The Serpents Tongues / Змеиные языки

В поместье Реддл-Гонт все готовились к празднеству — пир в честь древнего языческого праздника Самайна. Казалось бы, все в городе готовятся к нему, но вы не видели то, как это делают в семье Реддл-Гонтов. Большой особняк, стоящий на холме и являющий собой темное строение, сотканное из тьмы и темного камня, на время праздника начал обогащаться различными оттенками благодаря украшениям в виде тыкв. Слуги с самого рассвета были заняты работой, повара готовили баранину, телятину, кто-то искал нужное хозяину вино, лежащее в глубоких погребах под домом, где правил холод. Том был очень придирчив к выбору вина, оно должно было быть терпким на вкус, таким же густым и темным, как кровь. Многие удивлялись его предпочтения, но не подавали виду, а то мало ли… Все знали, каким может быть хозяин, поэтому старались не тревожить его лишний раз. Горничные убирали весь дом, чистили очаг, украшали все цветами и тыквами, которые росли в саду. В то время, пока крестьяне вырезают из тыквы головы с веселыми лицами, в поместье Реддлов лица Светильников Джека имели выражения злости, гнева, скорби, словно семь смертных грехов решили показать свою сущность перед людьми, дабы те знали, перед кем они в буквальном смысле падают на колени. Гермиона Реддл любила рассуждать на тему человеческих пороков. Она считала, что их не надо подавлять, искоренять, пороки — это часть каждого из нас. И Том поддерживал данное мнение. Хотя причиной еще являлось то, что он и сам был порочен до черноты души, вместе со своей женой они имели единую — темную — на двоих. Гермиона повидала множество людей за свою жизнь, и единственные, кто, пожалуй, был абсолютно чист до омерзения, до комка в горле, — это местный священник и монахини. Возможно, поэтому у них не сложились хорошие отношения, или же здесь играла роль любовь леди Реддл-Гонт к языческим праздникам и приверженность Тома и Гермионы к темным традициям друидов и ведьм. *** Солнце на рассвете уже касалось верхушек деревьев темного леса, окрашивая их в карминовые цвета, смешанные с золотисто-охристыми оттенками, исходящими из последних листьев осени. Казалось, что этот лес вобрал в себя весь мрак мира, погрузился в пучину тьмы из обсидиана. Над ним не летали птицы, говорили, что даже охотиться там не получится: животные бежали оттуда, будто чего-то боялись — или кого-то… Но это не мешало Гермионе ходить туда каждое утро и собирать травы для лекарств и чая. Сегодня она тоже не вернулась с пустыми руками. В ее корзинке лежали такие травы, как адамова голова, белена, белладонна, много веток и ягод, в числе которых также были и волчьи ягоды. Гермиона шла по тропинке, идущей сквозь чащу леса, виляя меж деревьев, еще не пробудившихся от ночи, еще не избавившихся от влияния ее тьмы. Голову девушки занимали мысли о пире, ведь он должен был быть идеальным, как и гуляния после него; нельзя было и подумать о провале, Реддлы никогда не ударяли в грязь лицом, Том это ненавидел… Обряд разжигания священного огня должен был пройти так, как предписывают правила, как и жертвоприношение, о котором ни одна живая душа, кроме Реддлов и Вальпургиевых рыцарей, не должна была знать. Гермиона ненавидела, когда все шло не по плану, поэтому мысль о том, что кто-то из жителей узнает об этой традиции, которым занимались только они с мужем, наводила ужас. Подумав о Томе, она вспомнила, что он уже должен был вернуться домой из школы. Его вызвали, чтоб подтвердить некий инцидент с одним из его учеников. Самым проблемным. Том каждый раз поражался, а затем испытывал гнев с того, как этот мальчишка Гарри Поттер мог находить приключения на свою маленькую голову. Его семья была самой обычной, но от них веяло такой «чистотой», такой добротой — в противопоставление Реддлам, — что аж становилось тошно. Но приходилось мириться с этим каждый раз, стоило семьям встретиться на общем городском совете или на каком-нибудь приеме, как и придется сегодня, ведь Поттеры тоже приглашены на пир. Гермиона как-то спросила своего мужа: «Зачем?», на что Том ответил: «Нам нужно их влияние на местный городской совет, еще не все приняли мой авторитет, а я не потерплю, чтобы кто-то встал на моем пути к возвышению». Находясь в раздумьях, Гермиона уже дошла до поместья и проходила мимо садовников, которые собирали тыквы и остальной урожай. Войдя в дом, ей навстречу вышли дворецкий и одна служанка, на лицах которых отчетливо была видна преданность не только делу, но и хозяевам. Однако капля страха все же плавала в их глазах. — Возьмите эти ветви и сделайте венки, затем украсьте ягодами. Если ягоды останутся, положите их рядом с блюдами на столе, — сказала Гермиона и передала корзинку девушке, которая сразу же побежала выполнять приказ, при этом оставив себе те сорта, которым лучше не лежать у всех на виду. Передав мантию дворецкому, миссис Реддл спросила: — Мой муж дома? — Гермиона чуть повернула голову в сторону столовой, чтобы посмотреть, нет ли там Тома. — Да, госпожа, он у себя в кабинете, — дворецкий послушно склонил голову, пока глухие звуки слов лились из его уст. — Благодарю. Гермиона начала подниматься по лестнице и заметила на перилах непротертую пыль. Сняв перчатки, которые подарил ей Том на прошлых выходных после его поездки в Лондон, Гермиона провела рукой по темному дереву, в котором содержались воспоминания, как и во всем доме. Ее взгляд, одновременно показывающий тысячу эмоций и холодность, сразу впился в дворецкого. От подобного взгляда у него каждый раз кровь стыла в жилах. В момент он почувствовал себя каким-то мелким тараканом, грязью… Леди Реддл умела смотреть на человека так, что он мог почувствовать себя никчемным, мелким, недостойным жить человеком. Представьте себе, что на вас смотрит кто-то из бездны — и вы не можете ничего сделать, у вас ступор. — Я говорила, что все должно быть идеально… Так почему же никто не может этого понять и сделать свою работу как полагается! — с гневным криком произнесла Гермиона. Казалось, этот крик слышал весь первый этаж. — Прошу прощения, госпожа, мы сейчас же все исправим, — промолвил своим дрожащим голосом дворецкий. Посмотрев на него в последний раз, Гермиона стала подниматься дальше. Идя по коридору мимо картин и гобеленов, привезенных из Индии и Турции ее мужем, она старалась успокоиться. Но как это сделать, когда тебя окружают одни идиоты, неспособные выполнить свою работу! Пока Гермиона направлялась в сторону кабинета Тома, пол под ее ногами скрипел сотней звуков, ведь особняк был стар, он повидал много поколений Реддл-Гонтов, впитал в себя ужасы, кошмары и радости жизней всех хозяев. По соображениям девушки, Том в данный момент наверняка пьет виски, стоя у окна и смотря на темный лес, громада которого расположена напротив их дома. Гермиона зашла в кабинет и подметила, что она оказалась права. За все долгие годы, века, проведенные с Томом, она выучила все его привычки, могла прочесть его эмоции, которые он скрывал от всех за сотнями масок. Он был таким же, одного его касания хватало, чтобы успокоить Гермиону — внешне спокойную, но в душе которой возгорался огонь ненависти, стекающий по ее артериям и будоражащий все нутро до мозга костей. Не было ни одной пары, которая так бы понимала друг друга — без слов, только взгляды. Даже их друзья завидовали им в этом аспекте. Гермиона подошла к мужу со спины. Не было слышно то, как она открыла дверь, ее шаги были тихими, но Том сразу понял, что вошла его жена, его любовь, жизнь, рок. Ее холодные изящные пальцы с кольцами, среди которых было обручальное, передающееся из поколения в поколение в его семье, обхватили его широкие плечи. В такие моменты особенно выделялась их разница в росте. Том был выше Гермионы почти на голову. Со стороны это даже казалось милым. Они простояли так несколько минут в звенящей тишине, разбавляемой только отдаленными шагами слуг, готовившихся к празднику, ветром за окном и воем особняка, который был словно живым. Взглянув на Тома и поняв, что он успокоился, Гермиона вдохнула. — Надеюсь инцидент решен? Я знаю, как ты ненавидишь Поттеров, и иметь с ними дело — это то же самое, что постареть на несколько десятков лет, хоть и нам это и не грозит, — ухмыльнулась девушка и заметила такую же ухмылку у мужа. — Да, все разрешилось, без кровопролития… — протянул Том, с явным намеком, который могла понять только Гермиона. — Я рада. — Промолвила девушка и села в кресло, беря в руки стакан и наливая себе тот же виски, что пил Том. Мужчина проследил за ее действиями и сел в соседнее кресло, протянув стакан Гермионе, чтобы та подлила ему. — Видел тебя выходящей из леса, надеюсь была осторожна? — с намеком спросил Том, хотя знал, что единственная опасность в этом лесу может исходить исключительно от его жены. Он никогда не сомневался в силах Гермионы. Она была такой же одаренной, как он. Это и пленило его. Конечно, она была прекрасной, словно дева, сошедшая с картин Микеланджело, неукротимой, как буря, но оставалась опасной для врагов и недругов, как смертоносная кобра. Тому нравилась ее стать — величие, равное ему. Хоть он и не был верующим, но благодарил все высшие силы за то, что они свели их с Гермионой. Равной ей нет… Реддл доверял Гермионе как никому другому. Порой он доходил до мысли, что даже себе он так не доверяет, как ей. Годы, проведенные вместе, дали понять Тому, что он никогда ее не отпустит. Что бы не случилось, уйдут они вместе. Вдвоем они начали этот путь — вместе и закончат. Гермиона заметила, как юноша ушел в какие-то раздумья; с ним это часто случалось, она привыкла. Принимала его таким, какой он есть — задумчивым, аккуратным, порой яростным, но все так же горячо любимым. Девушка когда-то боялась сгореть в своих собственных чувствах, но те времена прошли. — Ты же сам знаешь, я всегда осторожна. И кто мне может навредить в этом лесу? Он буквально мой, я в нем хозяйка и госпожа, — ответила Гермиона, все также смотря на Тома. — Я не о том. Девушка в ответ лишь вздохнула. Порой Том был слишком осторожен. — Знаю, все хорошо. Том слегка кивнул и перевел свой взгляд обратно на окно. — Подготовка идет своим ходом? Вальпургиевы рыцари подтвердили свое присутствие. — Ну… если не считать пыль на перилах лестницы, то все замечательно, — невинная манера, неподходящая для леди Реддл, звучала из ее уст как трель соловья. Юноша перевел взгляд на нее, и залюбовался. — Что? — О, Лада, какая же ты красивая… — с придыханием сказал Том. Гермиона немного смутилась, заметив его взгляд. Как человек может так смотреть? Когда взгляды Тома на других людей полны холода, а тьма начинает выходить наружу, опутывая оппонента, завлекая того в пучину страха и подчинения перед Реддлом — при взгляде на Гермиону холодная синева начинает таять, приобретая теплые оттенки моря на закате. От этого все внутри нее начинает переворачиваться. Губы Гермионы приоткрываются, и взгляд Тома сразу направляется на них. Встав с кресла и не отрывая взгляд от мужа, Гермиона подошла к нему и села колени Тома. Он был не против, даже ждал этого. Обхватив шею Тома руками, девушка смотрела ему в глаза и понимала: «Вот тот человек, ради которого я готова пойти даже в ад». Гермиона наклонилась к его губам, но остановилась в миллиметре — это было сложно. Сдерживаться. Но это игра… Они оба любят так делать. Находиться на грани. Видимо, сегодня Тома действительно вывели из себя, ибо он не стал держать себя в руках, а сразу обхватил шею своей любимой и впился своими губами в ее уста. Девушка еле успела сделать вдох. То, как целовался ее муж… Его губы, хватка на горле — все заставляло ее тело биться от наслаждения, которое приносят прикосновения губ, и одновременно от страха — еще чуть-чуть. и Том сожмет ее горло сильней. Они были ненормальными. Оба. Том и Гермиона. Поцелуй продолжался будто вот уже сотни лет. Одна рука Тома спустилась с ее плеч на талию, сжав в тиски так, что ткань платья издала треск, будто ту сейчас порвут. Гермиона придвинулась еще ближе, хотя казалось ближе уже некуда. Том будто сорвался с цепи. Пока он продолжал целовать, его рука уже добралась до подола ее платья, и, приподняв его, пальцы Тома прошлись по бедру — к сокровенному месту Гермионы. Из ее губ вырвался стон. Том сдержал свой. Пока его пальцы хозяйничали под девичьим платьем, ее рука опустилась на член мужчины, который выпирал через ткань штанов. В этот раз Том не сдержал стон, находясь на грани четкого разума и обрыва с эмоциями, перенаправил действие, отстраняясь от розовых губ, искусанных им же, и водя все ближе к шее, пока не зацепил белую кожу Гермионы. Они оба горели. Зашли за грань. И это было великолепно… Каждый из них старался доставить удовольствие другому. Звуки, стоны, наполненные похотью и развратом, наполнили кабинет. Неизвестно, было ли их слышно за его пределами, но супругам было все равно. Пускай слышат. Главное — только они и больше ничего. Будоражащее, несравнимое чувство удовольствия достигло Гермиону, и она издала самый прекрасный стон, который только слышал Том. Он уже собирался взять ее на руки и пройти в их спальню, уложить ее на кровать и, наконец, полностью снять уже мешающее платье и корсет. Дать своим эмоциям полную свободу, погрузиться в омут. Но, видимо, у судьбы другие планы, ибо пришлось остановиться после раздражающего в данный момент стука в дверь и последовавшего после него голоса. — Леди Реддл. Нужно ваше решение касательно украшений в столовой, — сказал какой-то слуга, на которого Тому было плевать. Тот продолжил целовать шею своей жены, пока она пыталась что-то сказать своим дрожащим после оргазма голосом. — Я скоро спущусь, — ответила Гермиона, жалея, что их прервали в такой момент. Была бы ее воля, сожгла бы слугу на месте. Услышав отдаляющиеся шаги и чувствуя губы на своей шее, которые спускались с груди, которую прикрывал теперь только корсет. И когда успел? Гермиона издала стон и отдалилась от Тома. Видя в его глазах гнев, девушка погладила его по щеке и наклонилась к уху. — Я знаю, ты хотел продолжить, — прошептала томным голосом Гермиона. — Но еще полно дел до пира. После жертвоприношения сможем продолжить. После него ты становишься еще более несдержанным, а мне нравится, когда ты такой. Отойдя от мужа, Гермиона начала поправлять свое платье и прическу, провожаемая мужским взглядом. Она буквально прочла его мысли, но ничего не могла поделать перед фактом того, что ее ждут и надо выполнять обязанности леди. Уже подойдя к двери на дрожащих ногах, девушка обернулась и произнесла фразу, которая заставила Тома хоть немного пошевелиться. Видимо, он пытался успокоиться. — Антонин тоже приедет. Том вздрогнул от ее голоса и, повернув голову в ее сторону, с ухмылкой произнес: — Неужели. Я рад. Ты так его ждала. Но не заходи за грань. Я тебе доверяю, но порой ты с таким рвением поддаешься своим эмоциям при виде него, что я еле успеваю тебя остановить. Ладно Эйвери, с его присутствием рядом с тобой я уже смирился давным-давно, — к концу фразы он уже успел подойти к Гермионе. Та, повернувшись, закинула свои руки ему на плечи и посмотрела в глаза. — Помню. Но мы оба знаем, что я — твоя. Никто не может вызвать во мне те эмоции, что способен вытащить из моей гнилой души только ты. Том обнял Гермиону за талию и произнес с полной уверенностью и жесткостью в голосе: — Да… Ты моя… И если кто-то попытается тебя у меня украсть, забрать, пытки средневековья покажутся ему раем. Никому не позволено трогать то, что принадлежит мне. От этих слов у Гермионы перед глазами пролетели вспышки, но непонятно, от чего именно: от удовлетворения или страха за других людей, решивших причинить ей вред. Впрочем, ей было все равно на простых людей. Простояв так пару минут, Гермиона вспомнила, что ей нужно спуститься в столовую, быстро поцеловала мужа, который, вероятно, хотел все-таки продолжить начатое несколько минут назад. Она открыла дверь и выбежала в коридор, словно бежала от огня, готового сжечь ее дотла. У этого огня было имя — Том. Когда дверь кабинета закрылась, Реддл уперся взглядом в нее, все еще жалея о том моменте, когда их прервали. Чертовы слуги. Идиоты, неспособные должно выполнять возложенные на них обязанности. Успокоившись до конца и не чувствуя неудобства по поводу неудовлетворения, Том подошел к столу, где лежала пара бумаг, которые надо проверить до пира. Еще и жертвоприношение… Ему сегодня понадобится больше сил и нервов, чем обычно.