4.
12 ноября 2021 г., 10:02
В другое время, в другом месте.
Её звали Серебряная Луна. По крайней мере, так переводилось на знакомые Гесиоду европейские языки то имя, которое дали ей родители. Китайская диаспора вообще любила длинные и красивые имена со смыслом. Здесь, в резервации за колючей проволокой, они звучали почти как насмешка.
Ей было пятнадцать лет. При старом порядке она считалась бы взрослой, и скоро старшая в её роду, альфа табуна, разрешила бы ей уйти в степь с жеребцом, которого она выберет. Теперь всё изменилось. На отгороженном клочке земли некуда было идти.
Никто не знал, что будет дальше.
— Хочешь пойти со мной? — спросил Гесиод.
Она не ответила, продолжая молча смотреть на него снизу вверх. Невысокая, как большинство местных кентавров, с азиатскими чертами лица, тёмными глазами и длинными чёрными волосами, которые заплетала в косу, она была очень красивой. Тонкие чёрные ноги с маленькими копытцами нервно переступали по вытоптанной земле. На короткую спину и круп с густым, тоже заплетённым частично в косы хвостом, Гесиод старался не смотреть.
На бедро Серебряной Луне поставили азотом тавро, означающее принадлежность к табуну — два с трудом читаемых иероглифа. На спину — ID, потому что носить ошейник со своим номером она, как и большинство местных кентавров, отказалась.
Гесиод и Фарбо к ошейникам отнеслись спокойно, за что получили поначалу даже бонус к своему индексу благонадёжности. Таврения они, как чужаки, лишённые табуна, благополучно избежали. Правда, тогда им это было ещё неизвестно.
Теперь Гесиод знал и старался не смотреть.
Он повторил вопрос, подозревая, что его не поняли. Луна медленно наклонила голову.
Да.
Он улыбнулся.
— А пойдёшь?
Так же медленно она покачала головой.
Нет.
Гесиод ожидал чего-то подобного, но всё равно почувствовал горечь разочарования. Если кто-то и мог уйти, то Луна. Но она выбрала остаться в заточении.
Были вещи, которые держали кентавров надёжнее ограды под током, колючей проволоки и вышек с автоматчиками. Даже надёжнее, чем страх, хотя и он сыграл свою роль. Многих удерживала на месте семья — родители, дети, братья и сёстры. Табун, в котором прошла вся жизнь. Оставить свой табун и уйти сложно. Даже Гесиоду, одиночке, это было нелегко.
Те, для кого свобода была дороже родных, уже давно бросились под автоматные очереди. Бунтари, которые предпочли умереть свободными, а не жить в клетке, закончились, как заканчиваются всегда. Тех, кто поддавался «исправлению», перевоспитали штрафные бараки. Те, кто не поддавался, в этих бараках умерли.
Наверное, Фарбо был безнадёжен.
Со смертью друга у Гесиода не осталось ничего, что могло бы удержать его по эту сторону колючей проволоки. Даже банального страха за свою жизнь — он перегорел, истлел и рассыпался прахом. Возможная смерть больше не пугала — она была теперь лишь вопросом времени, и сам шанс принять её на своих условиях казался приятным бонусом ко всему остальному.
Но Гесиод не был отчаявшимся смертником, ищущим избавления. Не был и наивным максималистом, желающим свободы любой ценой. Он принял взвешенное решение, и поэтому мог сбежать.
Ему казалось, что Луна, пожалуй, тоже сможет. Однако она выбрала остаться со своим табуном.
Не ему было судить её за это решение.
— Я собираюсь уйти завтра после заката, — сказал он. — Далеко в степи есть участок ограды, который плохо видно с вышек. Там можно замкнуть сеть и перерезать проволоку. У меня есть тестер, провода, чтобы закоротить ограду, и компас, чтобы найти дорогу. Ты пойдёшь со мной?
Она покачала головой, украдкой коснулась его руки на прощание и ушла, вернее, умчалась широкой рысью куда-то вдаль. Гесиод проводил её взглядом и вздохнул.
Через два часа явившаяся охрана водворила его обратно в штрафной изолятор.
