The Serpents Tongues / Змеиные языки

А ты по-настоящему сама Любила ли как боги, нисходящие с ума? Но в этом ли их есть вина? Любовь всему божественному противоестественна

Легенда о Богине Гроз - pyrokinesis

Страх. Это едкое чувство, не позволяющее трезво мыслить, заполняя собой каждую мысль, всю твою голову и тело, не дает освободиться и почувствовать освобождение. Вы пробовали просто перестать думать о чем-то плохом — о чем-то, заставляющем возвращаться к этому снова и снова? Навязчивая мысль в кубе — со страхом худшее сочетание. Все превращается в панику, и ты окончательно теряешь себя в омуте безнадежности, где все вокруг сжимается, хватает тебя своими клешнями и не дает вздохнуть полной грудью. Ты пытаешься отвлечься, но не получается. Делаешь попытки сосредоточиться на чем-то другом, подумать о хорошем, но ничего не вспоминается, ибо все заполнено страхом. Дыхание сбито, невозможно его восстановить. Глаза бегают по пространству, пытаются зацепиться за что-то. Ты делаешь попытки сосредоточиться на определённой вещи, понять, где находишься, чтобы потом порассуждать о том, как поступить дальше, найти выход из ситуации. Вот что чувствовал сейчас Рональд Уизли, или как его называли близкие — просто Рон. Страх и полное непонимание ситуации. Последнее, что помнил парень, — это то, как он поздно ночью возвращался от своего друга Гарри, проходил по темным и пустынным улицам Литтл-Хэнглтона, освещенным теплым светом уличных фонарей. Рональд помнил холод погоды; ветер хоть и не сильный, но все же проникал под одежду и заставлял ежиться от неприятного ощущения; помнил, как в глазах начало темнеть, помнил ощущение холодной земли. Единственное, что Уизли не мог вспомнить, — это причину. Он не был пьян, был здоров и полон сил. Это не акт нападения — отсутствие каких-либо звуков приближающихся шагов или простого чувства присутствия человека говорило о том, что это все же не чье-либо вмешательство. Но результат на глазах — ужасающий итог. Рон был привязан к стулу, и не сказать, что какому-то старому и дряхлому, а вполне себе новому стулу, с резьбой на подлокотниках и ножках — значит, те, кто его похитил и связал, были не из простых крестьян. Здесь парень окончательно запутался, ибо не понимал, что такого он мог сделать за последнее время. Он рылся в своих мыслях, пытаясь вспомнить, но все было напрасно. Глаза уже привыкли к темноте, и взгляд Рональда смог зацепиться за очертания двери, которая находилась в углу комнаты. Само помещение было похоже на какой-то подвал, об этом говорили старая паутина, свисающая по углам комнаты, и пол, которого на самом деле и не было — был лишь песок. Рональд пытался высвободиться из пут, но тот, кто его похитил, будто имел навыки в связывании — подобные узлы Уизли еще не видел. Не слишком туго, чтобы он мог нормально дышать — чтобы не потерял сознание от непопадания воздуха в легкие, но и не слабо, чтобы Рон не смог выбраться. Уизли попытался двигаться вместе со стулом, чтобы добраться до стены, уповая на надежду, что он просто не разглядел в этой кромешной тьме что-нибудь, что помогло бы ему высвободиться. Уже начиная движения вправо, Рон услышал шаги двух людей, которые разносились, судя по эху, по длинному коридору. Он сумел различить, что один из них точно был тяжелее другого, также различил отчетливый стук каблуков женской обуви. Старая дверь со скрипом, бьющим по зубам, открылась, и из тени порога показался охристый цвет свечи, которую держала крепкая мужская рука с кольцом на безымянном пальце. Кольцо из золота с ромбовидным черным камнем посередине — такое носил только один человек. Рон Уизли увидел лица, и все его мышцы атрофировались от ужаса, сковавшего каждую клеточку его тела. Страх перед двумя людьми, которых он изначально считал идеальными и достойными подражания — умением держать себя и крепким брачным союзом восхищались многие. Свет от свечи озарил лица Тома и Гермионы, и тени от их точеных черт были ярко выражены в смешении света и тени. Он видел их тогда, в Самайн. Рон Уизли видел, как Реддлы и семьи, что с ними дружили, предавались темным таинствам глубокой ночью в лесу возле костра. Он видел, как нечто явилось из леса и подходило к Реддлам, которые и бровью не повели, словно они это делали сотни и тысячи раз. Тогда Рональд понял, что то, что творили эти люди, было богохульством — нечто ужасающее и просто противное. Переполненный ужасом и отвращением, он побежал к священнику Дамблдору. Уизли были набожными людьми и всегда свято верили в божью помощь — в то, что Всевышний всегда с ними, но в данный момент Рон начал сомневаться. Ибо кара настигла его, он уже понял, зачем его сюда привели, зачем связали. — Боже, помоги. — Твой бог тебя не услышит, — жесткий тембр лорда Реддла разрезал тишину подземелья, — если бы он и вправду помогал всем, как вас уверяют, то ты бы не оказался здесь связанным и немощным. Чувствуешь слабость, постепенно окутывающую тебя? После услышанного Рон и впрямь заметил, что что-то не так. Его мышцы обмякли, веки глаз потяжелели. В глаза насыпали песок — или это ему кажется?.. Сердцебиение то ли участилось, то ли замедлилось, он не понимал. Взгляд снова начал бегать по пространству вокруг, и Рон увидел что-то, тлеющее в руках у Гермионы. Ее тонкие белые пальчики с обручальным кольцом держали траву, которая медленно горела, как полынь, и пускала белесый дым, расходившийся по помещению легкими витиеватыми узорами. Сама Гермиона, видимо, чувствовала себя очень даже хорошо, ибо ее ясный взгляд был направлен прямо на Рональда. Когда-то он бы сделал все, чтобы она смотрела на него так часами, не смела отводить взора от него, наблюдала бы за каждым его движением, как за Томом Реддлом. Рон когда-то хотел оказаться на месте ее мужа, почувствовать бархатистость ее молочной кожи — он был уверен, что она является таковой. Мечтал учуять нотки трав или меда в ее волосах, ощутить мягкость и вкус девичьих губ. Но это было тогда, до Самайна. Том наблюдал за юнцом, и от его взора не укрылось то, как младший Уизли смотрел на Гермиону. Он уже видел подобные взгляды в сторону своей жены, но здесь было что-то еще. Переводя взор на Гермиону, Том понял по ее лицу, что той не по нраву подобные взгляды Уизли. По ее сморщенному носику, складке между бровями и сжатым губам было понятно, что ей самой не по душе такое внимание юнца. Хорошая девочка. — Видно, что ты уже на грани того, чтобы уйти в страну забвения, — с кривой усмешкой на губах произнес Том, скрепляя руки в кулак за спиной, — но прежде, чем ты отключишься и нам придется тащить твое тело на улицу, ты ответишь на вопросы, которые я задам. Не волнуйся, для твоего ума они будут несложными, весьма простыми — тебе лишь нужно ответить честно, и тогда я подумаю, отпустить ли тебя живым и целым или же подпортить кое-что. Естественно, сделаю это так, что близкие к тебе люди не заметят изменений, но ты будешь чувствовать это, будешь корчиться от безысходности. И только одна мысль будет крутиться у тебя в голове: «Я перешел дорогу не тем людям». От спокойного, но при этом устрашающего тембра, сознание Рона немного прояснилось. — Что я сделал? В чем… моя вина… из-за чего меня похитили. Лорд Реддл… я ни в чем не виноват, умоляю отпустите, — обрывочно говорил Рональд, пытаясь оставаться в сознании. — Я слышал твои мысли, ты как отрытая книга — особенно, когда ощущаешь страх. Ты сразу понял, что находишься здесь из-за того, что видел после пира на Самайн. Мы долго искали того, кто же все-таки та самая помойная крыса, что побежала докладывать Дамблдору. Честно признаться, мы подозревали кого угодно, но мои люди смогли выведать. Какого же было наше удивление, что это младший мальчишка Уизли, — на последних словах Том схватил Рона за загривок и сжал в кулак его волосы, причиняя тому боль, — а теперь ответь, что именно ты сказал этому дряхлому старику? Гермиона наблюдала за действиями Тома, но не была удивлена: она сама бы сейчас делала то же самое, но ей надо было удерживать чары над мальчиком и сохранять атмосферу в помещении. Уизли должен был не только ощущать гнет присутствия Тома, но и давление от воздуха, стен. В этот момент Гермиона осознала, что, наконец, впервые за долгое время они с Томом действуют как один механизм. Он давит, уничтожает, заставляет пасть, а она поддерживает его влияние, утягивает жертву еще глубже вниз. — Так я вам и сказал. Вы не устоите перед божьей карой, она постигнет вас за ваши дела, за то, что вы такие монстры. То, что я видел в лесу во время Самайна, было ужасным, словно вышло из глубины ада. Людям запрещено иметь с таким дело. Вас покарают. — Рон Уизли говорил это с такой воодушевленностью и с блеском в глазах, что Реддлу даже стало смешно. Что ж, другого выбора нет. — Дорогая, погаси дурман, мне нужны его чистые мысли, — обратился Том к Гермионе, и та, сразу поняв, что задумал ее муж, потушила траву и отложила в мешочек, привязанный к поясу платья. Остатки — пепелище, оставшееся на полу от сгоревшей травы, — она растерла туфлями. Том медленно обошел заключенного и встал за его спиной, как грозный коршун, готовый загрызть свою добычу. Он был хищником, и ему не надо было это доказывать каждый раз — это видно невооруженным глазом, и сейчас видно кристально чисто. Аристократичные пальцы медленно обхватили затылок Рона с обеих сторон, почти соединяясь на лбу, на котором уже выступил пот. Резкая боль заставила Уизли вздрогнуть и издать тихий вскрик, он выгнул спину, как мог, от боли в голове, давящей силе в висках тот вцепился пальцами в подлокотники стула. Если бы ноги не были привязаны, они бы сейчас вытянулись во всю длину. Рон чувствовал, будто муравьи ходят по его мозгу, это было самое неприятное чувство, что он испытывал. В его мысли кто-то проникнул, он чувствовал, что в его голове присутствует чужой, он просматривает, изрезает его воспоминания. Реддл делал с ним что-то ужасное. Том просматривал его мысли, воспоминания, пытался найти момент, где паренек видел ритуал. Слишком много мыслей, ненужных, и… неожиданных. Так он видел не только ритуал. Том со стороны видел себя, прижимающего Гермиону к дереву, целующего ее, подбирающего платье кончиками пальцев. Слышал стон своей жены. И при этом сейчас он был переполнен гневом и обидой, это не его чувства, а эмоции Уизли. Действительно неожиданно. Отмотав немного, он нашел нужный момент. Уизли увидел их и побежал прочь, добрался до церкви, где на одной из передних скамей сидел священник Альбус. — Сын мой, что привело тебя в дом Божий, — с тянущейся манерой проговорил Дамблдор. Том навсегда заполнил эту черту священника. Как же противно. — Святой отец, я только что видел то… чего не должен был видеть… О боже… Это было ужасно… Святой отец помогите! — падая на колени, умолял Рон Уизли. Его глаза были преисполнены верой. — Что же ты видел, сын мой, — подходя в юнцу, говорил старик, — не бойся, ты в церкви, зло сюда не зайдет. Так что же ты видел? — Я видел Реддлов и остальных — Блэков, Малфоев, Лестрейнджей. Они все стояли вокруг костра и что-то запевали на неизвестном мне языке. Такой страх! А Реддлы… Реддлы стояли у какого-то алтаря с козлом… — Рон не мог успокоиться, но пытался восстановить дыхание. — Гермиона Реддл перерезала животному горло, что-то при этом произнося. На камне. Были написаны какие-то письмена. А потом… потом из леса что-то вышло. Животное, тень, дьявол. Оно взяло козленка и побежало в костер. И оттуда… начали выползать змеи. Святой отец… Том Реддл смотрел на все это и будто гордился, мне казалось, что вокруг него сгустился какой-то черный дым. Я сразу, как только мог, побежал сюда — за помощью. Дерьмо. Он знает. Все знает. Том вышел из мыслей Уизли, и того словно отпустили путы, сдерживающие в вертикальном положении. Тело его обмякло, но он еще дышал. Сам Том тоже был в легком каматозном состоянии, такой способ просмотра воспоминаний стоит много энергии. Гермиона взяла его за руку, и это дало ему чувство равновесия, все обрело статичность, она удерживала его словно якорь. — Что ты видел? — Почти все, что нужно. Уизли действительно нас видел. Видел, как ты перерезала козлу горло, как Рыцари пели. Затем побежал в церковь и все там рассказал. Он все знает. Альбус Дамблдор все знает, до подробностей. Гермиона от этих слов только сделала разочарованный вздох и закрыла глаза. — Но не только это. Оказывается, младший Уизли влюблен в мою прекрасную жену, — они встали напротив сидящего парня, — и причем довольно давно. Видишь ли, Гермиона, он видел еще, как мы с тобой уединились в лесу, помнишь? Такое яркое чувство ревности к замужней женщине. Ай-ай-ай, мистер Уизли, вы же приверженец походов в церковь, забыли, что это грех? — усмехаясь и растягивая слова, говорил Том. Гермиона в этот момент не могла ничего вымолвить, ибо была в легком шоке. Понравилась Уизли? Ревность? Эти мысли вызвали у нее легкий смешок, прорезавший пространство, как лезвие острого ножа. На этот звук обернулся Том, на лице которого читалось недопонимание, да и Рон обернулся в сторону Гермионы. — Простите, мистер Уизли, я и понятия не имела, что могу вызвать у вас такие чувства, и, признаться, я польщена, — Гермиона заметила взгляд Тома, который говорил: «Ты серьезно?», — но понимаете ли, кроме моего мужа, мне никто не нужен. Я выбрала его еще в далеком прошлом и останусь с ним, несмотря ни на что. Гермиона задрала голову и, улыбаясь, смотрела прямо в глаза мужу. Он подошел к ней ближе и, обхватив ее шею аккуратным движением, припал поцелуем к губам. Боги, ее губы на вкус как спелая вишня. Поцелуй был не мимолетным, а долгим, полным чувств, которые были закопаны где-то в глубине на протяжении долгого периода, а точнее с Йоля. Жесткие губы Тома сминали мягкие Гермионы, он зубами обхватил ее нижнюю губу, причиняя слабую боль, но та лишь застонала, поднимая руки выше, соединяя пальцы на затылке Тома. В этом акте они словно передавали все мысли и эмоции, которые держали в себе и не могли вымолвить при обычном разговоре. Они уже позабыли о том, где находятся, чем они занимались до этого. Рон наблюдал за ними, и это вызвало в нем отвращение и ревность. Он думал, что закопал эту влюбленность в Гермиону. Но сейчас, смотря на то, как она целует Тома, прижимается к нему, давая его рукам волю, старые чувства вернулись. Том, все еще целуя жену, открыл глаза и посмотрел на Уизли. Чувство превосходства. Прекращая поцелуй, Том по-прежнему держал Гермиону в руках, наблюдая за ней полуоткрытыми глазами. Она закусила губу, все еще чувствуя его прикосновения. Божественно. — Запомни, Рональд, любовь ко всему божественному — противоестественна, — проговорил Том и, снова вернув все свое внимание юноше, вновь враз забрался в его мысли, проверяя, не рассказал ли чего еще Альбусу; но, ничего не найдя, вверг Уизли в сон, из которого тот не выйдет еще, по крайней мере, часов шесть. В подвале стало совсем тихо, слышался лишь шорох платья Гермионы, которая подошла к канделябру, чтобы забрать его и выйти в коридор, но была остановлена крепкими мужскими руками. Том подошел к ней и обнял, сжимая в своих объятиях. Прикрыв глаза, он положил подбородок на макушку Гермионы и начал поглаживать ее спину легкими, нежными касаниями. Та сначала была в шоке, но сразу же расслабилась, чувствуя такую дорогую для нее теплоту тела, по которому уже успела соскучиться. Поцелуй словно открыл второе дыхание, а объятия — вернули ее домой. Они простояли так некоторое время, прежде чем Том снова заговорил: — Надо позвать прислугу, чтобы вывели Уизелби на улицу, оставили где-нибудь в подворотне. — Уизелби? — спросила Гермиона, поднимая голову и улыбаясь прозвище. — Да, ты же знаешь мою «любовь» к его семье, — проговорил Том, убирая подбородок с макушки Гермионы и с прищуром смотря на нее. Уголок его рта был приподнят, ему очень шло такое выражение лица. — Моргана с тобой, идем уже, — пихнув мужа в бок, Гермиона начала выходить из комнаты. Вслед ей последовал смех, и ускоренные шаги вскоре догнали ее. Мужская рука обхватила тонкую талию и повела к выходу из подземелий. — Так мы продолжим то, на чем остановились? — намекая на поцелуй, поведал Том. — О, так мы снова разговариваем, снова будем предаваться страстям, и ты не будешь отводить взгляд? — Когда это я отводил взгляд? — уже без юмора спросил Том, косясь на Гермиону. Та повторила его недавнее выражение лица, но уже говоря: «Ты дурак?» Они остановились посреди коридора. — Не прикидывайся, ты в последнее время так холоден ко мне, будто я в чем-то виновата. Не разговариваешь со мной как раньше. Смотришь на меня, как на остальных — безучастно, будто я тебе никто. Скрываешь что-то, недоговариваешь. Сегодня ты впервые за долгое время прикоснулся ко мне, поцеловал. Это я не говорю о твоих походах к… Гермиона вовремя остановилась, чтобы не высказать лишнего. Сжав губы, она смотрела на Тома снизу вверх, наблюдая за его реакцией, но он ничего не говорил, лишь смотрел. — Вот опять, — разочарование. — От тебя не дождешься ничего, кроме молчания. Том выслушал ее монолог и уже думал поведать причину своего поведения — его скрытности. Но… — Потому что ты в опасности. Это все, что тебе нужно знать. Я уже ищу выход. Сердце Гермионы сделало последний кульбит и, кажется, остановилось. Что он сейчас сказал? Непонимание, удивление и прочие эмоции переполняли ее, это отразилось на лице. — Что? Но как ты… Откуда у тебя вообще такие мысли, такая информация, — спросила она, надеясь, что муж даст внятный ответ. — Дьявол, я и так сказал лишнего, не должен был говорить тебе этого, чтобы лишний раз не тревожить. Но… О боги… Я устал держать это в себе, еще с ночи после Самайна, — Том захлебывался в чувствах, которые поглотили его. Он рассказал. Надо остановиться. — Самайна? И ты все время молчал? Подожди. Ты с того времени странный не только касательно этого, но и твоя реакция на Антонина, на хризантемы, которые он присылал, вызывала у меня подозрения. Он тоже в этом замешан? Он как-то связан с этой «опасностью»? Проанализировала Гермиона и сама была в шоке от такого вывода. Все лежало на поверхности. Том не был удивлен, что его жена почти дошла до самой сути, ее голова никогда ее не подводила, смысла скрывать от нее не было. — Да! Связан! Представь себе картину: почти каждую ночь мне снится, как ты умираешь либо у меня на руках, либо на руках Долохова! Из твоих глаз течет кровь, и ты зовешь меня, а я ничего не могу сделать! Видеть, как ты лежишь мертвая, холодная, в руках Долохова — просто невыносимо! И так почти каждую ночь! — кричал во весь голос Том, и его крик разносился по всему подземелью. Звук достиг крещендо. Вены на его шее выступили от перенапряжения, а руки были сжаты в кулаки. В глаза горело безумие — страх сковал Гермиону. Она отступила на пару шагов и уперлась спиной в каменную стену. Воздух вокруг пылал не только от факелов, но и от всей ситуации. Огонь чувств вырвался наружу из тела Тома и плавил все вокруг. Гермиона пришла в себя первой и подошла ближе к мужу, намереваясь обнять того. Она боялась, что он сейчас резко отойдет в сторону или вообще уйдет, но Том остался стоять как статуя, словно отдавая всего себя на жертву. Гермиона аккуратно коснулась холодными пальцами его щеки, передавая ему остужающее чувство. — Тебе не стоило бороться с этим одному. Помнишь? И в горе, и в радости. Я не дам чувству безысходности сожрать тебя целиком и полностью. К тому же, это касается меня, это моя жизнь. Если тебе были даны эти ведения — значит, все еще можно исправить. Мы справимся. — Со стоической уверенностью произнесла Гермиона, смотря в антрацитовые глаза Тома. Ярость отступала, и мысли снова встали в ряд. Слова Гермионы дали ему надежду, и тут Том понял ошибку. Зачем он скрывал факт об этих видениях, о том, что искал помощи. Стоп. — Погоди, ты сказала о том, что я куда-то вечно ухожу, и резко остановилась. Так ты знала? — с интересом спросил он, смотря на то, как его жена начала колебаться. Значит, она проговорилась. Ха! Не он один не смог сдержать себя сегодня. — Никак вечер откровений, дорогая, — ухмыляясь, Том обнял ее покрепче за талию, чтобы та не сбежала, — давай договаривай. — Тебя видели с Беллатрисой. Сначала знакомые, потом уже я лично увидела, как вы выходите из лачуги, — Гермиона подняла глаза, в которых плескался гнев. Он менял цвет ее глаз на темный, почти черный, как его волосы. — Что мне было думать? Мой муж отдалился от меня, толком не разговаривает со мной, отсутствует дома, выходит из мотеля с другой женщиной — нет, с девушкой, которая, как всем известно, испытывает к нему отнюдь не чувства ученицы. Я доверяю тебе и гнала эти мысли, как могла. Но и ты не давал повода думать иначе! Том на это лишь закатил глаза. — Женщины. Что с вами не так? Я тебе столько раз говорил и доказывал то, что мне никто, кроме тебя, не нужен, — взяв Гермиону за скулы и сжав их, с резкостью в голосе проговорил Том. — Я ходил к младшей Блэк, чтобы та использовала свои гребаные силы медиума, чтобы она проверила, не влез ли кто мне в голову извне! Ее мать знала об этом, но я просил не говорить, чтобы тебя не тревожить. Какая ирония, эта мелкая охотница за женатыми мужчинами оказалась единственным магом в округе и близлежащих городах, кто как-то мог либо избавить меня от этих видений, либо хотя бы растолковать. И вот ведь в чем шутка: моя жена подумала, что я ей изменяю. Я, конечно, знаю об одержимости Беллатрисы мной, но я бы никогда к ней не притронулся, изменив тебе. Я хочу видеть лишь тебя, прикасаться хочу только к тебе, в своей постели хочу чувствовать тепло только твоего тела, хочу слышать стоны, исходящие только от тебя, желаю сжимать только твою мягкую кожу, на которой остаются следы только от моих пальцев, — с придыханием говорил Том в ухо Гермионы. — Ты моя, дорогая жена, ты принадлежишь мне, и, имея рядом с собой такое великолепие, как ты, я не хочу ничего другого, только тебя, моя Богиня Гроз и Леса. Эти слова — как же Гермиона хотела их услышать. Самые желанные слова на всем белом свете. Она слушала этот шепот, отдававший хрипотцой, вызывавший в ней огонь возбуждения, который утих пару месяцев назад. — О, Том. — А сейчас мы выходим отсюда и идем домой, где я выбью из твоей прекрасной головы все эти дурные мысли. Ты будешь думать только о том, как же тебе хорошо, и будешь умолять меня, чтобы я не останавливался, даже если ты потеряешь голос от громких стонов, которые будут разноситься по всему поместью, даже если каждая клеточка твоего тела будет просить о передышке, я буду давать тебе лишь минуту, чтобы ты осознавала, кто владеет тобой, целует тебя, обнимает и кто тебя трахает, Гермиона. Все мысли в голове затихли. Было только желание.

***

Время близилось к двум часам дня, ученицы вышли из класса с желанием поскорее оказаться на улице и отдохнуть под теплым мартовским солнцем. Хоть снега и осталось немного, он покрывал своим тонким полотном темную английскую землю, которая ждала вторую жизнь. Природа всегда знала способ восстановиться, ожить после «смерти», что бы с ней не происходило — ее законы выше законов людей, простых смертных. Поэтому ее и чтят, поэтому ее боятся, ею дорожат. Природа дорога таким людям, как Гермиона. Будучи ведьмой-травницей, она ни разу не пожалела, что в какой-то момент восхвалила природу. Она даровала ей знания, необходимые для жизни. Теперь Гермиона знала, как помочь человеку, как излечить его или как сгубить и превратить его жизнь в череду страхов, которые не уходили из души, догорающей свои последние минуты в этом бренном и прогнившем мире, от воздействия ядов, которых породила природа. Пока девочки прогуливались по полю и лесу, разговаривая о том, какие платья они наденут на ближайший прием, какие молодые женихи готовы пасть перед ними на колени, чьи персоны стоят их внимания, а чьи фигуры не достойны и мимолетно брошенного взгляда, Гермиона находилась в кладовой, где на полках и ящиках лежали различного цвета, форм и размера колбочки, наполненные травами или настойками. Она прошлась глазами по полкам с лечебными травами наподобие ромашки, календулы. На соседней полке стояли настойки из всех трав, что могли помочь с самочувствием, головной болью и другими недугами. Над ней висели пучки сушеных трав, перевязанных бечевкой и подвешенных на старых гвоздях. Пучков было много, и аромат от них был настолько сильным, что у неподготовленного могла закружиться голова. Но леди Реддл-Гонт чувствовала себя здесь как рыба в воде — это была ее стезя, ее жизнь. На противоположном стеллаже лежали различные минералы и драгоценные камни, которые по соображениям китайских мудрецов имели лечебные свойства. Здесь лежали прозрачный кварц — сильнейшее средство духовного исцеления, — аметист, дымчатый кварц. Гермиона взяла в руки соседний камень — моховый агат, зеленый кристалл; также она прихватила амазонит и черный турмалин. Пока она проводила ревизию запасов и думала о том, какие камни положить растениям, чтобы придать тем силу и напитать нужной концентрацией энергии, Гермиона не заметила, как в кабинет зашла девушка, намеренно стуча каблуками по кафелю, чтобы ее услышали. Такая манера ходьбы была ей знакома, поэтому Гермиона не обернулась, а лишь улыбнулась самой себе и поставила в уме галочку напротив пункта «поблагодарить Друэллу» — та направила свою дочь прямо в изящные руки леди Реддл. Пока шаги приближались к кладовой, Гермиона потянулась к самой верхней полке, доставая оттуда небольшой сосуд и пряча его в складках темно-зеленого платья. — Леди Реддл, моя матушка передала, что вы хотели меня видеть. Признаться честно, я была удивлена, что вы выбрали именно это время, когда на улице властвуют силы света и добра, — почти пропела Беллатриса, посылая улыбку. Гермиона не обратила на это внимания, а лишь вышла из комнатки и, улыбаясь самой безобидной улыбкой, на которую была способна в данный момент, в ответ произнесла фразу, заставившую Блэк недоумевать от смысла данной встречи: — Любовь к божественному — противоестественная. Добрый день Беллатриса. Да, звала, хотела поговорить с тобой за чашечкой чая о твоей предстоящей свадьбе, ведь я помогаю твоей матушке и тете с торжеством, касательно некоторых аспектов, — подойдя довольно близко к Белле, чтобы та услышала нотки духов, сказала Гермиона, указывая на стул, стоящий возле зеркального высокого столика на медных ножках. Она встала возле него спиной к Беллатрисе и заваривала чай. — Я заварю тебе чай с мелиссой, Тому всегда нравился именно этот чай, хотя я заваривала для него и множество других, но этот остается его фаворитом, — с нежностью в голосе говорила она о пристрастиях своего мужа. — Благодарю, Гермиона, — у леди Реддл дрогнул глаз, — вы уж простите, я не хочу, чтобы между нами были какие-то рамки в общении, учитывая, что вы, как и сказали, помогаете моей семье со свадьбой с Родольфусом, — Блэк села на предложенный стул, наблюдая за тем, как Гермиона садится в соседнее. — Нет, не против, я тоже предпочту, чтобы между нами не было границ и мы говорили друг другу правду, — тянущие нотки были слышны в тембре голоса Гермионы, которая разливала горячий чай в чашки из китайского фарфора. Она сделала явный намек, надеясь, что юная Белла поняла ее. Та взяла чашку с горячим чаем в руки и попробовала на вкус. Хозяйка даже не притронулась. — Я знаю, на что вы намекаете, миссис Реддл, полагаю, вы уже знаете о том, что за последнее время мы с вашим мужем встречались несколько раз, — Белла пила чай и усмехалась с явным превосходством над оппонентом, в то время как лицо Гермионы оставалось безэмоциональным. Гермиона чуть наклонила голову и облокотилась на спинку стула, убеждая себя тем, что сейчас не надо держать себя так, словно палку проглотила. Беллатриса не опасна. — Мы достаточно хорошо проводили время с Томом. Я понимаю, почему вы вышли за него, выбрали его. Потому что его личность, вся его сущность настолько сильна, что хочется пасть на колени перед ним и отдать всю себя. Что со мной и случилось, я отдала себя ему. Торжество Беллы отразилось на ее лице. Оно угаснет. — Не утруждайся, дорогая, я все знаю, — сказала тихо Гермиона, — знаю обо всех ваших встречах. О тех, что проходили в поместье Блэков и в том месте, где ты принимаешь клиентов как медиум. Я знаю о том, что Том искал помощи у тебя лишь как у медиума, чтобы ты помогла ему с видениями, атаковавшими его разум. Для него это в новинку, поэтому пришлось обратиться к тебе. Как он сам сказал: «Вот ведь ирония», — ты была единственная, кто находился в пределах доступа. Беллатриса остановила руку с чашкой на полпути и посмотрела на Гермиону своими черными, словно воронье крыло, глазами. Тело застыло в секунду, будто ее заморозили. Леди Реддл все поняла: поняла, что ничего не было, что ее муж не изменял ей, что он не подпускал Беллу к себе ближе, чем на полметра. Блэк помнила, как Том сказал ей: «Знаю, что я тебя волную, что твои мысли путаются при виде меня, что ты хочешь меня, но держи себя в руках, девочка, я женат, у меня есть жена, которая предназначена для меня — кроме нее мне не нужен никто другой, тем более — ты». Тогда она почувствовала не только боль, но и малую толику унижения. А теперь ее на место хотела поставить и сама леди Реддл-Гонт. — Как тебе чай, дорогая? Не горчит? Я надеялась, что мелисса перебьет запах багульника и черемицы, и, видимо, у меня получилось. Но ты ведь не знаешь об этих травах, так как предпочла учить и познавать ментальные науки по методу Тома, какая жалость. Не стоило говорить больше, все знали, что Гермиона Реддл способна отравить кого угодно, как угодно и когда угодно. Что она сейчас и сделала. Белла была отравлена. Внутри той поднималась паника, и пальцы рук начали трястись от страха за свою жизнь. Ее мысли начали путаться, они перестали иметь четкие границы, все смешивалось в кашу. Белла уронила чашку из дрожащих пальцев, и та разбилась о пол, расплескав чай на плитке кафеля. Воздуха стало не хватать. Белле казалось, что за ней кто-то наблюдает со стороны — кто-то, кроме Гермионы, — но никого рядом не было. Смех. Чей это был смех? Ее? — Багульник и черемица действуют на нервную систему, но медленно, поэтому я добавила кое-что от себя. У тебя есть время до ночи, прежде чем ты окончательно свихнешься с ума. Обратись к своей матушке или тете за помощью, если не посчитаешь, что это ниже тебя — просить о помощи, — Гермиона встала со своего стула и медленно приблизилась к молодой девушке. Она провела пальчиком по скуле Беллы и продолжила дальше: — Сейчас ты путаешься в мыслях, затем ты потеряешь связь с реальностью и полностью запутаешься в границе между явью и другим миром. Тебе, как медиуму, будет особенно плохо, ведь такие, как ты, всегда находятся на границе между миром живых и миром мертвых. Уже начинаешь слышать голоса? Тихие, проникающие в самые глубокие части твоего мозга? Если не успеешь принять лекарство, то потеряешь себя. Ты думала, что я поведусь на обман, полностью отдалюсь от Тома и ты сможешь занять мое место? Признаю, поначалу я была в замешательстве, но все же во мне горел маленький огонек доверия к Тому, и вот буквально на днях он все рассказал. Ты же не знала об этом и вздумала вывести меня из себя, оклеветав моего мужа якобы в измене, после чего я бы оставила его. Нет, моя дорогая, ты выбрала не тот путь, не того мужчину, не ту семью. Не вставай у меня на пути. Гермиона отошла от Беллатрисы, и та, подорвавшись к своему пальто, надела его и выбежала из кабинета с желанием поскорее оказаться дома и найти антидот. Леди Реддл-Гонт стояла посреди оранжереи, где проходили ее занятия, и наблюдала, как Беллатриса Блэк убегала от нее куда подальше. Улыбка озарила женское личико, обрамленное светлыми волосами. Руки были сцеплены на груди и перебирали кольца с лунными камнями, браслет из черного турмалина. С этим разобралась, осталось самое главное. Оранжерея, в которой она сейчас стояла и принадлежала лично ей, освещалась теплыми яркими лучами весеннего солнца. Гермиона проводила здесь свои уроки, обучала девочек почти всему, что могла сама, кроме знаний о ядах, для этого еще рано. Послышался скрип входной двери — начали вбегать девушки после прогулки. Они рассаживались на свои места, все еще щебеча и смеясь от разговоров. — Что же Вас рассмешило, юные леди? — с добротой обратилась Гермиона. — Ничего, учитель, мы просто обсуждали мальчиков, ну, вы понимаете, — ответила одна из девочек, все еще ухмыляясь и поднимая брови. — Девочки, — чуть наклонив голову, произнесла та, на лице которой все еще таилась улыбка, — я, конечно, понимаю, это очень интересно, я сама была такой же, как вы, но все же продолжим урок. — Вы с подругами так же обсуждали парней, когда были в нашем возрасте? — Обсуждали, но… в центре сплетен всегда был только один человек, — отворачиваясь от учениц и подходя к доске, ответила Гермиона, вспоминая прошлое. — И кто это был? Вы скажите имя? Он был красивым? Каким он был? — посыпались вопросы, в то время как она занимала свое место у доски. Гермиона развернулась в сторону класса. — Том Реддл.

***

На часах уже одиннадцать ночи, в поместье стояла гробовая тишина, которая тревожилась только сквозняком, гуляющим по коридорам дома, будто он был хозяином в этом темном деревянном монстре. Он проходил по этажам мимо десяток комнат, пока не проник до главных покоев и не прошел под щелью между полом и дверью, издавая завывающий звук, который никак не пресек внимание Реддлов друг от друга. Свечи в канделябрах времен Людовика XVI горели ярким пламенем, проецируя на стены длинные темные непонятные силуэты и образы. Треск от них разрушал тишину вместе с завыванием ветра, но также можно было различить тяжелое дыхание Тома, который в данный момент, лежа в своей постели с книгой в руках, следил за каждым плавным движением рук Гермионы. Та расчесывала волосы, струящиеся словно шелк светлого платья на стройной фигуре. Тоненькие пальчики с единственным кольцом на безымянном пальце распределяли пряди с точной аккуратностью, проводили по каждому локону цвета холодной пшеницы и, ведя вниз по всей длине, как бы случайно касались кромки белоснежной сорочки, края которой были выполнены кружевом и легкими складками располагались на груди. Пальцы прошлись по бретелькам белья, заставляя ткань съезжать по плечу, все ниже по плечу, даруя возможность увидеть больше. Том чувствовал, как в нем все встало на дыбы, кровь приливала к частям тела, которые в данный момент брали верх и отключали мозг. Он всегда желал это тело, хотел целовать его, брать себе, кусать, поглощать. Хотел, чтобы оно отдавалось ему, как сейчас. — Гермиона. Она остановилась и, оставив гребень на столе, повернулась лицом к мужу, все еще сидя за столиком с антикварным зеркалом. Антрацит встретился с шоколадом. — Что, Том? — ответила Гермиона, не понимая, что ему нужно. — Подойди, — буквально приказал Том. Ей показалось, что его дыхание сбилось. — Ты мне приказываешь? Не надоело? Попроси, — удивляясь такой наглости, Гермиона все еще осталась сидеть на стуле, вполоборота к кровати. Она видела, как глаза Тома менялись каждую секунду — от холодного антрацита до тлеющего холодного огня синих оттенков в серых радужках. Что с ним происходило? — Пожалуйста, Гермиона, подойди, — сдался Реддл, расслабляя глаза и все тело. Ей это не нравилось, но все же она встала с грацией, присущей ей, и подошла к пологу кровати. Том отложил книгу подальше и сам придвинулся еще ближе, садясь на край широкой кровати. Он был без рубашки, но словно не чувствовал холода, в то время как Гермиона немного продрогла от сквозняка. Том, не отрывая взгляд, сел так, что оказался прямо напротив нее, и расставил ноги пошире, помещая худые ноги жены меж своих. Горячими ладонями он прошелся по коленям и голеням жены, чуть задевая край сорочки и на пару сантиметров поддевая ее вверх. Пальцы двинулись дальше по фигуре и остановились на уровне живота, проводя медленными движениями в сторону и фиксируя руки на тонкой талии. Что он делает? Гермиона следила за движениями Тома и поняла, что тот еще не полностью показал свою «любовь и привязанность только к ней» после вечера откровений. Она лишь улыбнулась такому заключению и, поднимая руки к его голове, прошлась пальцами по чуть грубым губам, острым скулам, аккуратным бровям и скрепила их на затылке с черными волосами, привлекая ближе к своему телу. Волны удовольствия поднимались и колыхались по телу, диктуя требования о скорейшем освобождении. — Как же я скучал, — прислоняя лицо к женский груди, протянул Том, — только Реддл, и никто больше, — руки уже поддевали кромку женской сорочки, но потом поднялись к бретелькам, опуская их до конца, из-за чего одеяние упало к ногам. Носом он проводил по коже на ребрах и груди Гермионы, вдыхая ее аромат — меда и трав. Его дыхание щекотало, и девичья кожа покрылась мурашками, — только Лорд Волан-де-Морт. — Дорогой, мне холодно, — как бы напоминая, произнесла Гермиона, сжимая в своих руках крепкие плечи Тома. — Сейчас согреешься. Том резко встал и, поменявшись с ней местами, опустился на кровать, скрепляя ее руки над головой и целуя со всей накопленной страстью, кусая, срывая вздох. Колено раздвинуло бледные бедра, помещаясь между ними. Руки Тома опустились с плеч Гермионы, прошлись по возбужденным соскам, коснулись родинок на животе и, располагаясь на бедрах, начали стягивать женское белье. Гермиона издавала стоны блаженства сквозь поцелуй. Она скучала по этому чувству. Том оторвался от нее, но лишь для того, чтобы снять последние остатки одежды и отбросить их куда подальше. Руки Гермионы поднялись и обвили плечи Тома, притягивая его ближе к себе, чтобы согреться. Он же сказал, что согреет. В тихой ночи, в темном поместье двое, объединенных одной душой, которая имела цвет жженной кости, отдавали себя другу другу будто подношение. Их тела соединялись плавными движениями, стоны срывались в порыве исступления. Том двигался в теле Гермионы и чувствовал, как его член сжимался влажными стенками. Было так горячо. Везде — и внутри, и снаружи. Его руки держали ее хрупкие запястья над запрокинутой головой, открывая длинную и изящную шею. До слуха доходили просьбы — чтобы Том не останавливался. Нет. Ни за что. Она будет молить еще сильней. Реддл начал двигаться еще быстрее и сильнее, буквально вдавливая Гермиону в кровать. Он отпустил ее руки и, возвращая вертикальное положение, сел на колени, располагая ее бедра по сторонам от себя. Угол наклона изменился, что вводило в экстаз еще сильней. Было так хорошо. Том наблюдал за Гермионой сверху и был рад видеть такую картину. Видеть блаженство на ее лице было лучшим призом. Гермиона кончила первой, произнося его имя и принимая его в себя все глубже и глубже. Чувствуя, как ее стенки сжимают его, Том сделал последние движения и, запрокинув голову к балдахину кровати, кончил глубоко в женское тело, наконец, получая долгожданную разрядку. В подобные моменты, каждый раз кончая в нее, Том радовался, что она не могла иметь детей. Его сердце стучало как бешеное, а в мыслях были лишь слова о том, как же сейчас хорошо. Том отпустил бедра Гермионы и, выйдя из нее, упал на рядом. Она дернулась, когда он задел ее все еще ноющие стенки. Дыхание обоих восстанавливалось после акта. А теплые руки Тома нежно обхватили бедра Гермионы и повернули ближе к себе, располагая под боком. — Еще не все, — делая замечание, проговорил Том, — нам надо наверстать упущенное. — Да, упущенное по вине твоего эго, — кинула шпильку Гермиона, после чего ощутила, как пальцы мужа сжали ее сильнее, — какой смысл держать себя дальше от меня, предполагая, что у нас осталось мало времени. — У нас будет еще много времени, теперь я в этом уверен. А сейчас. Раз уж у тебя остались силы разговаривать, — медленно поворачиваясь лицом к Гермионе, растягивал слова Том, — мы продолжим, пока ты полностью не истратишь все силы и твое сознание просто не отключится. Его губы приближались к устам Гермионы. — Да, мой Лорд. Ты тень, чьим домом стала тьма, Чужая боль не трогала тебя. Душа твоя во мрак стремится, Желаешь убедиться?