Поворот на весну

В другое время, в другом месте. У лагеря было официальное название, под которым он проходил во всех документах. На известные Гесиоду языки оно переводилось примерно как «Пристанище Последнего Ветра». Или «Место, Где Заканчивается Ветер». Он так и не определился, какой вариант точнее. Местные кентавры ассоциировали ветер с понятием свободы. Свобода — это ветер, бьющий в лицо, когда ты мчишься по степи. Свобода и ветер были для них практически синонимами. Из-за этого название лагеря казалось особенно символичным. Место, где заканчивается свобода. Глухие стены штрафного изолятора, в которых не было ветра, были таким же элементом психологического давления, как и давившая на голову крыша, за которой не было видно неба. Умереть в этих стенах было для узников самым страшным наказанием, какое только можно представить. Душа, покинувшая тело в глухой коробке стен, не найдёт дороги на Небесные Луга и будет скитаться в этих стенах вечно. Крыша над головой не позволит ей улететь за облака. Гесиод придерживался мнения, что сознание прекращает существовать со смертью тела. Но его тюремщикам не обязательно было знать об этих убеждениях. Спустя сутки шагания по бетонному полу с непрерывным скандированием лозунгов он лёг, вытянув пульсирующие болью ноги, и больше не вставал. Его пытались поднять — сначала сородичи, обеспокоенные его судьбой, затем — надзиратель, и, наконец, охрана изолятора. У охраны были свои способы общения с нарушающими режим кентаврами. В ход пошли тяжёлые берцы, резиновые дубинки, приклады автоматов и, как последняя мера — шокер. Гесиод держался стойко, отвечая на вопросы и приказы исключительно нечленораздельными стонами. Начальник караула вызывал медицинскую бригаду. Старшего медика бригады Гесиод знал. Всего несколько дней назад, хотя казалось, что с тех пор прошла вечность, этот человек стоял над задыхающимся на полу Фарбо. Стоял молча, прислушиваясь к булькающим хрипам кентавра, который уже не мог говорить. Потом поднял руку и что-то сказал охране. Гесиод смутно понял, что сейчас его друга куда-то заберут. Навсегда. Сделал шаг вперёд, загородив Фарбо собой, и потребовал, чтобы ему позволили остаться с ним до конца. Врач, кажется, не понял. Гесиод повторил, ему вторил кто-то из кентавров, помогая подобрать плохо знакомые слова. Медик кивнул и ушёл, так и не сделав ничего, что могло бы облегчить состояние Фарбо — или хотя бы прекратить мучения. Ночью друга не стало. Тогда Гесиоду и рассказали о вере в освобождение души и открытое небо. И о том, что кентаврам позволяют умереть за пределами этих стен. Он в ответ объяснил, что в Европе в такое не верят. Но запомнил. Он вызывался добровольцем, чтобы перенести тело Фарбо в открытый кузов старого грузовика цвета хаки и ржавчины. В кузове пахло кровью, смертью и соляркой. Гесиод запомнил этот запах, как запомнил кое-что ещё. Теперь, когда начальник медицинской бригады смотрел на него, он не отводил взгляда. Врач, должно быть, тоже узнал чужака, который не позволил забрать своего умирающего друга. Гесиода сложно было с кем-то перепутать. Медик осмотрел копыта — пальцевые артерии стучали, как обычно, не оставляя сомнений, что пациент не симулирует. Что-то сказал охране и ушёл. Время шло. Гесиод по-прежнему отказывался подниматься. Ему прилетело прикладами ещё пару раз, но без злобы. Для всех вокруг его участь была уже решена. Мучительно хотелось пить. Он попросил воды всего два раза. В первый раз кто-то подошёл и сунул ему позеленевшую пластиковую бутылку с мутной водой, во второй раз просьба осталась без ответа. Ночью за ним пришли. Надзиратель в последний раз предложил подняться и, получив отрицательный ответ, кивнул медицинской бригаде. Врач поставил визу на бумагах. Двое добровольцев, вызванных из устроившихся отдыхать в углу кентавров, подхватили Гесиода под мышками и за хвост и волоком, словно труп, потащили прочь из общего зала. Грузовик, пахнущий кровью и соляркой, был на своём месте, призывно дребезжа двигателем возле деревянного пандуса. По этому пандусу Гесиода затащили в кузов и оставили там одного — желающих проводить его в последний путь среди местных не нашлось. Он закрыл глаза, прислушиваясь к жалобному грохоту умирающего движка. Кто-то тронул его за плечо. Гесиод приподнял веки и увидел на фоне неба силуэт человека в форме медицинской службы. Мгновением позже он узнал старшего врача бригады. — Дальше только ветер, — сказал человек, на прощание коснувшись руки Гесиода. Затем он исчез, шаги тяжёлых ботинок прогрохотали по ржавому металлическому каркасу кузова и стихли. Лязгнул, закрываясь, борт. Двигатель натужно взревел, трогая машину с места, и грузовик, подпрыгивая на ухабах, медленно покатился по разбитой грунтовке. Ветер действительно был. Он налетел откуда-то из степи, выморозил кузов грузовика, заставляя Гесиода дрожать от холода. Температура быстро падала. Не перелинявшая к осени короткая шерсть поднялась дыбом, свежие ушибы болезненно ныли на холоде. И все же это была свобода. В низко подвешенном над степью небе сияли ледяными точками звёзды. Ветер, пробирающий до костей, был ветром свободного мира. Другого мира, от которого Гесиод мучительно отвыкал всё это время, но так и не смог отвыкнуть. Машина остановилась. Загудел привод, жалобно скрипнул подъёмный механизм. Кузов медленно пополз вверх, заставляя безвольную тушу кентавра сползти к откинутому борту. Гесиод, по-прежнему не двигаясь, позволил своему телу перевалиться через край и рухнуть с высоты шасси грузовика на земляную осыпь. От боли в ушибленных рёбрах потемнело в глазах, воздух из нижней пары лёгких словно вышибло. Рвущийся наружу крик превратился в глухой стон. Грунт посыпался, увлекая его в глубокую яму. Слишком глубокую и слишком просторную для одного тела. Братская могила. Где-то наверху снова заскрипел кузов, возвращаясь в исходное положение. Мелькнул и пропал свет фар. Надсадный рёв измученной машины постепенно удалялся, пока не затих окончательно. Гесиод хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. Затем согнул по очереди все четыре ноги, убеждаясь, что может двигаться, и осторожно ощупал рёбра. Вроде бы всё было цело, хотя болело так, словно грузовик проехался по нему. Он прождал для верности ещё около часа, прежде чем поднялся и почти ползком выбрался из ямы. Хорошо видимые в темноте прожектора лагеря освещали вспаханную полосу перед электрической оградой в нескольких километрах к югу от кладбища. Неподалёку темнело несколько ям, а дальше — свежие холмы недавно поднятой земли. Под одним из таких курганов нашёл последний приют Фарбо. Гесиод с сожалением понял, что не помнит, под каким именно. Глаза предательски защипало. Он сделал глубокий вдох, тут же отозвавшийся болью в ушибленных рёбрах, и стиснул зубы, быстро стерев ладонью непрошенные слёзы. Затем повернулся к северо-западу и поскакал прочь так, как не скакал никогда в жизни. Передние копыта пылали болью, но ему было всё равно. Дальше был только ветер.