The Serpents Tongues / Змеиные языки

Маренговый дым окутывал руки и ноги толстым полотном — словно смирительная рубашка не давала шевелить руками. Пальцы окоченели от холода, который заставлял дрожать каждую кость в теле. Пытаясь шагать дальше, тело почувствовало небывалое давление, заставляющее пасть на колени как смиренного божьего раба. Только не было ни теплоты божьей милости, ни света, согревающего душу, — были только холод и тьма. Ощущение беспомощности, которое он никогда прежде не испытывал, вызывало неприятное чувство тревоги. Казалось, она готова вырваться за пределы тела и заполнить собой все пространство. Поднимая глаза выше, надеясь увидеть хоть какой-то проблеск, он замечает падающий тонкий лепесток. Белый, излучающий непонятный светло-молочный свет — формы, как у хризантемы. Лепесток падает на колено и выглядит как нечто нереальное, чужое в этом мире. Затем его взор падает на сотни таких же лепестков и бутонов, падающих откуда-то сверху. Цветов так много, что они укрывают собой все пространство, освещая своим светом и прогоняя антрацитовый туман. Глаза уже могут видеть дальше собственных рук, и чувство сдавленности постепенно проходит. Пытаясь понять смысл происходящего, сакральный смысл цветов, огромным полотном простирающихся вдаль, и оглядывая все это, он замечает два силуэта, выглядящих здесь как нечто невозможное. Желая разглядеть этих людей поближе, он находит силы встать с колен и, наконец, сделать шаг. Вблизи силуэты начинают обретать определенные черты, по крайней мере, уже можно видеть, как девушка лежит на руках какого-то мужчины, держащего ее с трепетом, боясь сделать больно. Практически подойдя вплотную, он замечает, что сгорбленная фигура напротив имеет черты Антонина Долохова. Карие глаза, в которых обычно можно увидеть огни тлеющей души, словно искры огня, теперь излучают лишь холод. Никогда прежде взгляд Антонина не был столь неживым, мертвым. Такой взгляд был только у него самого, человека с демонами в душе, которые питаются малейшими проблесками чувств и эмоций. Это невозможно. Переведя взгляд на фигуру, лежащую на руках Антонина тряпичной куклой, он ощущает, как все внутри сгущается, застывает, умирает… Дыхание замирает в один миг, вокруг словно образовывается вакуум. В груди вспыхивает боль — как от тысячи копий, брошенных прямо в него. Пространство вновь начинает сжимать его с новой силой, заставляющей сделать рваный, громкий вздох. Перед глазами лежит тело мертвой девушки — белой, как первый снег, и холодной, как лед. Ее фарфоровая кожа потеряла свой блеск и шелк, которые пленили его каждый раз и заставляли, как под гипнозом, касаться, ощущать мягкость и тепло. Волосы, некогда имевшие глубокий оттенок грозовой тучи, с ванильными прядками, под светом солнца становившиеся еще прекрасней, потеряли цвет и стали блеклыми. Ему так нравилось проводить по ним пальцами; он знал, что и ей это нравилось. Перед глазами, в руках его последователя - Антонина Долохова, лежало тело жены Тома — Гермионы. Это было его самым страшным кошмаром. Все вокруг будто было создано с одной целью — чтобы он страдал, как мученик. Наказанный за свои грехи раб, приговоренный к пытке — наблюдать за тем, как жизнь покидает тело человека, ближе которого для него никого не было. Это его наказание. Посреди этого белого поля из хризантем была мертвая Гермиона Реддл, облаченная в черное платье, лежащая на руках ближайшего соратника Антонина Долохова, — не шутка ли это? Не понимая, что происходит, он замечает, как темные капли начинают падать на лепестки цветов. Капли крови орошают поле хризантем, окрашивая то в красный карминовый цвет. Бутоны, что уже полностью поменяли свой цвет, засыхают, становятся черными и погибают. Свет гаснет.

***

Пробуждение ото сна еще никогда не было сравнимо со спасением. Как только дремота сошла на нет, Том обрел способность анализировать ситуацию. Подсознание его, видимо, решило сыграть с ним злую шутку — после вчерашнего обряда и выпустило наружу его демонов. Иначе это никак нельзя было назвать. Хладное тело Гермионы, ничего не выражающий взгляд Антонина, хризантемы, окроплённые ярко-бордовыми каплями крови, — все казалось Тому бредом. Но он не был бы собой, если бы не мог успокоить внутренние противоречия и мысли, пожирающие сознание. Чистый ум и хладнокровие — вот что выделяет его среди всех. Холодный свет восходящего солнца пробивался через плотные шторы, освещая только небольшую часть полога кровати. Пыль этого старого особняка заполняла воздух в комнате, делая его затхлым, а осенний предрассветный холод пронизывал до кончиков пальцев, из-за чего возрастало желание остаться в постели до полудня. Как бы ни было холодно, рядом лежащая нагая Гермиона, еле прикрытая пуховым одеялом, мирно спала, положив голову на плечо Тома. Следы его пальцев проявлялись на ее белой коже как клеймо. Тот прислушался к ее дыханию, словно проверяя, жива ли его жена. Поняв, что беспокоиться не о чем, Том ощутил, что мысли окончательно упорядочились, как книги на полке в алфавитном порядке. Это был всего лишь сон. Вспомнив, что обязанности хозяина поместья и, в конце концов, профессора никто не отменял, Реддл все же решил встать с постели. Движения отдавались болью в спине, точнее — она исходила от ран, оставленных Гермионой на теле в порыве страсти. Юношеская ухмылка озарило его лицо; о да, его жена могла быть дикой кошкой. Но таких надо приручать, что Том и сделал вот уже много лет назад. Возможно, многим и покажется, что он не имеет власти над женой, или у людей даже могут возникнуть мысли о том, что в их семье главная — Гермиона, но это не так. Они не заглядывают за завесу, что скрыта от их глаз. Том — единственный, кто может влиять на Гермиону, она принадлежит ему разумом и телом. Каждый закоулок ее сознания — все подвластно Тому. Его имя выжжено на подкорке. И она не избавится от этого. Гермиона всегда будет думать только о своем муже. Том подчинил ее. Сначала сдалось ее тело — под горячими, бурными поцелуями и прикосновениями, от которых плавилась кожа; затем — разум, такой молодой и чистый. И вот она в его власти. Не было резона насильственно подчинять ее, такого варианта событий даже не представлялось: Гермиона должна была сама пасть к ногам Реддла, и она пала. Как ангелы последовали за Люцифером, так и Гермиона пошла за Реддлом — стала его последователем, правой рукой, другом, женой. Закончив с водными процедурами и выбрав костюм на сегодняшний день, Реддл спустился к завтраку, неизменно ожидавший его на столе в столовой. — Доброе утро, сэр, — с поклоном сказал его поверенный — Маркус Флинт. — Сегодня чудесное утро, мистер Реддл, я хотел бы сообщить об итогах вчерашнего пира. — Доброе, Маркус, — ответил Том, садясь за стол, где его уже ждал завтрак с кофе. Были также подготовлены приборы и для Гермионы, но, видимо, вчерашний день и ночь настолько измотали, что его женушка проспит до обеда. — Присаживайся, можешь налить себе кофе. — Благодарю, сэр. Пока мужчины пили кофе, их разговор касался тем о том, как в итоге вчера прошел обряд раздачи огня, и о планах на сегодня. — Сегодня в школу придут священники из церкви Авдона, будут проповедовать мальчикам, — на этих словах голос мистера Флинта приобрел смиренный оттенок, как будто он боялся это говорить. — Священники значит… Дамблдор, — протянул Реддл, допивая горький кофе без сахара. Данная новость не очень понравилась Тому. Сама мысль, что ему придется находиться с этим человеком в одной комнате, заставляла зубы скрипеть от негодования и злости. Видимо, Дамблдору не понравился вчерашний размах пира, организованный в честь языческого, кельтского праздника, и он решил, что надо просветить людей, рассказать им о том, что празднование такого праздника, как Самайн, и танцы возле костра являются богохульством. Эти мысли заставили Тома ухмыльнуться. Альбус Дамблдор и Том Реддл никогда не начнут мыслить одинаково. Два человека, рожденные, чтобы ставить друг другу палки в колеса. — Хорошо. Дамблдор хоть и выводит меня из себя, заставляя последние нервы сгорать, как рисовая бумага от огня, угрозы от него и его протестантских друзей нет, — сказал Реддл, наконец заканчивая завтрак и собираясь уходить. Он приказал подать пальто, как вдруг его взгляд упал на цветы, что стояли в вазе на столе. Хризантемы. Белые, как морозное солнце зимой. И такие же, как в его сне, излучающие свет. Не хватает только крови. Том стоит в прострации пару минут, прежде чем заметить, что ему наконец подали пальто. Переводя взгляд на дворецкого и забирая одежду, все же не решается спросить, почему решили поставить именно эти цветы. Он не верит во всю чушь, связанную с предсказаниями и видениями, которые приходят людям, лишенным рассудка. Он не такой. Он выше этого. Поэтому не велит убрать цветы, а просто выходит из дома. Уже подходя к ограде дома, Том вспоминает еще один момент. Долохов. В его сне. Несмотря на то, что Антонин был одним из лучших его «учеников» и его заслуги говорили сами за себя, Тому не понравился сам факт присутствия Долохова в его сне. Тем более с мертвой Гермионой на руках. Реддл дорожил своей Гермионой. Она была якорем, который не давал ему окончательно сойти с ума от тьмы, как ядовитая лоза, обвязавшая его тело и душу. Поэтому ради своего же спокойствия он будет держать Гермиону подальше от Антонина. Образ мертвой Гермионы, кажется, отпечатался на веках глаз. Стоит Тому закрыть глаза, как он видит бездыханное тело жены — в окружении проклятых хризантем. Мысли пожирают его. И Том не может это остановить.

***

День проходил вполне хорошо, несмотря на странное утро Тома. Мысли его были заняты только тем, как представители американских колоний собрались в Филадельфии в октябре 1774 года и заявили о верности английскому королю, о сражении при Лексингтоне и Конкорде, о Войне за независимость США. Молодой профессор истории любил данную тему, ведь не было еще войны, имеющей такую важность для страны. Рассказывая лекцию своим ученикам и видя при этом их глаза, полные юношеского интереса, Том понимал, что он нашел свое место, ведь для него не было большего удовольствия, чем замечать то, как люди слушают его со всем своим вниманием. Ближе к обеду всех известили о том, что к ним придут люди из церкви, и путем недолгих размышлений сразу стала понятна причина их визита. Том догадывался, что Дамблдору не понравилось то, как в городе отпраздновали Самайн и что в гуще этого события была чета Реддлов. Также не было ни малейшего сомнения, что священнику донесли на них Поттеры — или кто-то из Уизли — о тех потехах и танцах, что были на празднике. Церковь пришла с целью направить молодые умы на путь истинный. Как же глупо. Невольно закралась мысль, которая начала биться о границы разума, принося легкую мигрень: «А не видел ли кто вчерашнее жертвоприношение?» Гермиона была осторожна при подготовке к обряду, и место было довольно отдаленным от города. Но что, если какой-то пьянчуга после пира забрел в лес и увидел таинства, о которых не должен был знать? Это могло принести крайне неприятные проблемы. На все воля рока, если же судьба решит их выдать, Реддлы примут это. В обед всех учеников и профессоров собрали в одном большом классе, дабы они услышали проповедь церковника. Реддлу и Родольфусу Лестрейнджу, который был профессором арифметики, тоже пришлось прибыть на собрание. Мужчины встали у стены в углу классной комнаты, дабы видеть все и всех. У Тома не было абсолютно никакого желания присутствовать там и слушать речи Альбуса Дамблдора о доброте, любви и о том, как важны чувства верующих. Реддл понимал, что найдутся люди, которые будут слушать эти проповеди, и не был против этого. Он хотел, чтобы его последователи имели свой собственный выбор в отношении принятия того или иного пути — признание его философии или же нет. И он не хотел принуждать их, а желал, чтобы они сами пришли к нему, как мотыльки на огонь, и повел бы их за собой. Сама мысль об этом приносила ему огромное удовольствие. Когда речь Дамблдора дошла до момента, где он говорит про язычников, взгляд старика упал на Тома — полный осуждения и разочарования. Тот в свою очередь смотрел прямо на священника — в его старческие глаза, в которых отражались все прожитые годы. Но оттенок разочарования в них практически вывел Реддла из себя. Если бы он не умел контролировать эмоции, то выдал бы себя и свой гнев на потеху Дамблдору. Разве старик не понял, что меня уже ничем не исправить? Не получилось в детстве — не сможет и сейчас, его ждет разочарование. Время тянулось густой патокой, казалось, прошел весь день, пока священник не закончил говорить свою речь, опутанную верой. Когда учеников начали отпускать на обед, профессора подходили к Альбусу, чтобы пожать ему руку — экие подхалимы. Том взглядом передал Родольфосу, что тот может не ждать его, и сам подошел к Дамблдору. Тишина пустого класса оглушала, в отдалении были слышны разговоры людей, воодушевленных проповедью. Священник и наследник древнего рода, в чьих жилах текла кровь чернокнижников, стояли друг напротив друга. Атмосфера между ними была столь напряженной, что буквально можно было рассекать ее ножом. Первым нарушил тишину Дамблдор. Его старый, дрожащий от усталости голос прозвучал в этой тишине довольно неприятно, из-за чего Тому стало противно. — Слышал Ваш пир прошел отлично, лорд Реддл. Позвольте мне Вас с этим поздравить, я знаю, Вы и ваша жена проделали огромную работу, — сказал Дамблдор, чуть наклоняя голову — как уважение к наследнику рода. Том же посмотрел на него сверху вниз. — О благодарю, Святой отец. Да праздник прошел, как мы и планировали, но я также надеялся увидеть Вас там, — сказал тот с издевкой, зная, что священник бы ни за что не явился на пир в честь Самайна. Его руки находились за спиной и с силой сжимали кольцо с обсидианом на пальце. Том пытался успокоиться. Дамблдор посмотрел на него долгим взглядом, после чего наконец ответил: — Вы же знаете, лорд Реддл, мне нельзя отмечать такие праздники, да и я бы сам не хотел присутствовать на подобной вакханалии: это присуще только тем, кого уже не спасти, души что поддались силам Дьявола, а мне достаточно услышать впечатления моих прихожан. А теперь прошу извинить, мне следует вернуться в церковь, еще столько исповедей надо услышать, стольким душам помочь обрести покой и почувствовать божью благодать. Да храни Вас Господь. — Аминь, — произнёс Том в ответ, провожая взглядом уходящего старика. Когда тот наконец ушел, он смог выдохнуть, его ненависть переполнила чашу весов. Гнев застилал глаза, кровь кипела в жилах, маска с лица пала, явив лицо, преисполненное отвращением к только что вышедшему человеку. Пожалуй, только священник мог вывести Тома из себя. Замечание о том, что Дамблдор ни слова не сказал про уход Реддлов и Вальпургиевых рыцарей с окончания пира, немного остудило пыл наследника Реддл-Гонтов. Но не стоило терять бдительность. Он чувствовал, что это не конец. Что-то будет, и это связано не только с тем, что Том видел с утра, — это что-то более опасное. Снова вспомнив о сне, Реддл почувствовал себя не в своей тарелке. Но это затмилось другим воспоминанием, заставившим его вздрогнуть. Крик… свет свечей, освещавших пространство… статуя Иисуса во мраке… голос с приказами покинуть тело мальчика… холод церкви, пробирающий до костей, и капли святой воды, что стекали по лицу… песнопение… четки… СТРАХ. Кажется, прошли уже сотни лет, но боль этого воспоминания не угасает. Переведя дыхание и затем выйдя из класса в пустой — так как все были на обеде — коридор, Том отправился в кабинет Лестрейнджа. Зайдя в кабинет, он заметил, что Родольфус читал какие-то бумаги, сидя за столом, и когда услышал покашливание, его немного испуганный взгляд упал на Тома, после чего он тут же поспешил встать. У него был такой вид, будто его поймали за чем-то непристойным. — Мой Лорд, — сказал Лестрейндж, чуть опустив голову в поклоне. Том внимательно посмотрел на него, после чего ровным и спокойным голосом произнес: — Передай Рыцарям, что я буду ждать их сегодня вечером на собрании у себя. Надо обсудить пару моментов касательно Дамблдора. — Да, мой Лорд, — ответил Родольфус. Кивнув, Реддл подошел ближе к столу и взял в руки письмо, что до этого держал в руках Лестрейндж. Пройдясь глазами по тексту, Том понял, почему его последователь так реагирует. — Поздравляю с помолвкой, Родольфус, Беллатриса хорошая кандидатура на роль невесты вашего рода, — сказал Том, слегка похлопав того по плечу. — Благодарю, Том, — со слабой улыбкой ответил Лестрейндж. Он знал, что его будущая невеста раньше проявляла знаки внимания Реддлу, несмотря на то, что у того была жена. Но страха не было. Том никогда не обращал внимания на Беллатрису. Он был верен своей жене. Все знали, что чету Реддлов не получится отлучить друг от друга. Прозвенел звонок, и это означало, что пора возвращаться в класс. Том положил письмо обратно на стол и зашагал прочь из кабинета, направляясь к своим ученикам, которые ожидали продолжения лекции.