The Serpents Tongues / Змеиные языки

«Самая темная ночь перед рассветом», — все знают эту фразу. Но что же бывает, когда последние лучи палящего солнца теряют свою яркость перед тем, как светило покинет небосвод, окрашивая все в кровавые и огненные оттенки и унося с собой не только свет и тепло, но и чувство защищенности перед чем-то страшным и неизведанным. Тень приходит в этот мир, принося с собой тревогу, которая закрадывается в души людей, заставляя тех сомневаться в том, что завтрашний день наступит. То, что происходит в природе, все процессы, что имеют место быть в круговороте жизни и смерти, находят отклик и в жизни людей. Если самая темная ночь — перед рассветом, то самые яркие лучи солнца освещают перед тем, как все умрет в объятиях ночи. Все хорошее имеет свойство заканчиваться.

***

Давление от стен библиотеки можно почувствовать сразу, как только проходишь порог из темного дерева, впитавшего и хранящего в себе всю негативную энергию, которая скапливалась в старинных свитках и многотомных изданиях, написанных в давние времена, когда люди еще верили только в то, что живет в темноте и хочет поглотить их души. Глубокие тоннели под зданием, имеющие свойство путать дорогу для непрошенных гостей, в которых Вальпургиевы рыцари проводили свои собрания и изучали темные писания, подпитывали этот живой, но в то же время мертвый организм, именуемый библиотекой. Несмотря на то, что здесь и присутствовали люди, читающие старые книги, они не задерживались надолго, ибо на них давила атмосфера старины, которая скапливалась в фундаменте со дня основания города. Среди постоянных читателей, которые засиживались порой до глубокой ночи, когда уже луна начинала освещать дерево и камень стен, были Том и Гермиона. Как и сейчас, они занимали место рядом с небольшой статуей ангела, которая находилась возле стены и казалась столь ненужной в этом месте. Два стола были завалены книгами и манускриптами не только на латыни и английском, но и на французском, немецком и арабском. Серо-желтые страницы и переплеты, потрепанные временем, практически разлагающиеся от сырости помещения, освещались светом множества свечей, которые быстро догорали — те приходилось менять каждые четыре часа. Реддл-Гонты щепетильно относились к редким изданиям — да и вообще к книгам, — поэтому были осторожны, когда приходилось двигать свечи чуть ближе, чтобы рассмотреть почти исчезнувшие слова на страницах. Даже звука перелистывания страниц не было — настолько аккуратно аристократические пальцы держали бумагу, чтобы они ненароком не рассыпалась в пыль, что было в принципе маловероятно, но Том и Гермиона относились к таким древним книгам со всей осторожностью, присущей им. Том специально выделил этот день, чтобы порыться в записях библиотеки и найти способ предотвратить надвигающуюся напасть под названием «смерть». Паники не было, разум оставался чист для подобного ненужного чувства, которое мешало бы сосредоточиться на более важных вещах, но беспокойство никуда не делось. Пока он сидел за старым столом, заваленным книгами, и читал книги на немецком, одновременно мысленно переводя слова на английский, Том не переставал поглядывать на такую же сосредоточенную Гермиону, покусывающую по привычке губу. Такая привычка казалась ему возбуждающей. Его глаза наблюдали за движениями жены, пока та читала книгу о легендах сновидений. Том подмечал каждый жест: как Гермиона периодически облизывала или покусывала губы — хотелось почувствовать их мягкость и влажность; пальцы перелистывали страницы книги, а затем проходились вверх-вниз по кромке страницы — желание заключить их в крепкую хватку и не отпускать; как глаза цвета темного янтаря с бликами от свечей двигались по траектории слева направо; выбивающаяся из пучка прядь волос мешала обзору, маленькой завитушкой болталась от сквозняка перед ее глазами, щекоча нос. Рука сама потянулась, чтобы заправить локон за аккуратное ушко, украшенное серьгой с обсидианом. Правой рукой Том убрал волосы Гермионы, отчего та вследствие неожиданного жеста застыла как статуя. Подняв взгляд со строк, которые уже сливались в одно сплошное пятно, Гермиона смотрела в спокойное лицо Тома, вглядываясь в его синие глаза, которые от теплого света свечей отливали еще и сизым оттенком. Ей нравилось смотреть ему в глаза, не отрываясь от их глубины, в которой скрывались так надежно погребенные чувства. В этой синеве она видела непокорность, смешение стихий воды и ветра, превращающееся в цунами, сносившее собой все, что было на пути, или же, наоборот, замораживало одним мгновением. Сейчас они оба остановились в секунде, наполненной энергией, напряжением. Рука Тома, которая сначала повисла в воздухе, двинулась к женской щеке и дотронулась до почти алебастрового цвета кожи — холодной, как фарфор. От прикосновения пальцев у Гермионы побежали мурашки, а веки опустились от усталости и нежного жеста. Ладонь Тома уже накрыла скулы Гермионы, и та немного поддалась навстречу, позволяя длинным пальцам еще и захватить небольшой участок волос. Его руки были адски горячими по сравнению с лицом Гермионы, и даровали тепло, которого так не хватало в этой затхлой библиотеке. Невольно вспомнились былые времена, когда они вдвоем так же сидели в окружении трудов уже умерших ученых и шарлатанов, но еще не были так крепко связаны душами. Тогда Гермиона еще носила девичью фамилию Грейнджер и грезила о великих свершениях в области медицины, но уже тогда понимала, что начинала проникаться чувствами к таинственному, но весьма одаренному юноше по имени Том. — Ты специально пришел за мной сюда, сел рядом, чтобы мешать мне готовиться к экзамену? — с укором спросила Гермиона у обнаглевшего Реддла, который не понимал слова «нет» и проявлял свою упертость по отношению к ней уже которую неделю. Поначалу он ее выводил из себя из-за своего снобизма и интеллекта, который мог поспорить с ее. Затем она стала замечать, как девушки в ее школе начали говорить о Томе из школы для мальчиков, не переставая щебетать, упоминать его достижения в области науки и, конечно же, о его красоте: острые скулы, величественный подбородок, темные волосы цвета черного дыма, синие глаза цвета морской глубины и улыбки, которые он посылал заглядывавшимся на него девушкам. Но самой Гермионе было неинтересно, ни капли, совсем. Они всего лишь порой встречались в библиотеке, в одном разделе, и садились близко друг к другу. Брали одни и те же книги, переглядывались, пока однажды Том не начал разговор. С того момента все пошло наперекосяк, все завертелось в огне чувств и эмоций двух душ. Долгие темные ночи в объятиях любимого человека — они наплевали на все правила о том, что до замужества люди должны держать себя в рамках приличия. Том Реддл-Гонт затянул Гермиону Грейнджер во тьму, открывая ей все, что было неподвластно разуму обычных людей; раскрыл ее потенциал, даровал то, о чем многие мечтали — бессмертие. И не переставал быть рядом с ней, не отпускал из своих сильных рук, заключая ту в свою ловушку. Том Реддл-Гонт владел Гермионой Грейнджер, впоследствии ставшей его женой, к которой он питал последние оставшиеся теплые чувства. В конце концов она стала на него похожа, стала им. Воспоминания проносились скорым поездом в голове Тома, вызывая у него ухмылку, в которой говорилось: «И вот где мы оказались». — Ты же помнишь, с чего все начиналось, дорогая? — пододвигаясь к Гермионе ближе, Том не отпускал руки с ее щеки и с прищуром смотрел в лицо, что приобретало цвет спелого персика. — Оу, я тебя смутил? Неужели? — Да, я помню, муж мой, — глаза открылись, являя собой прекрасное смешение янтаря с чувством смущения и укора. — Ты тогда был таким упертым, все хотел, чтобы я обратила на тебя внимание, оторвалась от книг. — Я не прилагал никаких усилий, а всего лишь был рядом в нужном месте, в нужное время — ты сама себя загнала в мой капкан, дорогая жена. Стоило побыть с тобой, как ты пала в омут, — он ухмыльнулся реакции Гермионы, которая постепенно меняла выражение лица на удивленное, — но ты же не сожалеешь об этом? Вспомни все те дни, когда мы гуляли по паркам, обсуждали политику и место женщины в медицине; ночи, которые мы проводили в моей постели, путаясь в горячих простынях, согретых нашими телами после того, как я доказывал то, что ты моя. Тебе не жаль, Гермиона, ты пошла за мной сама. Последние слова набатом отдавались в голове, и она знала, что все слова — правда, каждый звук сочился истиной, ведь так все и было. — Не жалею, Том, никогда. Ухмылка, которая говорила не то о гордости, не то о самодовольстве, украшала Тома, делая его еще привлекательней. Только что Гермиона, видимо, потешила его эго, которое и без того было огромным. — А сейчас давай продолжим поиск, не хочу терять время, которое нам отведено, а я не знаю, сколько его осталось, — лицо Тома снова стало серьезным, а в глазах промелькнули решительность и уверенность в том, что они что-то да найдут. Но этого не было у Гермионы. С тех пор как Том все рассказал, Гермиона не находила себе места, ибо услышать о своей возможной смерти в их случае, конечно, было не катастрофическим, но все же неожиданным и пугающим. Они потеряют такие драгоценные песчинки времени, которое могли провести в этом времени наслаждаясь умиротворенной жизнью, дарованной судьбой. Но неужели красная нить Гермионы оборвется, как если бы кто-то отрезал ее ножницами? Она не хотела покидать эту жизнь, оставлять Тома на растерзание его внутренних демонов и теней, что будут питаться его возможной болью после ее ухода. А будет ли он страдать? Конечно. Или нет. У него практически нет души, почему Гермиона думает, что его тронет такой поворот судьбы? Он сможет прожить и без нее, она уверена, однако закрадываются мысли, подбивающие эту уверенность. Гермиона сомневалась, стоит ли спрашивать об этом, губы приоткрылись, но слова не хотели произноситься, или же она потеряла голос. Гермиона ничего не понимала, ибо боится. Все же боится, наконец призналась. — Если у нас не получится найти вых… — начала Гермиона, но была перебита жестким голосом Тома, сжимающего книгу руками, на которых уже проступили синие вены. — Никаких «если» и никаких «не получится», Гермиона, — голос не стал мягче, все так же хрипел и отдавал сталью, — если думаешь, что так легко отпустишь эту жизнь, то ты заблуждаешься. Я тебе не позволю уйти на ту сторону границы реальности раньше времени, раньше того, как все, кто стоит у нас на пути, не сойдут с него, падая с обрыва в бездну. Никто не отнимет тебя у меня. Ты моя, ты связана со мной, Гермиона, а это значит, что даже на сантиметр от меня не отойдешь, — дыхание Тома стало более спокойным, а тембр голоса стал нежнее, — а сейчас давай продолжим поиски. Как ни странно, слова мужа успокоили Гермиону. Не отпустит.

***

Катерина Белинская не питала больших надежд, когда переезжала в Англию вместе с Антонином. Будучи подготовленной к холодной и сырой погоде, уроженка Российской империи думала, что новый дом не примет ее, и она будет скитаться от разрывающих чувств долга остаться с женихом и ностальгией по дому, но опасения оказались напрасными, и их сдуло под силой английского холодного ветра. Возможно, благоприятной обстановке поспособствовали люди, с которыми она познакомилась здесь, оказавшиеся такими, как она — исключительными, другими. На родине она почти подвергалась гонениям, когда люди прознали о том, что в ее роду были ведьмы. Спасаясь из ситуации, когда отчаяние уже поглотило ее сердце, на пути Катерины явился путник — волшебник, который не боялся ее, а наоборот, искал встречи. Антонин был как теплый луч солнца, его порой неуместные шутки, вызывающие улыбки поднимали настроение и дух — дух не сдаваться под гнетом этого пропащего мира. В Англии после первой встречи с Реддлами и остальными семьями, входящих в компанию Вальпургиевых рыцарей, страх Катерины быть отвергнутой народом из-за ее силы ушел в небытие. С Гермионой у них нашлись общие темы для разговоров, у каждой было что рассказать, передать знания о колдовстве. Но со временем Катерина начала замечать пристальный взгляд лорда Реддла: его глаза, словно у ястреба, следили за каждым ее шагом, ожидая подвоха. Гермиона не появлялась у Долохова в гостях, прекратила любое возможное общение, лишь изредка писала письма, спрашивала, как проходит жизнь Катерины и Антонина в Англии. В голове Белинской начали проскальзывать воспоминания из жизни в России, когда все сторонились ее, и от этого сердце покрывалось тонким слоем льда, замерзшего из негативных эмоций и чувств. Больно не было, ведь к этому уже можно было привыкнуть с самого детства, к тому же рядом был Антонин — единственный человек, который точно будет всегда рядом, неважно, что сделает Катерина. Она всеми фибрами души верила в своего будущего супруга, однако видеть, как его коснулась тень отчаяния из-за отсутствия встреч с Гермионой, было сложно. Невеста юного Рыцаря знала, что для него леди Реддл-Гонт является чем-то, что связывает Антонина с прошлой жизнью, с беззаботным детством, наполненным теплыми семейными объятиями и светлыми детскими чувствами. Белинская не имела ничего против этого, потому что знала — для человека самые лучшие воспоминания, дарующие веру в свет, когда вокруг царствуют темные времена, содержат в себе моменты из детства, и лишать этого другого человека никто не имеет права. Все это продолжалось, пока одним весенним днем, когда теплый ветер играл с белесыми прядями Катерины, а солнце сквозь окна дома освещало все пространство и придавало всему охристый оттенок, не пришло письмо с печатью Реддл-Гонтов, в котором говорилось, что Гермиона очень соскучилась по будущей чете Долоховых и хотела встретиться с ними, попить чай и принести извинения и объяснения случившемуся. Сказать, что Катерина была рада — ничего не сказать, ведь, наконец, представилась возможность восстановить общение с Гермионой, которая могла и выслушать, и понять, а после дать совет. Не прошло и двух дней, как Белинская почувствовала, что ее обхватывают теплые руки, а слова молодой госпожи поместья Реддлов, разносящиеся по гостиной как трели соловья, звучат с нотками вины за отсутствие. — Искренне прошу прощение, Катерина, также извиняюсь перед тобой, Антонин, за то, что вела себя довольно холодно при встрече. На то были свои причины, которые я хотела бы поведать, — все еще не выпуская из ладоней руки гостьи, говорила Гермиона, переводя взгляд с нее на Антонина и обратно. Долохов уже начал подозревать и строить в голове теории, как вдруг услышал тяжелые медленные шаги на лестнице. Том спускался навстречу к гостям, его лицо не выражало ничего, кроме приветливого уважения, руки он держал, как обычно, за спиной, показывая свое превосходство. Взглянув на своего учителя, Антонин понял — этот человек никогда не изменится. Остановившись подле Гермионы и улыбнувшись приветливой улыбкой, Том взял руку Катерины и поцеловал в знак приветствия, не забывая смотреть в глаза гостьи. — Катерина, — отпустил ладонь и протянул руку Долохову, — Антонин, рад что вы пришли. Проходите, остальные уже наверху. Орион еле сдерживает нрав Сигнуса, чтобы тот не набросился на Альфарда за его шутки, — делая пригласительный жест, Том поравнялся с Гермионой и, беря ее под руку, повёл на второй этаж дома, где из одной комнаты доносились звуки спора. Антонин вспомнил, как еще в юношестве подобное происходило часто перед или после собрания Рыцарей — неважно. Споры касались банальных тем: у кого лучше получается то или иное заклятье, кто быстрее привлечет внимание красивой девушки на улице. В такие моменты они чувствовали себя простыми людьми со своими мыслями и действиями, являющимися обыденными и такими естественными для их возраста. А Том Реддл только смотрел на все со стороны и не вступал в споры, лишь читал или что-то записывал в личный дневник. Но он следил, чтобы среди его круга последователей не было серьезных распрей. Реддл не любил беспорядок, особенно в обществе, но розыгрыши друг над другом никто не отменял. И сейчас все будто вернулось на десятилетия назад. Антонин первым сделал шаг в комнату, где собрались Вальпургиевы рыцари, являя свою белозубую улыбку всем присутствующим. — Здравствуйте, дамочки! Ну что вы, не ссорьтесь, меня на всех хватит, — привычно начал Антонин. Спор Блэков прекратился; и их взгляды теперь были обращены в сторону вошедших. — Где ты видел дам, Антонин? Сигнусу не понравилась эта шутка, тот вообще порой не понимал юмора Долохова. Он с прищуром смотрел на друга и глазами буквально говорил: «Только попробуй что-то сказать». Но Антонину было все равно. — Ну как же? А почему тогда спорить начали? Соскучились, небось, по мне, а? Понимаю, такого человека, как я, вы больше нигде не найдете, но прошу вас, сдерживайте себя, — на этих словах он взял за руку Катерину, — ведь я почти женат. Том просто смотрел на все это и понимал, как же раньше было тихо, но, видя улыбку на лице своей жены, готов был простить вакханалию, которая сейчас произойдет. — Больно ты нам сдался, Тони, — как же Долохов не любил, когда его так называли, но Альфард не поскупился на подколы. Что ж… — Прости, что разбил тебе сердце, Альфи, — не остался в долгу тот, — я же душа компании, без меня вы не проживете. Ты и Том, вы своими угрюмыми и серьезными лицами лишаете остальных солнышка, а я дарую его вам обратно, — улыбка до ушей на лице Антонина озаряла собой комнату, пока с угла, где стоял хозяин поместья, исходила темная энергия. Гермиона осторожно перевела взгляд на мужа, но, видя, что тот смотрит на Антонина как на дите, усмехнулась и подумала о правдивости слов Долохова. Но вот «Альфи»… это он зря. Все знали, как Альфард не любит сокращение своего имени. — Смотри, не сгори, солнышко ты наше, — на последних словах Альфард растянул свою манеру речи и, садясь обратно в кресло, подумал о том, как же ему хочется ударить русского. Градус в комнате понизился, и Гермиона, пребывая от этого в легком восторге, взяла под руку Катерину и вышла из комнаты, оставляя мужчин поговорить в компании друг друга. Когда уже начали отходить от дверей, они увидели юного Регулуса — ему было только шестнадцать, но уже начинал брать уроки у Тома, постепенно входя в круг Вальпургиевых рыцарей. Гермиона вспомнила, что он должен был кое-кого найти для Тома, и сейчас надеялась, что у Регулуса это получилось. Однако его лицо говорило само за себя, значит, Том будет доволен. — Леди Гермиона, леди Катерина, — чуть с поклоном поприветствовал их наследник Блэков, — добрый день. Полагаю, все собрались. — Да, Регулус, Том ждет, — ответила Гермиона и проводила взглядом то, как тот прошел в комнату. — Пойдем, Катерина, выпьем чаю. — Ты вовремя, Регулус. Полагаю, ты сделал то, о чём я просил, — Том смотрел на младшего наследника Блэков сверху вниз, стоя при этом в расслабленной позе, будто зная, что его приказа не ослушались и не наделали ошибок. — Да, мой Лорд, я нашел нужного вам человека. Он, кажется, сразу понял причину моего появления на его пороге, — поднимая голову и становясь в подобии стойки, начал докладывать Регулус, — однако он выглядел так, словно ждал кого-то: либо таких, как мы, либ… — Я понял, Регулус, молодец, хорошо постарался, — давая знак, что он может расслабиться и присесть, прервал его Том, — будем надеяться, он поступит так, как мы и предполагаем. Сейчас дело с Дамблдором почти решилось, и если все сорвется с крючка — придется восстанавливать все по-новой, с каждого кирпичика. Реддл оглядел собравшихся, присмотрелся к лицам, на которых теперь застыло выражение ожидания чего-то грандиозного. А это было и вправду великолепным. Когда, наконец, удалось найти один нюанс в прошлой жизни священника, Том вцепился в этот шанс, как голодный волк, не выпускал из своих когтей и клыков, хотел довести все до конца, чтобы окончательно позабыть о возможных напастях в его сторону. — Молодец, сын мой, я тобой горжусь, — широкая ладонь Ориона легла на плечо Регулуса, и он с гордостью отца похлопал того по плечу. Он был рад, что хоть один из его сыновей продолжит дело, как полагается, и не будет сентиментальничать, как его старший сын, который начал водиться с людьми из городского совета. — Спасибо, отец, — легкая улыбка вкупе с тихим голосом наводили ширму на Регулуса. В нем крылась сила, надо было лишь ее проявить, на что и надеялся Том Реддл. Такие люди ему нужны — будущее поколение Рыцарей. — Значит, нам остается только ждать подходящего момента, чтобы ударить по священнику? — подал вопрос Родольфус Лестрейндж, когда решил сменить позу, сидя на стуле. По его виду было понятно, что он устал от подготовки к предстоящему мероприятию. Мысли о собственной свадьбе занимали все его мысли, как и непокорная невеста, которая в последнее время вела себя очень странно. — Да, самым удобным временем будет обеденная месса, на которой, уверен, соберутся многие жители города, в том числе и люди из совета, нужно собрать их всех в одном месте. Я желаю раздавить Альбуса Дамблдора на глазах у всех, чтобы он почувствовал себя одиноким среди толпы, и в его голове закрались идеи о том, что Бог ему не поможет. Когда верующий человек один на один с врагом, его вера будет крепка, как гранит. Но если против него пойдут многие и при этом его собственный дух будет сломлен, как дерево от удара молнии, он не устоит. Я не позволю, чтобы кто-нибудь встал на его сторону в тот момент. Он падет. В маниакальных глазах Тома Реддла горело синее пламя. Огонь Геенны. Холодный. — Странно это, навалилось все разом, — начал рассуждать Абраксас, — две свадьбы, еще расправа с Дамблдором. Я до сих пор не могу понять, как ты, Регулус, вообще нашел выход. — Я лишь оказался в нужном месте, в нужное время, мистер Малфой, — улыбаясь, ответил Регулус: он был рад тому стечению обстоятельств, которое подвернулось. Он узнал тайну Дамблдора, о которой до этого никто не знал — никто и предположить не мог, даже Рыцари, что такой человек как священник церкви, способен совершать такое, жить подобной жизнью, нося при этом сан. В дверь постучали, и все обратили на нее внимание, но когда в проеме показалась фигура Беллатрисы, всем словно стало все равно, кроме Родольфуса, конечно. Однако Реддл все-таки обратил на нее внимание. — Ох, прошу прощения, я думала, дамы тоже здесь, пойду поищу их, — немного в стеснительной манере сказала Белла, когда увидела мужчин в помещении, что было ей несвойственно. К тому же Том заметил, что та будто боится смотреть на него. Он случайно узнал, что Гермиона поставила наследницу рода Блэк на место, но не ожидал, что девица теперь побоится даже посмотреть в его сторону. Или это был отвлекающий маневр. Когда Белла выходила из комнаты, подозрительный взгляд Тома сопровождал ее движения. Реддл-Гонт не доверял ей — зная Беллу, он не поверил, что та так легко сдалась. Однако не следовало исключать того факта, что Гермиона могла настолько напугать бедняжку, что она откинула любые мысли о своем учителе. Как бы то ни было, Тому сейчас не до этого. — Мне кажется, или у Беллы пропали чувства к Тому? — в неловкой тишине прозвучал вопрос Розье, который в этот момент пил чай. Поднимая чашку к лицу, Адам смотрел исподлобья на Реддла серыми глазами, как бы невзначай интересуясь о личной жизни учителя. — Согласитесь, что это странно. — Ставлю все свое наследство, что это после разговора с Гермионой, — басистый голос Антонина ударил в воздух, звеня на уровне звуков от стука ложек о кайму чашек. — Долохов, у тебя нет наследства. Ты же все растратил в путешествиях, — замечание Ориона Блэка должно было вызвать неловкость у русского «бывшего» аристократа, но тот и бровью не повел, — если, конечно, ты не нашел древнее золото самой Мораны. — Если бы нашел, вы, Блэки, узнали бы первыми. Хотя кто знает, по крайней мере, я не буду растрачивать все найденное золото, играя в карты. Шпильку заметили все. Розье опустил чашку на блюдце, создавая неприятный звук удара фарфора о фарфор, руки были напряжены так, что на них стали проявляться вены. Он не гордился присущей ему чертой, которая в порыве азарта завладевала его сознанием и диктовала свои правила и действия, против которых не мог идти сам Адам. Азартные игры разрушали его жизнь или же порой восстанавливали после его падения в бездну, и сам мужчина не мог от этого отойти. В дни особой безнадеги остальные Рыцари вытаскивали Адама из пучины, в которую он сам себя загнал, как охотник добычу. Вот почему он всегда оставался в компании с Реддлом и остальными — за них цеплялась его жизнь, и Розье чувствовал, что без них пропадет навсегда. В мире или в самом себе. — Антонин, у каждого есть свои минусы, никто не идеален. Но кто-то находит в себе силы себя переучивать, меняться, делая из своей слабости силу, перед которой не устоят другие, — к голосу Реддла прислушались все, ведь их учитель был прав — никто не идеален, даже он, хоть и отрицает это. Адам Розье поднял глаза на Тома и, слушая его фразу о силе и слабости, не мог отвести взгляд. И мужчина не знал почему. Даже когда синева моря встретилась со сталью, они столкнулись друг с другом, как коса на камень; каждый из мужчин смотрел другому в самую глубь, и со стороны казалось, что они общаются на ментальном, никому неизвестном уровне. Может казаться, что Том и Адам смотрят друг на друга, пытаясь выявить слабые стороны оппонента, но никто не видит в глазах последнего те мельчайшие крупинки чувств, охватывающих сердце и почти незаметно отражающихся в глазах. Теплота в глазах смотрящего. Эйвери прочистил горло, перед тем как спросить кое-что интересующее его, и звук, исходящий от него, был подобен раскату грома в тишине ночи. Его голос не был таким басистым, как у Антонина, или звонким, как у братьев Лестрейндж. Нотки уверенности и манера говорить четко и кратко нравились Реддл-Гонтам, а Гермионе — особенно. В те редкие моменты, когда леди Реддл и Эйвери удавалось обменяться парой слов, их разговор состоял из коротких фраз. Но на приемах Джонатан все равно находился по близости к Гермионе, чтобы в определенный момент высказать мнение о пришедшем госте или о том, как же жене одного из членов совета не подходит подобранное ею платье. Связь, хоть и еле заметная, но все же существенная, была между ними. Если для Гермионы Том, естественно, являлся мужем, опорой и самым близким человеком, которому принадлежит ее сердце, Антонин — олицетворением неумирающей светлой части вроде бы уже пропащей души Гермионы и несуществующего теплого прошлого, то Джонатан Эйвери был тем человеком, за чьей спиной можно было спрятаться, если падут столпы Тома и Антонина. Он был тем, кому в случае непредвиденных обстоятельств, когда Реддлам придется быть порознь, Том доверил бы жизнь своей жены. — А что собираешься делать потом, Том? После того, как Альбус Дамблдор уйдет с нашего пути, что будет? Мы станем свободными в своих передвижениях и перестанем прятаться по темным углам заброшенных мест, где правят холод и грязь? Я не сомневаюсь в предстоящем конце всей этой неопределенности, но не приведет ли это к чему-то более худшему? — говорил ли он о возможной опасности только для Реддлов или еще и для остальных, но вопрос имел место быть. — Ты прав, когда все закончится, мы перестанем прятаться и нам не придется бояться раскрытия, по причине которого нам пришлось бы снова менять место жительства. Я вам не говорил, но кое-что пришлось предпринять перед тем, как начнется представление в церкви, но вам не о чем переживать, все улажено. Когда Дамблдор уйдет, а я в этом уверен, на его место может прийти другой, и на этот случай у меня тоже есть решение, о котором вы узнаете чуть позднее. Еще одной альтернативой в моей голове возникла мысль убить священника, чтобы затем спать спокойно — но это крайняя мера, к которой придется прибегнуть в случае непредвиденных обстоятельств. Нам ничто не будет угрожать, даю вам слово как вашего учителя, — голова Тома чуть наклонилась вперед в знак признательности и доверия, которое ему оказывают Рыцари, и те в свою очередь поспешили ответить ему тем же. Сплоченность их общества достигла пика. — Слушайте, а можно еще чаю? Он мне так понравился, что согласен выпить еще несколько чайников залпом, — Ориону всегда нравился чай, подаваемый в этом доме. Причиной были травы, которые с любовью собирала Гермиона для подобных собраний. Чай из сушеных яблок и бергамота с лимоном, с маленькой веточкой вербены был его любимым, так что сейчас он решился позвать слуг, чтобы принесли ему еще. Реакция мужчин не заставила себя ждать: кто-то начал посмеиваться, но все же тоже был не прочь выпить еще чаю, кому-то захотелось поговорить на другие темы, которые до этого не освещались в разговоре. Последовали шутки Антонина и упреки Сигнуса в сторону Альфарда, который так и продолжал заводиться со своего сокращенного имени. И лишь Том незаметно сел в кресло, стоящее во главе комнаты, и тоже налил себе чаю. Как приятно. Все близится к апофеозу.

***

Птица влетела к окно, не разбив его, но все же поплатилась жизнью, упав на небольшой подоконник снаружи фасада дома. На звук удара повернулись женщины и с интересом начали задаваться вопросом, что же случилось. Гермиона встала с кресла и подошла к окну, чтобы посмотреть, жива ли еще птица. Она вспомнила, что такого не было давно. Птицы бились об стекла и стены дома, когда они с мужем только заняли поместье, и причину, по которой это случилось снова, она не знала. Открыв окно, Гермиона взяла птицу в руки — аккуратно, не делая лишних движений. Держа в руках мертвое тельце, она поняла, как конец жизни может наступить неожиданно. Сбоку послышался стук туфель, Катерина подошла к хозяйке и попросила передать ей птицу. Мысли о том, что собирается сделать русская, дошли до сознания Гермионы, и та аккуратно вложила погибшую душу в руки «света». — Не к добру, — лишь сказала Белинская, когда накрыла второй ладонью птичку. Ее слова превратились в непонятный шепот и негромкие завывания, от которых интерес у всех повысился на несколько уровней. Все ждали исхода магии и в итоге получили явление Лазаря. Птица сначала задвигала одним крылом, потом подняла голову и не издала чириканье, пронёсшееся по комнате. Блэки и Реддл-Гонт были удивлены — такого они еще не видели, хоть и сталкивались со множественным проявлением магии. Подобного еще не видели их глаза. — Меня учили в первую очередь даровать, но из-за людей пришлось научиться и отнимать, — ласковый голос Катерины начал рассказывать о том, что только что случилось, пока рука гладила птицу легкими движениями, — сначала это были растения, затем животные маленьких размеров, пока однажды не пришлось помочь человеку. — Это был Антонин? — вопрос от Гермионы был уместным. — Хвала Моране, нет. То был мальчишка, который умер по случайности своего отца. Я помогла ему, но, когда люди прознали об этом, слов благодарности я не услышала, и мне пришлось бежать, так как те подумали, что это силы дьявола. С тех пор мне еще не предвиделось случая помогать людям, и надеюсь, такого не случится. Не хочу чувствовать страх от того, что я сделаю только хуже. Может, расскажешь то, что хотела мне поведать? Мне кажется, это касается меня и Антонина, особенно его, — интерес взыграл в ее светлых глазах и был направлен на Гермиону. — Расскажу. История оказалась не очень-то и большой, но она вызвала отклик в сердцах присутствующих, ибо с таким они еще не сталкивались. Гермиона взяла с них слово, что данный разговор не выйдет за пределы комнаты. — По этой причине я не имела возможности с тобой видеться. Ни с тобой, ни тем более с Антонином. Понимаю, причина весьма странная, ведь если со стороны посмотреть — это всего лишь сны, нет никаких доказательств, что именно Антонин убил меня в них, но идти против слов Тома — себе дороже. Он мой муж, и я должна доверять ему всецело, но еще он опасный человек и может оказаться таковым даже для меня, — Гермиона рассказала все, что таилось в ее душе, все страхи и переживания она вылила в своей речи, объясняя Катерине, Вальбурге и Друэлле происходящее. На душе леди Реддл после этого стало немного легче, и груз неопределенности и страха, висевший тяжелым гранитом, перестал быть таковым, давая небольшую передышку. — Это весьма странно, с подобным я еще не сталкивалась, как и, наверное, остальные, но твои страхи имеют место быть. Область предсказаний во снах очень неопределенна, и тут нужен человек, который в этом разбирается, — Белинская все еще находилась в странном состоянии, при котором не знаешь, что делать с информацией, которую тебе дали. — Том еще сказал про некий белый силуэт, но его можно трактовать как угодно. По этой причине он обратился к Беллатрисе, думал, что получится что-то узнать, но, как нам известно, все пошло в другое русло, — Гермиона посмотрела на Друэллу, и та, понимая, о чем говорит она, лишь выдавила извиняющуюся улыбку. — Белла уже все поняла, по крайней мере, судя по тому, как она стала вести себя с Родольфусом — кажется, моя дочь больше не думает о Томе, как об объекте своей любви. Как только слова Блэк достигли ушей Катерины, она поперхнулась чаем, чаинки попали не в то горло. Вальбурга постучала ей по спине. — Подождите, юная мисс Блэк — в ближайшем будущем Лестрейндж, — любит мистера Реддла? — О, дорогая, ты бы видела, как девочка предвкушала каждую встречу с ним, каждый урок. Прямо как мы в ее возрасте, — Вальбурге захотелось рассказать о своей племяннице, но посчитала, что это решение за Гермионой. — Ничего такого, Белла всего лишь думала, что у нее появился шанс и мой муж, наконец, обратил на нее внимание в связи с тем, что мы отдалились друг от друга на тот момент. Но конфликт исчерпан. В этот момент постучали в дверь, и после фразы Гермионы о том, что можно войти, на пороге появилась вышеупомянутая Белла и, пожелав доброго дня, присоединилась к женщинам. Леди Реддл не обращала на нее внимания и продолжила общаться с Катериной, которая, наоборот, не отводила взгляда от вошедшей, все еще пораженная тем, какими же страстями владела девушка и как госпожа особняка терпела ее присутствие, ведь все-таки та пыталась увести мужа прямо из-под носа, но, вспомнив о приличиях, что не подобает пялиться на человека, отвела взгляд и влилась в разговор между женщинами. Белла сидела в своем кресле, как на иголках, и в голове у нее крутились воспоминания о том дне, когда ее стыд проявился во всей красе, когда ей пришлось обратиться за помощью к родственницам. Она ударила в грязь лицом, но гордость не позволяла ходить, опустив голову до самого низа: когда твоя жизнь находится на границе смерти, ты ищешь пути обхода и выхода, чтобы хоть как-то урвать себе шанс на жизнь, — то же сделала и Беллатриса. Она бежала домой, как могла, быстро перебирая ногами после того, как вышла из кареты. Не снимая пальто, Белла бежала к тете Вальбурге, не обращая внимания на то, что перед глазами стали появляться разноцветные круги, но когда перед ней появился неясный силуэт из черного сгустка материи и еле слышным голосом стал звать к себе в объятия голосом Тома Реддла, она из последних сил сдержалась, чтобы не упасть; поэтому, схватившись за стену, продолжила путь к комнате Вальбурги. Женщина перебирала платья, стараясь выбрать то самое, которое она наденет на свадьбу Лестрейнджей, и вздрогнула, когда дверь ее комнаты хлопнула об стену. Пребывая в гневном состоянии, что кто-то без разрешения вторгся в личное пространство, она повернулась и была удивлена, увидев Беллу в состоянии, неподобающем наследнице аристократов. Платье смялось от давления рук, которые держали его в тисках, прическа потеряла свою аккуратность, а глаза блуждали по помещению, давая понять, что с ней что-то не то. — Тетя, помоги, пожалуйста, меня отравили, — тихим голосом промямлила Белла и упала на колени от головокружения и шума в ушах, напоминающего загробные голоса. — Да… и судя по твоему состоянию, я знаю чем. Только один человек может такое сделать. Что ты сделала Гермионе Реддл-Гонт, девочка? — Вальбурга подходила к ней, явно не собираясь как можно быстрее спасать родственницу, будто ей было интересно наблюдать за процессом. — Помоги… Блэк пришлось поднять ее на ноги, чтобы дойти до кладовой с ядами и антидотами. На каждую болезнь найдется лекарство, и здесь подобного было много. Усадив Беллу на табуретку, Вальбурга начала искать нужное лекарство, пока в голове мысли, словно рой пчел, жужжали и мешали сосредоточиться. Беллатриса в этот момент начала нести какую-то околесицу, в которой можно было услышать имя Тома. Это привело все мысли в порядок. Для того чтобы смешать пару микстур, не потребовалось много времени, и когда Белла уже готова была свалиться со стула, та взяла ее за подбородок, заставляя поднять голову, и влила антидот в рот. Через некоторое время Беллатрисе стало лучше, по крайней мере, глаза перестали бегать из стороны в сторону, а шепот из ее уст становился все тише и тише, пока не прекратился и вовсе. Вальбурга оставила ее в комнате и продолжила заниматься своими делами, но когда уходила, не заметила взгляд Беллы в сторону яда. Вернувшись в свое тело, Белла еще сидела в комнате и пила чай, параллельно слушая о мероприятии в церкви, на которое пойдут Реддл-Гонты и Вальпургиевы рыцари. Планировалось, что спустя пару дней после мессы пройдет ее свадьба, и она была готова к ней, как и к тому, что будет после. Белла смотрела черными глазами в сторону Гермионы и уже видела конец.

***

Бой часов ознаменовал наступление часа, когда всем нужно было собираться на утреннюю мессу в церковь, куда сейчас стекался народ. Альбус Дамблдор стоял у входа, в обыденной рясе он был похож на столб черного сгустка, который приветствовал прихожан в своей обители. Его добродушная улыбка была направлена на всех, и каждому, кто к нему подходил, он пожимал руку и желал здоровья и божьей любви. День стоял нынче солнечный — поистине весенняя и погожая атмосфера. Легкий ветерок доносил аромат пробуждающейся природы, весна уже вступила в свои права. Ничто не предвещало того, что этот день может испортиться. Когда больше не наблюдалось людей поблизости к церкви, Альбус сам зашел в обитель Бога и последовал к трансепту, дабы начать говорить с людьми о любви к Всевышнему. Люди внемли словам священника, ибо он был для них как путеводная нить. Скрип дверей прервал его речь, Дамблдор принимал опоздавших, но когда он взглянул на того, кто вошел, голос проповедника дрогнул от замешательства. Сам Том Марволо Реддл-Гонт вошел в святую святых впервые за долгое время, а за ним — его миниатюрная жена, чинно следовавшая за ним, как за путеводной звездой. Реддлы прошли дальше и остановились в проходе между двумя рядами скамеек. Люди начали оглядываться на них, не понимая, почему эти двое находятся здесь, так как до этого ни разу не наблюдали такого. Реддлы в церкви — звучит абсурдно, но они здесь. Если Том выглядел здесь чужим в своем иссиня-черном фраке, то Гермиона, надев платье в белых и бежевых тонах, выглядела как своя или как волк в овечьей шкуре. Она что-то держала в руках: какой-то пучок дымящихся трав. — Просим прощения, что прервали ваши молитвы, но у нас есть что рассказать всем присутствующим здесь людям. И я буду очень признателен, если никто не встанет со своих мест и не выйдет из церкви. Слушая чарующий голос наследника Реддлов, толпа не заметила людей, которые становились возле каждого выхода из здания. Вальпургиевы рыцари стояли как воины, ожидая приказа своего командира. Альбус огляделся и приметил знакомые лица семей Лестрейндж, Блэк и Малфой. До него начал доходить смысл происходящего, он понял, что его загнали в капкан, который был устроен Томом, и осталось ждать удара самого охотника — смертельный ли? — Мистер Реддл, объясните, что происходит? Прежде не видел вас здесь. К тому же вы не один: привели всех своих — как вы их называете — Вальпургиевых рыцарей? — священник вышел из-за стойки и встал перед народом между рядами — каждый мог слышать и видеть его. В этот момент никто не заметил, как Гермиона подожгла пучок, который начал тлеть слабыми огоньками, из-за чего он пустил еле заметный дымок и запах, действовавший на людей и их сознание. А голос Реддла начал звучать в церкви набатом, громом среди ясного неба. Его речь стала уверенной и такой манящей, что люди стали слушать его еще внимательней. Он завладел их сознанием, контролировал мысли, чтобы в них не было ничего лишнего. — Дамы и господа, я пришел сюда, дабы открыть вам тайну, которую стережет Альбус Дамблдор, поэтому я хочу, чтобы все сели обратно на свои места и не издавали ни звука, — приказ звучал в головах прихожан, и те тотчас по неведомым причинам сели, закрыв рты, как по воле какого-то волшебства. — Вы слушали его речи, шли за ним, — взгляд Тома обратился на семьи Поттеров и Уизли, и он не отрывал своих синих глаз от них, — но вы ничего не знали о том, что скрывает ваш горячо обожаемый клирик. Этот человек не так уж и чист душой, как нам всем казалось. Он стал священнослужителем, дабы убежать от греховного прошлого, которое и теперь следует с ним рука об руку. Вы думали, что он непогрешим, но это неправда. Я пришел сюда, дабы пролить свет истины, чтобы открыть ваши глаза. Крещендо голоса Тома был достигнут к концу предложения и вызвал мурашки, которые табунами бегали по телу всех присутствующих, но они слушали и верили. — Альбус Дамблдор имел связь с мужчиной как до принятия сана, так и после. Католическая церковь ничего не знает об этом, они были удивлены, когда узнали об этом греховном и порочном факте. Также стало известно, что по его вине умерла его родная сестра. Пораженные вздохи были слышны в каждом уголке церкви, перешептывания заполнили все пространство, а сам Альбус стоял и будто не дышал, как замерзшая статуя. Нет. Невозможно. Поттеры и Уизли были в замешательстве — они переглянулись друг с другом и не знали, как поступить: встать на сторону священника, отрицая этот возможный бред, или пойти на поводу Реддла, который на днях навестил их. Он пришел к каждой из семей и намекал об опасности для их детей — о том, что у него была власть сделать так, что их жизни раскрошатся по щелчку его пальцев. Страх за свою семью был против привязанности к Дамблдору. Выбор был очевиден. Поэтому сейчас они сидели на своих местах, выражая искреннее удивление, и не желали высказываться против Тома Реддла и защищать Альбуса. Когда священник увидел, что никакой реакции от семей основателей он не дождется и что люди начали странно поглядывать на него, Альбус подал дрожащий голос: — Почему вы в этом так уверены? У вас есть какие-нибудь доказательства? Вы понимаете, что с вами будет после такого хода? Оскорбление священнослужителей несет за собой ответст… — Я прекрасно вас понимаю, Дамблдор, — Том прервал старика, — и у меня есть доказательства. Вопрос в другом — готовы ли вы упасть в бездну, как ангел Самаэль? — усмешка и издевка звучали в этом вопросе. — И это мне говорит человек, который продал душу Дьяволу и поклоняется многобожию? Ведет за собой в эту тьму ни в чем неповинных людей? Совращает души невинных дев? — гнев в голосе Альбуса звучал в сторону Тома, и на последнем вопросе рука указывала на Гермиону. — Ох, Святой отец, я сама пошла за ним, — нежный голос Гермионы был противоположным хриплым звукам от старика. Последними словами Альбус хотел вызвать у присутствующих хоть какую-нибудь реакцию, но ее не последовало. Страх сковал его чресла и сердце в тиски. Все слушали только Тома Реддла… Боже, помоги, что он такое? Человек не может повелевать другими людьми! — Никто не жаловался, — задвигал плечами Том. Его голос был спокоен, как водная гладь озера на рассвете; он был уверен в происходящем. — Но довольно. Все хотят доказательств, я прав? — вопрос был обращен к сидящим, и те закивали в ответ, как марионетки. — Тогда, мистер Гриндевальд, входите! Двери церкви открылись, и в атриум вошел человек с седыми волосами, собранными в небольшой хвост сзади. Его камзол был таким же черным, как у Тома, как и вся одежда. Геллерт Гриндевальд вошел со всей гордостью, сквозившей от прямой осанки, и сцепленными за спиной руками. И взгляд его был устремлен на Альбуса Дамблдора, который так же смотрел в ответ. Это апофеоз.