The Serpents Tongues / Змеиные языки

Пальцы касались мягкой белой кожи, украшенной родинками, что рассыпались по рукам, груди и животу, словно мириады звезд на темном, иссиня-черном небосводе. Движение руки шло от задранного, слегка острого подбородка и спускалось по вытянутой шее, задевая выступающие вены, которые появились из-за напряженности в процессе. Тонкие ключицы с натянутой бледно-молочной кожей выпирали так сильно, что в углублениях между костями скапливались бисеринки пота с разгоряченного, пылающего похотью и вожделением женского тела. Ладонь остановилась на солнечном сплетении и ощущала малейшие колебания дыхания и отдаленный ритм сердца, которое работало в данный момент на износ, перекачивало кровь — как бешеное, сошедшее с ума существо. Вцепившиеся в кожу у основания шеи пальцы больно сдавливали, немного перекрывая кислород, заставляя сходить с ума еще сильней. В этот момент другая рука крепко держала за талию, причиняя небольшую боль и оставляя багровые, темные синяки на белоснежной коже такого податливого тела. Иногда действие руки сопровождалось плавным переходом на бедро, тесно контактирующее с бедрами мужчины — кожа к коже. В местах касаний девичья кожа горела как под раскаленным железом — настолько эти ощущения были остры и доводили до исступления, что стоны порой переходили в крики, просьбы о большем, о продолжении, умоляли не останавливаться. Между бедрами, в месте соединения мужского и женского начала, было тесно, туго, близко. Он входил настолько глубоко, доходил до основания, до края. Чувство наполненности было великолепным, иступляющим — тем, от чего не хотелось уходить. Плавные движения чувствовались как опиум для человека — невозможно прекратить. Голова Гермионы запрокинута под действиями рук партнера, все затянулось, хотелось освобождения. Ее руки не переставали в ответ поглаживать мужской торс. Супруги поочередно хватались за руки, когда телодвижения были особенно резкими. Стоны теперь звучали в унисон, поочередно сопровождающиеся произношением имен друг друга. Том. Гермиона. Мой Лорд. Эмоции и чувства накалены до предела, эйфория заставляла ощущать себя как в Вальгалле. Момент… Предел… Капля крови упала на грудь Тома, растекаясь по коже из-за капелек пота. Воздух был ледяным, а кровь — горячей, как лава. Разъедала кожу. Вторая. Третья. Открыв глаза, он видит лик, такой прекрасный в своей эйфории, но приводящий в ужас багровыми реками из глаз. Кровь, темная в этой ночи, скатывалась по скулам, доходя до подбородка и капая на белую кожу, как рябина на снег. Чувство дикого, необузданного страха вмиг охватило и поработило Тома. Глаза были полны ужаса от увиденного. Гермиона истекала кровью. Застыла как статуя. Холодная, прекрасная, умирающая, с кровью на лице. — Том… — Том! Тот вскочил с постели с непередаваемым чувством страха, возникающим, когда встречаешься с опасностью лицом к лицу. Сердце стучало, готовое вот-вот вырваться наружу, проломить ребра. Дыхание сбилось и все никак не могло прийти в норму, воздуха не хватало. Том пытался вздохнуть, но промозглый холод не давал этого сделать. Все вокруг словно было ненастоящим, чувства и эмоции — на высоте, казалось, будто он находился в каком-то необъятном, невозможном пространстве. Постепенно приходя в себя, Том начал ощущать пальцами ткань простыни и тепло женских рук, которые держались за него и дрожали не то от холода, не то от страха за мужа. Медленно переведя взгляд влево, не веря, что все происходит на самом деле, Том увидел Гермиону, сидящую на коленях рядом с ним. В глазах отчетливо читались страх и тревога за любимого человека. За последний месяц, с той ночи, когда ему впервые приснилась смерть жены, подобных снов было бессчетное количество — и все они были с одним и тем же исходом, но разные по сюжету. Порой Тому снилось, как они вместе с женой гуляли под солнечным небом, наслаждаясь спокойствием и теплом, которого не хватало в осенние дни и ночи; были сны о том, как они вместе сидят на берегу моря, наслаждаясь морским бризом, что передавал такой отчетливый запах соли; снились прекрасные сады с экзотическими растениями, которые он когда-то видел в джунглях Амазонии, и Гермиона вместе с ним, ищущая что-то неизведанное, будто пыталась найти нечто, чего не существовало; порой сны имели такой же контекст, как и сейчас, — страсть между ними буквально плавила пространство, заставляла весь мир сужаться в одной точке. Но все заканчивалось одним и тем же: каждый божий раз, в каждом сне, кошмаре — его леди, госпожа Реддл-Гонт, Гермиона Реддл — единственное, что держит Тома в этом бренном мире — погибает на его же руках, либо на руках Антонина и фигуры в белом. Если Долохова он знал и знал, как поступить со своим последователем, что предпринять, чтобы огородить Гермиону от него, то с тем, кто облачен в белое, он понятия не имел, что делать. И это было невозможно терпеть. Когда ты многое можешь сделать, сам вершишь свою судьбу, но при этом не можешь остановить эти сны, видения, заставляющие терять последние крупицы контроля, ты сходишь с ума. Именно это и происходит с ним последние два месяца, Том Реддл-Гонт сходит с ума. Зная историю своей семьи, факты о том, что некоторые теряли рассудок по той или иной причине, он уже задумывался: а не проклятие ли это? Но, обдумав все, Том решил, что это точно не проклятие. Все сводилось к одному — он не мог рационально и логически мыслить, не мог вести дела, как раньше, потому что его сердце вечно было окутано страхом за единственного дорогого человека. Тому порой мерещились элементы из снов, все это происходило наяву, мешая ему жить в том ритме, к которому он привык. Это собиралось в один большой комок, который крушил на своем пути все. Отношения с Гермионой стали натянутыми, как струна старой скрипки, готовая вот-вот порваться с противным звуком. Пока Том искал способы спасения жены, он не замечал, как начал отдаляться от нее, тратить отведенное им время на слабые попытки спасти ситуацию. Том понимал, что эти сны были посланы ему неспроста, оттого и искал выход — как предотвратить то, что грядет. Но как остановить то, чего ты не знаешь? Единственная связывающая нить — это Антонин. Но и тут был тупик. Какая может исходить опасность от последователя, который предан тебе до последнего вздоха и готов выполнять приказы вплоть до смертного одра? К тому же, еще новость о намерении Долохова жениться на девушке, с которой Реддлы познакомились недавно, сбила с толку. Катерина, невеста Антонина, — ведьма из России, с диких краев тайги или Сибири. Том запомнил, что у той в семье передавались знания, посланные так называемой Бабой Ягой. Гермиона знала про про Ягу и потому заинтересовалась этой информацией — сразу поняла, что не стоит растрачивать такой шанс познакомиться с русской ведьмой. Его жена относилась к чужакам с пренебрежением, но Катерину приняла сразу — этого Том понять не мог. Но его настораживал тот факт, что Катерина, имея по своей природе светлые, почти платиновые, как у Малфоев, волосы, еще и носила белые — или очень светлые — мантии, что выделяло ее из толпы. Белый силуэт. Придя в себя, сделав медленный вдох и досчитав до пяти, как его когда-то учила Гермиона, Том перевел антрацитовый взгляд на жену. Она молча наблюдала за его действиями, пытаясь понять, что с ним происходит — это видно по глазам, она переживает. Тому не хотелось видеть оттенки отчаяния и страха за него самого в этих прекрасных глазах цвета расплавленного шоколада. В них должны гореть искры счастья, но он сам виноват в том, что это самое счастье медленно ускользает от них. А были ли они счастливы вообще? Да. В их собственном, продуманном и идеальном мирке, в который никому не положено ступать ногой. У судьбы же другие планы, злой рок рушит границы, стены этого мира, очерняя и превращая в пыль все, что сотворили Реддлы за годы, проведенные вместе. Когда это началось? Возможно, после первых видений. И лорд Реддл-Гонт не мог рассказать об этом своей леди. Да, он был идиотом в данной ситуации, но так не хотелось заставлять Гермиону чувствовать страх, из-за которого она так же, как и Том, начнет сходить с ума. Участь Реддлов и Гонтов не должна коснуться Гермионы — никогда, Том этого не допустит. В комнате было темно, но в канделябре горела одна зажжённая Гермионой свечка; декабрьская зима давно вступила в свои права, грядет Йоль. Гермиона проснулась от того, что Том снова начал ворочаться в постели и тихо звать ее по имени. Это происходит вот уже почти два месяца, что серьезно ее насторожило. Что такого могло сниться мужу, что после подобных случаев он просыпался встревоженным, почти крича от испуга, что был ему не свойственен. Гермиона уже спрашивала, просила объяснить, что происходит, почему они отдаляются друг от друга, что творится в его снах, из-за чего он напуганно зовет ее. Но Том не отвечал. Он просто закрылся от нее. Единственный человек, которому она всецело доверяла, начал отворачиваться. Том снял руки жены со своих плеч, беря девичьи ладони в свои, полностью поворачиваясь в ее сторону, чтобы видеть лицо. Пальчики ее были холодными, поэтому Том начал греть их своим горячим дыханием. Мир сузился до расстояния между их лицами. Оно такое маленькое. Физически они близко, но духовно — так отдалены, что еще чуть-чуть, и невозможно будет докричаться. Глаза в глаза. У обоих в радужках плескается оттенок страха за другого. Она открыто говорит об этом страхе, он держит тайну в своих глубоких и мрачных думах. Легкий поцелуй на фалангах пальцев, и вот Гермиона уже снова чувствует холод. Не надо, не отдаляйся, прошу. Том отпускает руки Гермионы и, не проронив ни слова, ложится спать обратно, с четными попытками снова забыть этот кошмар. Но не получается, как обычно. Его взгляд направлен на балдахин, укрывающий их постель; боковым зрением видит, как Гермиона смахивает маленькую слезинку своими тоненькими пальцами. Нет, прошу, не надо, не плачь. Она ложится на свою половину, но уже не лицом к любимому, как это делала обычно, а спиной, словно желала отгородиться — не хотела лицезреть его натуру. Я виноват. Но спасу. На днях он известил Блэков, что хочет видеть Беллатрису. Ему нужно знать точное значение снов. Все эти хризантемы, кровь. Пора это прекращать. Скоро празднование Рождества и Йоля, подготовка идет полным ходом, поэтому только после праздника Том сможет встретиться с наследницей Блэков. Сыграть на ее чувствах к нему, еще ближе расположить к себе, чтобы она рассказала все, что «видит». Все втайне от Гермионы. «Покой. Мне нужен покой. Я спасу ее», — последняя сонная мысль в голове, наполненной дремой и туманом, и сознание уходит в царство Морфея.

***

Йоль

Вам известно о светлой стороне Рождества? Это светлый праздник, который ассоциируется с теплом, уютом, наряженной елкой, большим пиром, красиво украшенными домами. Над каждой дверью висит омела, под которой принято целоваться, а вход украшен венком из ели или другого вечнозеленого дерева, ягодами, шишками, разноцветными лентами. Входя в дом, вы словно окунаетесь в уютную атмосферу, наполненную добром и радостью предстоящего прихода нового года. В воздухе пахнет вкусной едой, от которой текут слюнки и хочется поскорее почувствовать прекрасный вкус явств, приготовленных хозяевами. У входа лежат ветки падуба с ярко-красной ягодой, как способ пригласить в дом счастливую судьбу. Проходя в широкую гостиную, откуда доносятся голоса господ этого дома, вы видите богато украшенную елку — символ Рождества, символ этого прекрасного праздника, который привел из Германии когда-то ныне покойный Принц Альберт. Ветви украшены лентами, свечками, ягодами, фруктами. Все помещение пропитано добром и теплом, множество горящих свечей освещает собой все пространство, прогоняя тьму и холод, такой неуместный в это время. А так ли это? Вы уверены, что Рождество всегда представляло собой нечто светлое, помогающее с ужасами и кошмарами? Для четы Реддл-Гонт этот праздник значит нечто большее — Рождество для них несет сакральный смысл, который уходит к истокам праздника. Да, Вы верно поняли, Реддлы чтят Йоль. Реддлы знают, ведь это передавалось в их семье из поколения в поколение; изначально этот праздник был языческим, он означал наступление тьмы и холодов. Йоль — ночь солнцестояния, самая длинная и темная ночь в году, когда истончается грань между миром живых и миром духов. Как и в Самайн, духи и существа приходят в наш мир с желанием проявить себя, либо почувствовать свою власть над смертными, ибо они страшней, сильней и ужасней, чем люди могут себе представить. Поэтому, ради вашей же безопасности, разжигайте костры — мы же их называем «кострами Йоля», они уберегут Вас и ваш дом от злых духов. Вы не замечали, что Реддл-Гонты и их прислуга держатся рядом, особняком? Берите с них пример, не оставайтесь одни в эту темную ночь, как и на весь период Йоля, вплоть до тринадцатого-четырнадцатого января. И прошу, не забывайте о йольском полене. Том и Гермиона, как владельцы поместья, изначально приготовили йольское полено из ясеня, чтобы символически сжечь его в камине, используя кусочек прошлогоднего. И если вас пригласили в поместье как гостья, бойтесь смотреть в камин, где будет гореть йольское полено. Увидеть призрачную, ухмыляющуюся улыбку йольского кота является дурным знаком. Спросите Реддлов, они знают. Не забывайте, что Рождество или же Йоль — это праздник, гуляйте, веселитесь и пируйте на зависть всем, даже духам. Как и в последний день Йоля, в ночь на тринадцатое января, покидайте свои дома, духи не любят пировать, когда на них кто-то сморит. Оттого блюда и явства должны быть богатыми — мясо и хлеб, — ибо те, у кого не найдется этих блюд, будут хворать, и над ними возвысится злой рок. Вот вам совет, будьте добры — особенно к духам. Пока существа иного мира пируют да восхваляют вас и ваше гостеприимство, разжигайте костры на полях, предавайтесь эйфории и радости праздника Рождества, распивая пряный, приятный для языка сидр. Дети, бегающие вокруг, с улыбками на лицах, так любящие Рождество, передают свою радость всем, поднося подарки в виде гвоздик, яблок и апельсинов, лежащих в корзинках, сплетенных из ветвей вечнозеленых растений, посыпанных мукой. Дети счастливы; для них главное то, что они несут эти дары, передавая настроение в руки других, и не знают о значении даров, что они преподносят. Яблоки и апельсины представляли солнце, ветви символизировали бессмертие, стебли пшеницы изображали урожай, а мука означала успех, свет и жизнь. В эту ночь даются самые искренние клятвы и обещания. Поцелуи под омелой связывают нити судьбы двух людей. Весьма странно, не находите? Единственное дерево, погубившее когда-то прекрасного и бессмертно бога Бальдра, стало символом, скрепляющим души людей, например, таких как души Тома и Гермионы. Обещания, данные ими друг другу в йольскую ночь, имеют нерушимую составляющую — крепкую, словно гранит, и при этом нежную, как легкое прикосновение пера. Однако про эти общения Вы не должны знать: то, что хранится людьми глубоко в сердцах и мыслях, должно оставаться нетронутым. Вам лишь надо принять этот факт. Будьте счастливы в этот Йоль.

***

— Том, дорогой, я знаю, тебе не нравится Рождество, не нравится Йоль из-за твоего дня рождения, но можно же не ходить с опущенным лицом вот уже который день подряд, — сделала как бы невзначай замечание Гермиона, когда они пили чай с бергамотом и лимоном. Ее долгое время беспокоила неуравновешенность Тома и его отстраненность от реальности, которая сопровождалась лишь легкими кивками и мычанием на любые ее слова. Это так выводило Гермиону, что уже не хватало нервов, которые истончались с каждой фразой Тома наподобие: «Да, конечно Гермиона», — которую он произносил с холодными нотками в голосе и отведенным взором, когда глаза были потухшими и не выражали ничего, что могло раньше привлечь во взгляде лорда Реддла. Как бы та ни старалась пробудить в нем интерес хоть к чему-нибудь, все было понапрасну, ее бесплодные, множественные попытки не увенчались успехом. А если и удавалось заострить внимание Тома на предстоящем Йоле, на подготовке и, в конце концов, на его обязанностях как хозяина поместья — муж лишь на пару секунд задерживал на Гермионе взгляд, который горел отчужденностью и при этом глубиной, будто он о чем-то очень сильно размышлял, ломал голову над сложной головоломкой, а затем говорил: «Я помню Гермиона», — и уходил в только ему известном направлении. Вот как сейчас. Допив чай, Том сложил газету, кинул ее на стол и, не замечая жеста Гермионы, которая хотела взять его за руку, ушел, не сказав ничего. — Том, почему мы отдаляемся друг друга? Что с нами стало? Почему ты… — сжав губы, Гермиона еле сдержалась, чтобы не сказать одну деталь, про которую она узнала недавно, но не хотела выдавать себя. К тому же, оно неким образом причиняло ей боль, а леди Реддл-Гонт не принято было показывать это. Переживания о муже — да, их можно проявить, не боясь унижения, но не боль. Представьте боль женщины, чей муж начал относиться к ней с холодом, не рассказывая ничего, о чем мог поведать раньше; чей муж перестал улыбаться, хоть раньше он и делал это редко и немного скромно, но все же улыбался, а теперь лишь смотрел на нее либо отстраненно, либо с непередаваемой грустью, будто он в чем-то виноват; чей муж пресекал любые попытки обхватить его руками, обнять как прежде, поцеловать; чей муж тайком ходил к той, о ком думать не хотелось. Без лишних объяснений леди Реддл лишь однажды увидела, как ее муж и Беллатриса Лестрейндж выходят из здания и прощаются объятиями. А затем еще. И еще. И все эти разы Гермиона словно оказывалась не в том месте, не в то время. Гермиона Реддл-Гонт доверяла своему мужу и до сих пор доверяет, как делала многие и многие годы, но согласитесь: каждый раз видеть момент, который оставляет на неравнодушной к своему мужу девушке рану на сердце, заставляет ее биться с душевной болью. Услышав ее тихий вопрос, Том остановился в проеме, разделяющем обеденную и гостиную, и, повернув голову, лишь с пренебрежением ответил: — С нами ничего не стало, все как и прежде, не выдумывай, — ответил Том и направился к себе в кабинет, в темноту старого особняка. Наличие такого большего количества кошмаров со смертью Гермионы уже порядком выводило из себя, меняло самого Тома, и он ничего не мог с этим поделать. Он искал объяснений своим снам, но все было напрасно и не имело никакого резона. С этим можно бороться — надо быть начеку, не позволять лишнему вставать на пути. Но ждать того момента, ждать конца жизни любимого человека — это неимоверный груз, который давит на тебя, а ты ничего не можешь сделать. Том видел, как Гермиона огорчена тем, что он ведет себя с ней не так, как раньше. Если в прежние времена он не мог отвести от нее взгляд, то теперь Том не мог смотреть на нее дольше двух секунд, ибо видел ее прообразы из снов, с кровью и болью. Не мог ей рассказать всего — о Салазар, дурень, да расскажи ты! — просто не мог.

***

Декабрь, 31 В Литтл-Хэнглтоне нет ни одного человека, который бы не источал своей улыбкой счастье и веселье. Йольские костры горели ярким пламенем, подкидывая искры в воздух, согревая своим жаром собравшихся вокруг людей. Все пришедшие теснились, обнимались пытаясь согреться в эту холодную декабрьскую ночь. Множество семей, влюбленных пар находились на главной площади города, празднуя торжество приходящего нового года. Среди них были и семьи основателей города, люди из Совета, аристократы, приветствовавшие друг друга крепкими объятиями, рукопожатиями и теплыми словами, пожеланиями с Новым годом. Малфои, Блэки, Лестрейнджи, Реддлы были словно обособлены от толпы: у них была своя атмосфера, от которой веяло нечто таинственным. Но их лица, источающие радость и торжество, ничуть не отличались от других. Том Реддл держал в своих объятиях Гермиону, стоя позади нее и руками обнимая ее за талию. Из-за разницы в росте Том был выше Гермионы на целую голову — они смотрелись весьма комично. Он положил голову на макушку Гермионы, из-за чего та начала возмущаться наигранной злостью, но лукавая улыбка выдавала ее. Том каждый раз потешался над ней из-за ее роста, и это никогда не перестанет быть актуальным. Она казалась ему такой смешной, когда злилась из-за этого; в такие моменты они чувствовали себя простыми людьми, за спиной которых нет груза прожитых жизней. За последний месяц они отдалились друг от друга, но в данный момент они словно были одной, горящей в вечном пламене душой. Это было приятно. Лучезарная улыбка Гермионы, которая всегда нравилась Тому вне зависимости от обстоятельств, давала ему надежду, что не все потеряно. Пока он будет бороться, пока они будут бороться, эта надежда не угаснет. Как там говорят простолюдины? Рождество и Новый год — это праздники чудес? Так пускай же на этот раз удача будет на стороне Реддлов. Они привыкли к тому, что им самим приходится вершить свою удачу, но порой хочется, чтобы за тебя это сделал кто-то другой. Минутная стрелка на городских часах двигалась к двенадцати, все отсчитывали секунды до наступления Нового года, все взоры были обращены на часы, а взгляд Тома был направлен на его леди. Гермиона повернула голову в сторону Тома, ее лицо с розоватым от холода румянцем, горящими от радости глазами, в которых отражались огоньки уличных фонарей, излучало любовь. Не менее прекрасная улыбка была дарована Тому, как и последующие слова. — С днем рождения, Том, я люблю тебя и благодарна всем богам за то, что они свели меня с тобой. Сейчас мы проживаем не лучшие времена, мы охладели друг к другу, но я надеюсь, что это пройдет, — сказала Гермиона, смотря в синие глаза Тома. Он на пару секунд замялся, не зная, что сказать, забыл слова в припадке, но все же выдал пару слов. — Спасибо, Гермиона, с Новым годом тебя, — выдавив улыбку, ответил с толикой усталости Том и под последний удар часов соприкоснулся своими губами с устами Гермионы. Поцелуй вышел недолгий, но имел глубокий смысл: «Спасибо за то, что ты есть, я никогда тебя не потеряю, ведь ты — моя, а я — твой».