подавать виду. Надеется, что и Минхо этого не слышит, но он же не дурак. Минхо с лёгкостью выталкивает себя из кресла и в два шага оказывается вплотную к нему. — Отойди. — А то что? — с прищуром смотрит Минхо слегка снизу вверх. — Ты на моей территории, так что не зарывайся. — Что я тебе сделал, что ты меня так ненавидишь? Тихий смешок передёргивает изнутри. Минхо словно глумится над ним, стараясь удержать контроль всего парой пальцев. И Сынмин уверен, у него получится в конце концов. — Ты неправильно интерпретируешь мои поступки: я не ненавижу тебя. — Тогда что за акт жестокости это был? — тихо произносит Сынмин, с каждым словом всё понижая громкость голоса, чтобы сравняться с Минхо. — Так не поступают с теми, кого не ненавидят. — Ты просто не видишь всей картины и не всё знаешь. — Так расскажи. — Ещё чего, — ухмыляется Минхо, останавливаясь совсем уж близко от его лица. — Если я расскажу, это перестанет действовать, потому что ты больше не попадёшься на мои уловки. — Я и так больше не собираюсь на них попадаться, хён. Потому что пришёл я послать тебя нахуй. — Правда, что ли? — Минхо улыбается по-кошачьи и, приблизившись к его уху, низко и совсем тихо произносит: — Если бы ты хотел всё закончить, ты бы пришёл не ко мне, Сынмин-а. И мы оба это знаем. — Минхо оглаживает резинку его пижамных штанов, а Сынмин предпочитает не шевелиться вовсе. Авось пронесёт. Нет, он пришёл не за продолжением испорченных выходных. — Ты пришёл за ответами на вопросы, которых у тебя сейчас уйма, я прав? Именно так. — Раз ты всё давным-давно просчитал, зачем спрашиваешь? — изнутри трясёт так, что ещё немного, и тошнота настигнет его прямо здесь. — Один поцелуй — один ответ. — Я не собираюсь... — Дверь за твоей спиной, — пожимает плечом Минхо и выгибает бровь. Можно сказать, что буквально кожей ощущаешь, как он кайфует от того, что загоняет жертву в угол. Он знает, что Сынмину деваться некуда и он всё равно останется, потому что ему нужны эти ответы, без которых он сломает себе мозг. — Выбирай. Ему противно. Несмотря на то, что они уже спали, переступать через себя сейчас даже ради поцелуя противно. Противно и… больно. Сынмин словно снимает обувь и ступает на осколки босиком по своей воле, давая вонзиться битому стеклу в нежную кожу. Он чувствует почти то же самое, когда всего лишь протягивает ладони к шее Минхо, оглаживая чёткую линию волос. — Какова твоя цель этих игр? — голос дрожит снова, и он даже инстинктивно отстраняется от Минхо, пока не встречается головой с дверью, когда Минхо сокращает между ними расстояние и касается его губ. У него нет привычки медлить, так что он сразу раскрывает его губы и встречается своим языком с его. Сынмина коротит почти каждую секунду мыслью, что нужно отвечать на поцелуй, что нужно проявлять инициативу в ответ, но мозг отказывается посылать сигналы вовремя, зависая ежесекундно. Он как замкнувшая игрушка, не допевающая одну и ту же песню до конца, каждый раз возвращается к тому, что Минхо — козёл. Самый натуральный. Целоваться с ним ещё… — Отношения на троих, — спокойно отвечает он, слегка отстраняясь от поцелуев. Рехнулся, что ли? Как можно его путями прийти к этим отношениям, кроме того, что они будут лежать в одном гробу на троих, если поубивают друг друга в одно время. — Расслабься, ладно? В этот раз никакого Чанбина, обещаю. — Надеюсь, и никакого секса... — выдыхает Сынмин. — А вот тут не уверен. — Я тебе больше не доверяю, — спешит поставить он Минхо перед фактом, как будто и так неясно. — И Чанбину тоже. О каких отношениях на троих ты говоришь? Ты думаешь, я после этого случая в коттедже смогу хоть когда-то тебе верить? Минхо снова припадает к его губам и, проникая ладонями под штаны сзади, под которыми нет белья, усмехается в поцелуй и прижимает его к себе за ягодицы. Сынмин заливается краской, чувствуя бедром стояк Минхо под полотенцем, и сам пропускает момент, как начинает возбуждаться. Чёрт. Минхо уже столько раз с ним спал, что тело само тоскует по этим ласкам и жаждет их, даже против воли и логики Сынмин просто хочет любви, и в такие моменты неважно, кто из них двоих рядом. Может, это и есть то, чего Минхо добивался? — Я думаю, ты всё равно мне веришь, иначе бы не пришёл сюда за ответами. Тебе ведь не нужна ложь, так ведь? — А это не ложь? Минхо снова усмехается, утягивая его в поцелуй и вжимая собой в стену. Глупый, глупый Ким Сынмин, хватит задавать ненужные вопросы, которые так легко используются против тебя. — Я предельно откровенен. Всё, что я не могу сказать, я не говорю. Так что спрашивай. — Это была инициатива Чанбина прийти? Минхо на этот раз целует не в губы, а в шею, сразу находя его чувствительную точку возле ключицы. — Нет. Он не хотел изначально. Пришлось его уговаривать. — И что ты ему сказал? — Э-э, нет, у него самого узнаешь, он с удовольствием тебе расскажет об этом сам. — А ты? — А я не расскажу. Давай другой вопрос, пока я не передумал тебя не целовать за этот. — Это был именно тот результат, которого ты добивался? — Прости, но я не уточнял, что поцелуи будут в губы, — хихикает тихо Минхо, прежде чем резко стянуть с его пояса штаны и, опустившись на пол, без промедления берёт в рот полутвёрдый и ещё не вставший член. Но этого уже достаточно, чтобы Минхо понял, что Сынмин тоже хочет. От такой наглости он возбуждается с полтычка, чувствуя горячий язык и мягкие губы на своём члене, скользящие медленно туда и обратно. — Я не ожидал, что ты пустишь в ход кулаки. Думал, максимум закатишь истерику и хлопнешь дверью. Минхо касается его ствола пальцами, едва скользя по обильно смоченной слюной чувствительной коже подушечками пальцев и заставляя его подаваться бёдрами вперёд вслед за наслаждением. — И что это значит? Кроме того, что пошло не по плану. Его член снова оказывается в жарком плену, и смотреть на это слишком приятно, потому что Минхо всегда сосёт с полной отдачей, зная, как при этом сексуально выглядит, особенно если смотреть сверху вниз. Чёрт, Ким Сынмин, о чём ты, мать твою, вообще думаешь?! — Что всё ещё лучше, чем я предполагал. Сынмин поднимает его с пола, слегка направив за подбородок, и не удерживается от того, чтобы поцеловать припухшие и влажные блестящие губы совсем легонько, прежде чем заглянуть в его глаза и больше не увидеть там смешков. Хочется попросить не играть на контрастах, но слова застревают в горле невысказанными. Минхо абсолютно серьёзен. Как? Как это может происходить так стремительно? Когда атмосфера поменялась с игры на реальность? И поменялась ли? И что сейчас стоит делать? Сынмин не замечает, как по щеке скатывается слеза, пока он продолжает смотреть на Минхо, не зная, что делать дальше. Что это? То самое наступание на горло собственным принципам и убеждениям? — Я никому из вас не смогу больше доверять, — шепчет Сынмин, чувствуя на своём лице пальцы, стирающие соль. Хочется, чтобы Минхо наконец услышал. Понял. Обратил внимание. Он еле шевелит губами, пока его душа кричит, а внутренности перемалывает как в блендере. Сынмин сам себе не верит, потому что это не ультиматум — это крик о помощи. Это мольба не делать с ним больше ничего подобного, иначе они оба просто доломают его окончательно. — Сможешь. Ты сильный. И Чанбин не сделал ничего плохого, слышишь? — шепчет в ответ Минхо, прежде чем осыпать его лицо поцелуями, а после — коснуться губ снова. Уже без всяких вопросов. И Сынмин верит ему. Верит в очередной раз, просто потому что Минхо может делать что ему вздумается, а вот в Чанбине разочаровываться совсем не хочется. Минхо ещё может стать в его глазах хорошим. По крайней мере, в это хочется верить. Сынмин цепляется за его шею руками, не выпуская из объятий и чувствуя, как внутри он умирает теперь уже полностью. И это не просто слова. Он умирает целиком, надеясь убить все те болезненные воспоминания с Чанбином и Минхо, чтобы никогда больше не возвращаться к этому. Минхо прав: он сильный. Он справится, он сможет. Забыть, переступить и пойти дальше. Если суждено, то втроём. Нет — он будет один. Потому что быть теперь с кем-то одним — преступление против второго и чудовищная, жестокая несправедливость. — Ты точно уверен, что мы будем все вместе? — с надеждой смотрит ему в глаза Сынмин, вместо того чтобы довериться интуиции и бежать со всех ног. Он хочет надеяться. Это должно быть правдой. Если Минхо прав, всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо. Должно же? Ничего тебе жизнь не должна, Ким Сынмин, ты ещё не понял? — Верь мне. Я же говорил: я привязываю тебя. Потому что я смогу быть с вами обоими без любви к тебе, но ты не сможешь. — Ты тоже не сможешь, хён. Минхо мотает головой и позволяет полотенцу просто упасть на пол. — Я смогу. Ради своего счастья, ради счастья Чанбина я сделаю счастливым и тебя, вот увидишь. Ты, главное, влюбись. Ты сможешь. Ты уже на полпути... Минхо поднимает его на руки и переносит к себе на кровать, словно пушинку, скидывая и его штаны на пол, и смачивая слюной ствол, входит туго, но медленно и без боли, позволяя Сынмину расслабиться и принять его полностью без подготовки. — Пусть пока будет по-твоему, — шепчет в ответ Сынмин, целуя снова и подаваясь бёдрами навстречу. Ему всё равно больше некому доверять. И обвинять Минхо в том, что тот влез в их идеальные отношения, не имеет никакого смысла: их отношения были идеальными всё то время, пока Сынмин не знал, что Чанбин любит Минхо. Так может ли он вообще говорить о том, что у них когда-то что-то было идеальным? И, может быть, и вправду идеальными их отношения могут быть только на троих?.. — Хён... — Что такое, Сынмин-а? — Я больше не сбегу. — Он чувствует, что должен сказать это вслух, чтобы ненароком не сделать шаг назад, потому что может передумать. — Как бы плохо мне ни было, не сбегу больше. Только помоги. Помоги мне влюбиться в тебя. Просыпаться на узкой кровати вдвоём, деля на двоих одеяло, из-под которого торчат то руки, то ноги, то сразу всё вместе, оказывается довольно приятно. И это довольно приятно почему-то ощущается совсем не так, как с Чанбином. Особенно когда со спины ворчание о том, что ты отоспал целую руку, пока второй тебя тесно прижимают к себе. Но всё ещё приятно. — Доброе утро? — лениво переворачивается на другой бок Сынмин, закидывая на Минхо ногу и наполовину тем самым раскрывая себя. Минхо не теряет момент и тянется под подушку за смазкой, чтобы проникнуть в него парой пальцев и утянуть в поцелуй. — Это вопрос? — Я пока не понял. Но вставать я точно не хочу... — Кто ты и где держишь Ким Сынмина в заложниках? — усмехается Минхо, перетягивая на себя, чтобы пристроиться и мягко войти в него, обхватывая ягодицы руками. — Кто этот лентяй?.. — Получишь за лентяя, — хихикает ему в губы Сынмин, медленно двигая бёдрами и то сжимая внутри ствол, то отпуская. — Мне сейчас трёх секунд хватит, — предупреждает Минхо, меняя темп на быстрый, и Сынмин обхватывает его внутри плотнее. — Закончишь по старинке. Заканчивают они, тем не менее в душе: Сынмин после крышесносного утреннего минета с применением игрушек лениво выделывает из пены от шампуня Минхо рожки на голове и смеётся так, словно вчера не было тяжёлого разговора между ними. Хотя по Минхо видно, что тот определённо где-то не с ним. — О чём думаешь? — спрашивает он, уже сидя на тумбе для полотенец и прочих вещей. — О том, что слишком много тебе наобещал, — криво усмехается Минхо и трогает костяшками пальцев его щёку. — Есть ещё Чанбин. И я не могу быть уверен, что мы придём к консенсусу втроём. Но нам определённо нужно поговорить. Не хочешь сходить к нему до этого и поговорить с глазу на глаз? Чёрт. Нет, только не сейчас. В голове вдруг слышится ход часов, и Сынмин вспоминает, что у них всего два дня на разговор всем вместе. Можно было бы действительно сходить сначала и выяснить всё произошедшее у Чанбина, но не хочется сейчас ещё больше нервничать: он и так категорически не готов к серьёзным разговорам. Особенно с Чанбином. — Нет, потом. Сначала втроём? — Боишься? — видит по глазам Минхо. — Я буду рядом. Хочешь, даже закрою собой. Будешь как бы через меня общаться. Могу взять тебя за руку. Не знаю, что ещё... — Всё в порядке, хён. Мне просто нужно немного подготовиться, — выдыхает Сынмин. Не хватало ещё Чанбина бояться. Хотя и вправду ссыково, но он старается не признаваться себе в этом. — Точно? — Точнее некуда. Чанбин приходит жутко невыспавшимся и в настроении «убью любого», после того как Минхо пишет специально не в личку, а в общий чат. Чтоб видели все. Минхо подъёбывает, Чанбин не выкупает; Сынмин сидит посередине, между двух огней. Блять, ну что опять за грёбаный цирк. — Ну не смотри ты так, как будто хочешь меня убить. — Думаешь, не хочу? — мрачно отзывается Чанбин, подгибая под себя ноги на кресле. Сынмин прикидывается ветошью, пока они обмениваются любезностями, потому что Чанбин в таком состоянии способен зацепить любого ни за что. Выбрали время поговорить, ничего не скажешь. Хотя... был бы Чанбин более сговорчив в какое-то другое время для подобных разговоров? Вряд ли. И Сынмин его понимает как никто. Похоже, только одному Минхо вообще параллельно происходящее. — Вы спали сегодня, да? Не в бровь, а в глаз, Со Чанбин. Давай, сделай эту атмосферу ещё более неловкой и натянутой, дерзай! — Какое это имеет отношение к разговору? — отвечает вопросом на вопрос Минхо раньше, чем Сынмин успевает даже просто открыть рот. — Самое прямое. — А ты давай не выкабенивайся тут, ладненько? То, что мы оба сейчас холодно к тебе относимся — хотя у Сынмина есть на это полное право, а я внезапно проснулся в настроении с ним солидарничать, — не делает из тебя гвоздь сегодняшней программы. Или ты думаешь мне на тебя зуб точить не за что, мой сладкий, и ты мне хуйни ни разу не сделал за всё это время, м? — выгибает Минхо бровь, смотря на Чанбина волком. Становится не по себе. Сынмин никогда раньше не задумывался, было ли Минхо когда-нибудь больно или неприятно, кроме того случая, когда ему было больно из-за того, что Чанбину плохо. А было ли плохо ему самому? Почему-то случаи не припоминаются. Потому что Минхо продолжает прятаться за маской беспечности и брать всё в свои руки, делая вид, что его всё происходящее ну совершенно не ебёт. — Что молчишь? — Это когда и чем я тебя обидел, скажи-ка мне? Три, два, один… — А ты, блять, думаешь «я тебя люблю, но, сорян, у меня есть Сынмин» проскальзывают мимо ушей незамеченными?! — повышает голос Минхо. Благо, в квартире, кроме них, никого, а то бы уже все сбежались. Сынмин косится на Минхо и начинает понимать, что раньше он нихренашеньки не замечал и даже не пытался вертеть ситуацию с разных сторон. Оказывается, и отношения Сынмина с Чанбином ему сделали нехило так серпом по яйцам. — Особенно вкупе с тем, что стоит мне встать на колени перед твоим членом, и мозги тебе отшибает напрочь?! Или ты думал, у меня голова есть, только чтобы в неё есть и ей сосать? Что ты сейчас скажешь о своих принципах, мой хороший? Надеюсь, у тебя есть достойные аргументы, Со Чанбин. Тот сглатывает и некоторое время молчит, как и они двое, после чего всё же произносит тихое «извини», чем ещё сильнее бесит и так уже взвинченного до крайности Минхо. — В жопу себе засунь свои «извини», — меланхолично отбривает его Минхо едва слышно. — Ты знаешь, у меня такая валюта не принимается. Сынмин чувствует себя лишним и без того, когда Чанбин начинает коситься, то на него, то на Минхо, а потом лениво сползает с кресла и подходит к тому, чтобы, оперевшись на чужие колени, почти невесомо коснуться чужих губ своими, не прикрывая до конца веки, но наклоняя голову вбок. Сынмин смотрит на это со стороны, видит, как Минхо вальяжно цепляет его кончик языка своим и нехотя поддаётся на короткий поцелуй, и думает, что это, как минимум, красиво. И, что самое главное, его не скребёт это изнутри ревностью, хотя он всего лишь второй раз наблюдает физическую близость Чанбина с Минхо. — Так-то лучше, — по-кошачьи улыбается Минхо, отпуская Чанбина сесть обратно в кресло, чтобы продолжить разговор. — Я так понимаю, нам всем лучше выложить на стол все свои претензии. — Было бы неплохо, да, — соглашаются Чанбин и Сынмин в один голос.