The Serpents Tongues / Змеиные языки

O, Death, о Death, o Death Won't you spare me over another year But what is this that I can't see With ice cold hands taking hold of me O Death — Jen Titus

Он все еще помнил, как больно это было — находиться в путах, обхвативших руки и ноги, и быть буквально в подвешенном состоянии на небольшом расстоянии от земли, как распятый Христос. Еще тогда, в самой первой жизни, которая закончилась, почти так и не начавшись, его подвергли экзорцизму, думая, что душа одиннадцатилетнего мальчика была в плену дьявола, который явился к нему, дабы забрать все самое светлое, что есть в нем. Но это сделал не он, а сами люди — те добродетели, которые возомнили себя помощниками в борьбе с силами зла. Это было еще в самой первой жизни, когда все началось, когда был запущен механизм перерождения. То были давние времена, когда люди боялись всего, чего не понимали, и говорили, что это создал не Бог, а Дьявол. Окружающие Тома Реддла люди не понимали его дара, первыми их мыслями были идеи о том, что эти дарованные тьмой силы пришли в этот мир из преисподней. Ему было лет девять, и тогда он еще носил другое имя, которое захотел забыть. Тогда с ним стали происходить странные вещи — озвучивал слова другого человека до того, как тот сам их произнесет; мог силой мысли заставить животных к нему подойти без всякого страха, особенно это получалось у него со змеями; все дошло до того, что очень редко у Тома получалось заставить человека что-то сделать не по своей воле, но это действие не было совершено до конца — жертва словно просыпалась от забвения. Люди стали говорить, что Том не от мира сего, что его надо опасаться, как прокаженного, и только церковь поможет с его «проблемой». И тогда решили, что мальчик одержим дьяволом, который даровал ему все, что требовалось для порабощения мира. Да, кто-то посчитал его антихристом. Обряд провел священник, уверовавший в свои силы и в помощь Господа Бога; он считал, что помогает Тому, но вера человека в лучшее затмевает правду, находящуюся перед глазами. Реддл все еще помнил боль от натяжения веревок на его руках и ногах; помнил жар, исходящий не то от множества свечей, не то от него самого, прямо из недр души или крови, проносящийся по артериям, как лава; а еще никогда не забудет голос и слова священника, читавшего молитву. Том запомнил каждое слово: те были камнями в реке его памяти: «Отче наш, во имя Бога и Иисуса Христа», — и еще множество и десятки слов на мертвом языке. Тогда его тело сдалось, ибо выдержать такой груз не мог даже взрослый человек, что уж говорить о ребенке, который потерял все доверие не только окружающих, но и семьи. Никто не помог ему тогда, но в последующих жизнях Том уповал только на себя самого. Повзрослев, понял свои ошибки, свою слабость он превратил в силу, а доброта ушла, оставив только ненависть и жажду отмщения за перенесенную боль. Кара его обрушилась на представителей церкви, которые словно знали о болезненном прошлом Тома, ибо подозрительные взгляды и речи в его сторону всегда присутствовали в разговоре. Он выбрал путь, разнящийся с тем, по которому идут все религиозные люди. И сейчас, стоя в церкви Литтл-Хэнглтон и видя падение еще одного священника, его моральное уничтожение, Том понял, что победил — снова. Геллерт Грин-де-Вальд вошел в церковь, будто в гости, шел не обращая внимание на прихожан; только вперед, к Дамблдору, с которого не сводил глаз, имевших разные цвета. При виде него, мужчины, который будто не шел, а плыл по церкви — с прямой осанкой и надменным взглядом, направленным на Альбуса, — собравшиеся люди уж точно не хотели ничего сказать, если бы и могли: они были в состоянии шока, не понимали, кто этот человек, но чувствовали подавленность от одного лишь его присутствия. Такое было только с Реддлом, а теперь их двое. Два человека, перед которыми не хочется стоять и смотреть на одинаковом уровне глаз, но есть желание пасть на колени. Геллерт остановился рядом с Томом и, отвесив ему и Гермионе небольшой поклон в знак приветствия, снова повернул голову в сторону старого друга, не забыв украсить свое лицо ухмылкой. Когда он заговорил в растянутой манере, делая паузы между словами, привлек внимание еще сильней. Было в нем что-то, что заставляло слушать даже Реддлов. — Дамблдор, друг мой, давно не виделись, либо же я ошибаюсь в силу слабости своей памяти на исходе жизни, три недели назад. Ошибся немного, но ничего, бывает, когда человек переполнен эмоциями. Что же ты молчишь? Не рад видеть меня? Альбус стоял как громом пораженный, его дряблые кости и мышцы не могли сделать и движения, а голос будто отняли какие-то высшие силы. Сердце колотилось как бешеное, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди и взорваться, как порох от огня. Его старый друг, который обещал никогда не приезжать в этот город, а оставаться там, где их обоих никто не знает, сейчас стоит перед его глазами, посреди церкви. — Потеряли дар речи, Святой отец? Я думал, что встреча с другом вам понравится. Понимаете, недавно младший сын моего друга, Ориона, выезжал из города по моей просьбе и увидел весьма, вес-с-сьма прелестную картину. Альбус, вы так долго скрывали то, что у вас есть такой замечательный друг, к тому же дворянин. Геллерт, сколько вы знакомы? — О, мистер Реддл, всю жизнь, мы выросли вместе, в юношестве только и делали, что проводили вместе время, иногда с нами были Аберфорт и Ариана Дамблдоры. Как жаль, что Арианы больше нет с нами — прелестная была девушка, образована и прекрасна, прямо как вы, миссис Реддл, — поведал Геллерт, делая комплимент Гермионе, на что та улыбнулась в ответ. — Что ты здесь делаешь Геллерт? Уходи отсюда немедленно, и вы, мистер Реддл, забирайте свою свору собак и молитесь, чтобы гнев церкви не дошел до вас быстрее, чем вы покинете город. Джонатан Эйвери отошел со своего места и начал подходить все ближе к Реддлам, явно намереваясь что-то высказать священнику, но рука Гермионы остановила его на полпути, не давая выйти за край своего контроля. Ее предупреждающий взгляд говорил, что скоро все закончится, и внушал спокойствие, когда как от Реддла исходили нотки недоверия к нему за то, что тот ослушался негласного указания. Джонатан потупил взгляд и слегка отошел за спину леди Реддл. — Ах, все же ты не совсем их контролируешь, Том, — Дамблдор заметил этот сиюминутный аффект. — А что именно стало с Арианой? Как она умерла? — Том задал главный вопрос, мучивший не только его, но и всю толпу. Он знал: сейчас будет начало конца. — Как бы больно ни было мне это говорить, но Ариана погибла от руки Альбуса. Между двумя братьями завязался нешуточный скандал, все дошло до драки, ведь мы все были подростками. Девочка встала между братьями в самое неподходящее время, и Альбус с пеленой гнева на глазах не заметил ее и толкнул с такой силой, что та, не удержавшись на ногах, упала, разбив голову об стол, стоявший рядом. Эта трагедия до сих пор у меня перед глазами, а раны на сердце все еще кровоточат, стоит вспомнить ее облик — прекрасные светлые волосы и лучистую улыбку. Все лица теперь были повернуты в сторону священника, на лице которого была тысяча эмоций — от страха до гнева. Он не понимал, почему его друг все рассказывает, ибо это было тайной, которая должна была быть погребена вместе с ними. Альбус не знал, что он вообще здесь делает, — Геллерт бы никогда не перешел черту города. Здесь было что-то не так. Это все Том. Все он. На лицах прихожан можно было увидеть удивление, шок и веру в услышанное. — Мы вам верили… — Что вы наделали? — Это правда?! — Скажите, это правда?! Мы вам верили! — Как священнослужитель мог такое допустить?! — Вам не место в церкви! — Да! Выгоните его! Гул голосов и криков с обвинениями звучали как перезвон. — И вы еще мистера Реддла называли чудовищем? Он ничего не сделал, они вместе с леди Реддл живут здесь уже много лет, и ничего худого от них не исходило! — Вы наврали, Святой отец! А ложь — это грех! — Они правы, Том преподает в школе, и мои сыновья то и дело говорят о том, какой профессор Реддл хороший учитель, как интересно на его уроках. — А моя дочь каждый день после уроков миссис Реддл благодарит меня, что отдала ее в ученики, говорит, что ее обучают многому, чему даже я сама не обучена. — Согласен! В этом городе Реддл-Гонты, Блэки, Малфои и Лестрейнджи занимают те места, которые они заслужили. За ними наше будущее! — Да! Повсюду были слышны оклики согласия, и это согревало насколько возможно черную душу Тома. Он понял, что добился всего того, что хотел — почета, доверия окружающих, места в обществе. Гермиона, кажется, впервые видела на нем такую триумфальную улыбку — она ему шла. Тем временем Том отпустил толпу, перестал их контролировать в действиях, но все еще не давал им и повода для мысли о том, что Дамблдор в их глазах превратился в некое подобие Иуды. Они двинулись в сторону старика, и тут тот начал искать пути отхода, но Том не мог этого допустить — он хотел поймать его. Это еще не конец. — Подождите! Судить его может только Святой Престол! Я передам всю информацию о Дамблдоре им и передам его Престолу, только они могут решить, что будет с ним дальше! — резкость в голосе Тома могла резать воздух. Он отдал знак, чтобы Рыцари взяли священника и увели из церкви. Пока все еще находились в помещении, Реддлы-Гонты с Грин-де-Вальдом и Рыцарями стали покидать церковь, оставляя людей позади. Выйдя на свежий воздух, Гермиона вздохнула полной грудью и выкинула остатки трав, которые все это время держала в руках. Они с Томом и Геллертом смотрели, как Нотт и Адам, держа за руки брыкающегося Дамблдора, ведут его в сторону поместья Реддл-Гонтов, где заточат в темницу, находящуюся глубоко под землей, в лабиринтах тьмы и холода. Том отдал четкий приказ схватить Альбуса и привести его к ним домой, чтобы быть уверенным, что старик не натворит чего еще. Наследник древнего рода хотел «поговорить» с пленником с глазу на глаз, он еще не отомстил. — Что ж, приятно было иметь с Вами дело, а я, пожалуй, вернусь к себе, пока меня не задавили эти косые взгляды людей, — Грин-де-Вальд пожал руку Тому, а затем, поцеловав руку Гермионы, направился в сторону кареты, где его уже ждали. Мужчина не заметил, как с него сняли, словно вуаль, морок, наложенный на мысли. Тонкая работа над разумом человека была итогом долгих лет тренировок Тома. — Ты же и его контролировал, да? — Гермиона стояла у Тома под боком и смотрела в спину удаляющегося гостя. Том скосил на нее взгляд, улыбнувшись в этот раз не только губами, но и глазами, взял руку Гермионы и положил себе на локоть. Та подняла янтарные глаза на мужа и была приятно удивлена увидеть такое радостное выражение лица мужа — он явно был доволен собой. — Можешь не отвечать, уже поняла, — вздохнула Гермиона. — И как только у тебя хватило сил контролировать такое большое количество людей? — Я тренировался, сколько себя помню, и рад, что старания окупились. К тому же, твоя помощь тоже не была напрасной. — Сказал тоже, всего лишь траву подожгла. Том, отпустив руку, повернулся к ней всем корпусом и, приблизившись на расстояние одного дюйма от ее лица, прошептал слова, от которых все сомнения ушли в небытие. — Не недооценивай себя, Гермиона. Пусть ты и не обладаешь теми силами, что я или парочка других Рыцарей, но ты обладаешь знаниями, до которых даже мне не дойти. Ты знаешь то, что недоступно остальным. Дорогая, ты незаменима. Ты буквально горишь пламенем, которым не обладает никто. И я готов обжечься, чтобы быть с такой замечательно девушкой, как ты. Его губы прикоснулись к ее, даря немного тепла. Мягкость, такую неожиданную для такого темного человека, чувствовала губами Гермиона. Поцелуй нес в себе сакральный смысл, но не хотелось думать об этом, а только лишь о губах Тома — о том, как его ладони обхватывают ее шею, как мужское тело прижимается все сильней и сильней, как его язык проникает в рот, тем самым вызывая ответный тихий стон. Поцелуй был наполнен чувствами, на коже от рук оставались горячие следы, и все было неважно сейчас — главное, что все прошло. Все враги повержены. Отпуская свою жену и даря ей полный глоток воздуха, Том смотрел на нее сверху вниз, думая о том, как ему повезло с ней. — Ну ладно, здесь мы дела закончили, теперь нужно начать подготовку к Остаре, — убирая руки с шеи Гермионы, Том повел ее в сторону кареты. — Я совсем забыла о празднике! О Морана, со всеми этими событиями все в голове перемешалось, оттесняя роль госпожи поместья. — Будь спокойна, справимся. И раз уж ты сказала о ролях, не забывай и про роль жены, — с намеком сказал Том, открывая дверцу кареты для Гермионы. — Нет, даже не проси, не надейся, не умоляй. Дел теперь будет по горло, — возражения из ее уст, когда она садилась в карету, вызвали ухмылку у ее мужа; когда последовал за ней и дал знак кучеру ехать, он ответил беззаботным тоном. — Как скажешь, дорогая, я всего лишь напомнил, — говорил так, будто делал одолжение. Гермиона сидела слева и исподлобья посмотрела на него прекрасными глазами, посылая мужу молнии. — Я серьезно. — Я тоже, просто напомнил о твоей роли быть женой под стать мне. Это ты подумала невесть что. Леди Реддл-Гонт, будьте скромнее, а иначе мне будет за вас стыдно. — Не бойтесь, лорд Реддл-Гонт, я помню о приличиях, в отличие от ваших поклонниц, — Гермиона тоже не осталась в стороне и кинула в него шпильку, связанную с недавней историей. — Гермиона, сокровище моего сердца, — в издевательской манере пролепетал Том, — ревность тебе не к лицу, от него морщины появляются, и, к тому же, подобного больше не повторится. — Конечно-конечно. Не повторится. — Клянусь могилой отца. — Ты ненавидел своего отца, зачем клянешься ею? — Потому что не жалко потерять, — смех Тома пронесся по карете, когда он увидел выражение лица своей леди. — Я бы тебя назвала кое-кем, но такими словами не бросаются в приличном обществе, — отвернулась Гермиона в сторону окошка, вперяя взгляд на пролетающие мимо поля. Минута прошла в молчании. Две. Три. — Может, сегодня у тебя еще не так много дел? Да и я пока свободен от уроков в школе. — Хватит. — Гермиона. — Нет. До кучера чуть слышно доходил их разговор, но все же основные моменты он слышал и нашел их спор забавным. Как дети малые.

***

Остара.

Весеннее равноденствие считалось началом нового года, ибо природа и все остальное оживали и начинали набирать силу после мрака и холодов, принесенных Йолем и зимой. Дабы очиститься от этой скверны, разжигались большие костры, пестрившие всеми оттенками красного, оранжевого и желтого. Искры долетали до небосвода, а жар очагов согревал собой всех рядом стоящих и все, что находилось поблизости. Конечно, со сменой истории, когда одна эпоха идет за другой, а религия вытесняет то, чем жили предки с самого начала времен, люди перестали проводить обряды по «очищению» после черни зимы, которая цеплялась за них, вытесняла все тепло и добро, своими тисками огораживая души от внешних факторов, что пыталась растопить этот лед, горящий черным пламенем. Дыхание смерти, которое коснулось всех благодаря зиме, прогоняли с помощью костров. Дым помогал оттеснить смрад, висевший над головой; костры, через которые принято было перепрыгивать, сжигали остатки дурного. Общество позабыло о том, что многие ритуалы могли уберечь от болезней и смертей, но не Реддл-Гонты. Спутницы Вальпургиевых рыцарей, хранительницы домашнего очага, которые несли в себе отражение красоты природы, переполненные уверенностью и любовью не только к семье, но и к окружающему миру, во главе с Гермионой Реддл-Гонт являлись венцом парада обрядов на днях весеннего равноденствия. Во время обрядов их одежды были украшены узорами и цветами, которые не то что говорили, а кричали о величии и значимости Остары. Как только солнце заходило за горизонт, зажигались множественные костры, и мужчины дожидались кульминации, когда их спутницы жизни по колесу времени являлись перед их очами в белых платьях, украшенных символами зеленых, нежно-желтых, светло-лиловых, сиреневых оттенков. Символы носили в себе природный характер, ибо праздник считался началом перерождения всего, что живет и растет на земле — изображения семян, ростков, снопов были вышиты на подолах белых платьев. Зоркий глаз Тома заметил на подоле Гермионы еще и поминальные знаки, тогда он понял, что его жена таким образом дает понять их мертвым предкам, что род, скрепленный двумя сильными семьями, все еще жив. Волосы каждой из девушек были украшены оригинальными венками из разных цветов — символикой Остары. Так Гермиона венчала свою голову крокусами, Нарцисса, пока еще Блэк, носила венок из цветов, в честь которых ей дали имя. Она — воплощение света на празднике, была настолько прекрасна, что Люциус не мог отвести от нее глаз. Катерина надела венок из гиацинтов, подаренных Антонином. Это был ее первый обряд в кругу объединенных семей, и восхищение в кубе с тревожностью и радостью так и выплескивались из ее сердца, как волны бушующего моря. Чуть рыжие волосы Андромеды украшались первоцветами; Лилиан Малфой собрала маргаритки — маленькие, но не уступающие в своей красоте цветы, и сплела их в венок, который теперь горел красками фуксии в ее платиновых волосах, переливающихся на солнце золотистыми оттенками; Вальбурга добыла мать-и-мачеху, которая так ярко охарактеризовала ее саму и роль в семье Блэк. Дамы не забыли возложить на алтарь цветы, имитация которых была вышита на тканях их платьев, дополнением служила лишь верба; еда была разложена на алтаре и своим ароматам привлекала все внимание. Можно было найти и мясо кролика, и зайца, пойманных Кантанкерусом и Малфоями, рыбу, яйца, овощи и зелень. Множество выпечки: хлеб с травами, придающими сил, печенья, которые испеклись под жаром печей родовых поместий Рыцарей, кексы, лепешки. Охота на зайцев потеряла свою актуальность еще в шестнадцатом веке, но Нотт, Лестрейнджи и Малфои не могли забыть обычаи своих предков, поэтому не чурались самостоятельно отправиться за дичью. Гермиона как-то им рассказала, что гонения за зайцами устраивалась в связи с тем, что, как верили люди, ведьмы могли оборачиваться в этих животных и в таком виде «творить свои темные дела». Однажды такую ведьму поймали, заявив, что она могла обращаться в животных, и имя ее было Изабель Гоуди Когда алтарь был готов, а костры освещали собой поле, начался ритуал; заклинание приходилось читать, занеся руку над яйцами: «Великая Богиня-Луна, Королева Ночи, Свет Ночи, Великий Бог-Солнце, Король Дня, Свет Дня, Прошу вас очистить, осветить и благословить эти яйца В честь великого весеннего празднества. Ветры со всех концов Света, Ветры Севера и Юга, Запада и Востока, Силы Земли и Огня, Воды и Воздуха, Прошу вас очистить, освятить и благословить эти яйца В честь великого весеннего празднества. Да будет так. И так стало». На рассвете, когда солнце начало зажигать светом верхушки деревьев, как свечки, все собравшиеся отправились к ближайшей реке, дабы прохладной, нетронутой водой очиститься и получить защиту самой матушки-природы. Настал новый день, в который шагали люди, полностью отпустившие свои обиды и злость, прошедшие очищение и получившие успокоение души. Реддл-Гонтов это не коснулось, но малую толику освобождения от незримых пут страха и тревоги они получили и теперь могли наслаждаться тем, что окружало их, полностью осознавая происходящее. И один человек, а точнее девушка, поселившая в своей душе злость и жажду мести, которые заполонили каждую клеточку ее молодой души, оскверняя то, что делало ее самой собой, не давала сердцу освободиться. Месть — опрометчивая вещь, чуть познакомившись с ней, подумав о ней хоть раз, будешь идти с той рука об руку до тех пор, пока не совершишь действие во имя нее или пока сам себя не поглотишь. Ее месть близка.

***

Прошло почти два месяца с тех пор, как было принято решение отпраздновать бракосочетание Беллатрисы и Родольфуса Лестрейнджа, следуя обычаям и приметам, которым насчитывается сотня лет. Причин, по которым переносили свадьбу, никто не раскрывал, поговаривали, что это по сиюминутным прихотям наследницы Блэков. Если ее младшая сестра повела себя должным образом, соответствуя требованиям семей, и вступила в союз с Люциусом Малфоем в срок, отмеренный судьбой, то Белла находила причину сбежать от ответственности либо по своему собственному усмотрению, либо по серьезному доводу, который являлся лишь ширмой для желания скрыть свое недовольство по поводу торжества. Родольфус, под влиянием Долохова, изъявил желание отпраздновать свадьбу, как это делали и делают славяне на Руси. Антонин поведал об этапах свадьбы, о мелочах, которым придерживался русский народ, дабы не разгневать богов. Реддлу эта идея показалась не то чтобы бредовой, скорее, он не находил в ней смысла, но, видя воодушевившегося Родольфуса, согласился помочь с некоторыми моментами. Однако помогать много он не стал, — позднее бразды взяли в свои руки Гермиона, Вальбурга и Друэлла. И вот на истоках мая, когда солнце придавало природе и людям энергию на духовном уровне, свадьбу устраивали согласно плану. Первая часть «Лады у воды» выражалась в игрищах возле водоемов. Одна из игрищ была похожа на ту, что Гермиона совершала когда-то на Литу в июне, все незамужние девушки сплетали венки, стоя у водоема и поя песни, соответствовавшие весне. Белла должна была бросить венок первой, но на ее лице не было ни одной эмоции, словно она не желала этого делать, даже присутствовать. Старшее поколение Рыцарей понимало причины такой апатии, но Родольфусу, человеку с практически каменным сердцем, было все равно. Он понимал, что лучшей партии не найти, и поэтому стерпел косые взгляды гостей. Когда венки были пущены по воде, юноши бежали за ними. Том стоял и наблюдал за этой, как он выразился в своих думах, «вакханалией», а рядом Гермиона восторгалась обычаем, таким несуразным на первый взгляд. Том украдкой поглядывал на нее, подмечая ее красоту, багряный румянец на щеках, обычно не проявляющийся на белой коже, улыбка была самой настоящей из всех, что он видел, а в глазах плясали искры азарта. Платье развевалось по ветру, как парус в зеленом океане, а волосы пушились от ветра, намереваясь сбить венок с макушки. Том поднял руку и слегка поправил его, чтобы тот не свалился. Гермиона в данный момент наблюдала за сценой, как Лестрейндж ведет свою будущую жену в «стан невесты», как сказал Антонин. Далее шли и другие игрища, завораживающие глаза и сознание, а песни не замолкали до самого рассвета, — они были наполнены силой и верой, которая потом проникала в души присутствующих. Далее шли так называемые «Сборы», которые надложено было провести в двух поместьях — Лестрейнджей и Блэков. В тот вечер принимали всех мужчин в первом поместье, где Рыцари напутствовали Родольфусу, не забывая и том, чтобы подколоть жениха. — Роди, я по… понимаю ты сильный муж-ж-жик, — уже подвыпивший Антонин пытался связать слова в одно предложение, — но Белла та еще ве-е-едьма, коготки ого-го-го, фана-а-атична до смерти! Но в то же время сильна духом. Не потеряй ее и не обижай, а то дядя Антонин и дядя Сигнус придут и устроят тебе… — последние слова Антонин не договорил, уснув под действием хорошего вина, привезенного по просьбе Рабастана на свадьбу брата прямиком из Франции. Розье на пару с Долоховым сидел и покачивался на стуле, сгорбившись так, как не подобает аристократу, и что-то проговаривал про себя, что-то о любви и ненависти. — Налейте мне еще, празднуем как-никак, — протянув руку, сказал Адам. — Вы оба. Вы в курсе, что пир так-то завтра, а не сегодня? На черта напились так?! — дядя Альфард на пару с Эйвери причитали и возникали по поводу состояния друзей. — Да ла-а-адно вам, это же все-таки моя свадьба, пусть гуляют! — Родольфус взмахнул обеими руками в стороны, как бы делая жест, что гулять они могут где угодно. Джонатан и Том переглянулись и, послав друг другу мысленные сигналы, одновременно подошли к Лестрейнджу, подняли его за руки и, волоча тело, потащили на омовение, не обращая внимание на его возгласы и отказы. — Возьми себя в руки, — хлёсткая пощечина прозвучала в коридоре, и грозный голос Тома, направленный на Лестрейнджа, рассекал воздух, как кинжал. — Только попробуй испортить свою же свадьбу, которую готовили не только вы с Антонином, но и Друэлла с Гермионой. Далее шло омовение, после чего Вальпургиевы рыцари направились к поместью Блэков. Родольфус все же пришел в себя — под угрозами уже не только Реддла, но и Эйвери. К этому времени девушки успели сплести венки для мужчин, провести омовение и расплетание кос. Как полагается будущему мужу по обычаям, Родольфус даровал Белле гребень, зеркальце, румяна и туфли, которые та должна была надеть сама. Само бракосочетание прошло на капище, организованном родителями Беллы. Арка, под которой стояли молодожены, составленная из цветов, пестривших буйством красок, возвышалась над всем. Столы были переполнены мясом кроликов, говядиной и курицей, только что поджаренным на костре и имеющим пряный, немного острый аромат от трав и специй; овощи и заморские фрукты, привезенные по приказу Альфарда, имевшего связи в других странах — апельсины, яблоки, виноград и многие другие сочные фрукты, сок которых стекал по подбородку, стоило немного откусить; были рыба, хлеб, сладкие изделия. Блэки не поскупились на свадьбы своих дочерей в этом году, им всегда стоило показать величие своего рода и то, что их кровь ничто не разбавит. Радости в тот день не было предела, все невзгоды словно отошли на самый дальний план, уплыли на корабле на другой конец света. Была лишь радость и танцы с песнями, о счастье и природе, о любви и преданности. Том позволил себе, наконец, выдохнуть и расслабиться, как сделали остальные, включая его жену. Мужчина наблюдал за Гермионой, которая в данный момент стояла возле стола и разговаривала с девушками, по возрасту походящих на ее учениц. Ее улыбка пленила к себе, как когда-то очень давно. Том не мог оторвать взгляд, одновременно где-то там, в глубине мыслей, слыша голоса о том, что скоро это закончится. Эти голоса в последнее время стихли, но лишь после того, как потрепали нервы. Закончится. Она уйдет. Ты будешь один. Но с нами. Да, ты будешь среди нас, таких же проклятых на одиночество. Хватит. Взгляд прояснился, и, не увидя Гермионы на месте, где она стояла до этого, внутри Тома поднялась паника, что он потерял ее. Но, переведя взгляд вправо, к кромке озера, он заметил, что его жена знакомила Джонатана Эйвери с одной из девушек, с которыми разговаривала возле стола. Вот оно что: Гермиона захотела побыть свахой. Но в этом он с ней согласен. Джонатану нужна пара, хоть он и казался Реддлу сильней, когда был один — скорее, Эйвери сломается от чрезмерного контроля эмоций. Если Том мог выплеснуть все на своих врагов или же отвлечься благодаря Гермионе, то Эйвери не мог. Беллатриса, теперь уже Лестрейндж, шла в сторону Тома, неся два бокала с вином, с улыбкой на лице, которая, кажется, впервые за два дня, появилась на женском личике. Подол ее белого платья тянулся шлейфом по траве и цветам, цепляясь за каждую травинку, венок держал на голове что-то наподобие фаты. Она была красива сегодня, это бесспорно. А если белый — это… — Милорд, я смотрю вы без вина, позвольте предложить вам бокал, — женская ладонь протянула кубок и, взяв его в руки, Том поблагодарил кивком, — в конце концов, есть обычай, что молодожены должны дарить что-то своим гостям. Я знаю, что у вас все есть, так что выбрала французское вино, которое, я уверена, вам точно понравится. — Благодарю. Леди Лестрейндж. На последних словах Том заметил, что улыбка Беллы дрогнула. Так и знал. Том сделал пару глотков, замечая, что вино и вправду хорошее, даже очень, и, выпив до дна, направился в сторону Гермионы, оставив Беллу стоять на том же месте. Ее черные глаза были направлены на его удаляющуюся спину, и если бы кто-то подошел к ней поближе, то увидел бы в этих черных омутах вороньего крыла искры радости, триумфа и ожидания. Надеюсь, я не ошиблась с пропорциями настойки. Тем временем Том взял под руку Гермиону и повел в танце, утянув ее почти прямо в толпу людей. Реддл-Гонты танцевали так, будто сейчас молодожены они — тесно прильнувшись друг к другу, слушая четкие ритмы дорогого сердца. Одна рука Тома бережно держала ладонь жены, а другая — на талии сжимала платье. В силу своего роста он почти положил свою голову на ее, ведя за собой в танце, в слаженном ритме, таком нежном и медленном. И вправду, хороший день.

***

Альбус уже не помнил, когда его сюда привели, сколько дней он смотрит в темноту, скрывающую стены подземелья до того момента, пока их не осветит огонь факела в руках его мучителя. Он приходил раз в два дня, сначала просто наблюдал за тем, как бывший священник сидит связанный по рукам и ногам в буквальном смысле. У Альбуса теперь даже мысли не возникает назвать Реддла по имени — только «Он», ибо ни один человек не способен на то, что может сделать этот юноша, или же дьявол, надевший на себя маску простого человека. Как и многие дни до этого, Он просто зашел в эту клетку, в которой Альбус ощущал себя каким-то животным, угодившим в лапы охотника, и первые семь минут синими глазами смотрел на старика. В темноте, которая разбавлялась только небольшим светом от факела, он выглядел страшно, могуче, животрепещуще. Он даже не моргал, не дышал, не издавал ни звука, как призрак… просто наблюдал. Затем шло два варианта событий: либо Он начинал рассказывать о том, почему он такой, что им движет и чего хочет от этой жизни, либо проникал в мысли Альбуса. И самым ужасающим было услышать, что этот монстр уже всего добился. Он победил, и от того последние проблески света в душе Альбуса угасали, как фонари улиц перед рассветом. Впервые, когда Дамблдор почувствовал, что он у себя в голове не один, страх сковал все его существо, потому что быть не хозяином, а жертвой в своем же разуме — до дрожи во всем теле неприятно. Он контролировал ход мыслей в голове, сам вызывал невероятно болезненные воспоминания из самых закрамов. Излюбленным приемом было, конечно, вытягивание воспоминаний о смерти Арианы, о вечерах, когда Альбус был особенно сломлен. И это повторялось из раза в раз, пока самого не стало тошнить или пока чувства не начинали притупляться; но Он будто понимал, что Дамблдора уже не удивить, и начинал подкидывать то, чего не было. Он показывал, как умирает его брат, самыми жестокими смертями. Альбус видел, как Гриндевальд обвиняет его во всем, оставляет его и снова, и снова, и снова; видел, как вся его семья собиралась за одним столом, но в следующую секунду кто-то убивал их всех, и все окрашивалось в такой яркий карминовый цвет крови, что в глазах рябило. Он причинял боль, которая сравнима с той, что пережил Иисус, и в такие моменты священник взывал к Богу, умолял прекратить это, но в этой тьме не стоило ожидать ни единого ответа, ибо Бог покинул это место. Он приходил и причинял физическую боль, оставлял шрамы от металла кинжала с какими-то письменами. Веревкой затягивал конечности и тянул, пока тело не было подвешено. Он издевался над религией, насмехался теми способами, что причиняли душе боль, а разум заставлял вопить о том, что это неправильно. — Знаете, я был когда-то на вашем месте. Это было единственное, что он сказал, в очередной раз придя ко мне. Он не человек, а нечто ужасное, лишенное морали и сострадания. Он вселял страх. Том в очередной раз вышел из подземелий, оставляя позади того, на ком отыгрывался за все, что с ним сделали, как и сам он, так и те, что посягали на жизнь в прошлые разы. Переполненный радостью за то, что месть свершилась, чувствуя эйфорию во всем теле, Том не замечал странные иллюзии, казавшиеся реальными настолько, что мужчина не понимал разницы. Том Реддл продолжал жить своей жизнью — преподавал в школе, собирался с Рыцарями, проводил время с Гермионой — все казалось идеальным, приторным, что даже не верилось, что это не игры разума, поэтому он просто жил. Как и в данный момент он шел в сторону столовой, где вот-вот должны были подать ужин, на который также были приглашены Антонин и Катерина. Когда Том вошел в помещение, он увидел, что Гермиона на пару со служанкой расставляла приборы на четверых персон и приводила в порядок цветы, стоящие в вазе. Кошмар вернулся. Хризантемы стояли посреди стола. Белые хризантемы. — Том? Что с тобой? Ты будто побледнел, да и в пот бросило, — забеспокоилась Гермиона и подошла поближе — увидела вместо горящего огня синих глаз потухший костер и белесый дым. Марево? Ответить Тому не дал дворецкий, передавший, что пришли их друзья. Гермионе пришлось быстро взять себя в руки, проследила за движениями Тома, которые, казалось, снова стали такими, как прежде, но глаза… Ужин прошел хорошо, можно было бы даже сказать отлично, ведь теперь, не имея друг от друга секретов и не ощущая за спиной опасности от «охоты» за ними, все могли вздохнуть полной грудью и порадовать себя, находясь в объятиях тех, кто им дорог. Когда за окном уже взошла холодная луна и та освещала своим белым светом все окрестности, а в поместье были расставлены свечи, было принято решение заканчивать ужин, поэтому будущая чета Долоховых покидала поместье. Том даже не заметил, как прошло время, он витал где-то там, глубоко в океанах своих мыслей. Когда гости ушли, леди Реддл поспешила на кухню, хотела забрать любимый пирог сама. Том сидел в столовой и ждал свою жену, пока тишина поместья давила на него, как огромный камень. Встав из-за стола и повернувшись в сторону дверей, он увидел Альбуса таким, каким он его оставил в подземелье. Это невозможно. Он не мог выйти. Это не он. Или он. Должно быть, кто-то из слуг его выпустил, забыл закрыть темницу, да что угодно. Это было самое невозможное, что могло произойти. Почему он просто стоит и смотрит на Тома? Лицо не выражало ничего, пока ехидная улыбка не проявилась на старческом лице, не придав дополнительные морщины. Все внутри Реддла кипело от ярости, прожигало вены, мышцы — все застилало его глаза пеленой, туманом, стеной. Дыхание сбилось окончательно, а сердце стояло в горле, не давая воздуху проникнуть в легкие. — Ты падешь, Том, не устоишь на вершине. Слова Альбуса уже не были слышны для Тома, они пролетели, как легкий ветерок, мимо ушей, когда, не выдержав и окончательно сойдя с твердой основы, он взял еще не убранный со стола нож резким движением руки, сбивая огромную вазу с хризантемами, что с громким ударом разбилась вдребезги и облила водой стол и пол, а цветы рассыпались повсюду бутонами и отдельными лепестками. Все завертелось перед глазами Тома, рассыпалось, но он видел только свою цель, к которой теперь стремглав шел, чтобы убить. Обиды за первую смерть, за гонения в других, за издевательство в этой скопились и опоясали собой все существо Тома, который замахнулся и ударил ножом в грудь старика. Все в одной секунде стало решаемым и окончательным, без способа все вернуть. Сквозь пелену на пальцах Том почувствовал кровь, горячую, как расплавленный металл, она будто прожигала кожу, но что-то было не так. Почему? Взгляд постепенно прояснялся, Том почувствовал, как его плечи в слабых тисках сжимали чьи-то руки, вцепились как шипы розы, а потом еле как держались за предплечья. Тому чудилось, что он стоит на островке, а вокруг бездна черни и смерти, вот так он себя сейчас ощущал и не мог сбросить это чувство. В руках он держал кинжал со следами крови, которая красными, темными, бурыми каплями спадала на паркет и окропляла цветы, лежавшие на полу. Синие глаза опустились ниже, и Том увидел, чья рука только что от бессилия отцепилась от него. Осознание обухом дало по голове. Шаг в бездну. Было больно от всего, что было вокруг — воздуха, который кончился, от тяжести своего собственного веса. Тонкие руки с браслетом из темного камня — на этот раз мориона — на левой руке и фамильное кольцо, что носила его жена на безымянном пальце. Эти руки были ее. На месте Дамблдора была она. Гермиона. Ее руки. Ее кровь. На его руках. — Том… Она стояла перед ним, нет, падала выдыхая последний воздух из легких. Последний вздох в этой жизни. Сердце с раной от кинжала перестало биться. Крик мужчины прозвучал в таком старом и одиноком поместье, который впитывал себя все жизни прежних хозяев. В проклятом доме, обреченном видеть смерти всех хозяев, на полу которого теперь лежали хризантемы, окрапленные кровью виновных.