I can't breathe without you

— Да поспи ты наконец-то! — рявкнул Федор, смотря, как Дазая снова садится за компьютер. — Неа… Я пишу статью. — ответил Дазай. — Третие сутки, как белка в колесе, будто мания… — Федор свёл брови после своей фразы, прокручивая эпизоды жизни Осаму. — Ты ведь… Соврал мне о диагнозе, да? — спросил Федор. — Что? О чем ты? — не понимал Дазай. — Я сейчас выключу свет, если будешь так пререкаться! — Я не понимаю, что ты хочешь! — крикнул Дазай, вскакивая со стула. — Правду! — крикнул Федор. — Я говорил, лимит правды на этот месяц исчерпан. — Я скажу, что мне диагностировал Мори на самом деле, а ты мне диагноз. Дазай раскрыл глаза, ведь сделка абсолютно не выгодная потому, что Фёдор и так догадался о диагнозе, но все равно желает услышать его из уст Осаму. — Биполярное расстройство. Было поставлено ещё девять лет назад, так что нет, я не соврал тебе, просто не договорил того, чего не следовало. — Мори знает? — Нет, тогда мне этот диагноз ставил частный психиатр. — Именно поэтому, твои антидепрессанты не действуют, а лишь усугубляют состояние… Почему же ты не скажешь Мори? — Хм… Ещё больше таблеток пить я не вынесу. Да и я сам по образованию психолог, я могу прописать себе лечение. — ответил Дазай. — Твоя очередь, что же поставил тебе Федор? — Конфабуляции*. — ответил Федор. Конфабуля́ции — ложные воспоминания, в которых факты, бывшие в действительности либо видоизменённые, переносятся в иное время и могут сочетаться с абсолютно вымышленными событиями. — Я понял. Он сказал тебе приходить к нему? — Да, но я отказался. — Федор! Какого черта! — крикнул Дазай. — Это серьезная проблема, которая может исказить твои воспоминания даже завтра, и ты не вспомнишь об этом событии! Может, ты не вспомнишь, как тебя зовут! Ты осознаешь всю весомость? — Да. Но ещё ведь этого не случалось, я не хочу ходить в больницу еженедельно. Меня накрывает паника. — Паника накрывает из-за триггера, который твое сознание вспомнить не в состоянии из-за конфабуляций, но подсознание помнит реакции, ты все ещё считаешь, что оно никак не отразилось? — Это единый случай! — Не единый! Тебя накрывает также и от запаха определенного российского чая, который как-то принес Николай, тремор, расширенные зрачки и учащённое дыхание, все признаки паники, но ты даже не можешь осознать причину этой паники! — Оно никак не мешает мне! Все! Разговор окончен! Дазай досадно отвёл раздраженное лицо в бок и сразу же пошел к двери. — На улице минус пятнадцать, куда ты собрался?! — спросил Федор, подбегая к Осаму. — Разговор окончен? Окончен. Я иду проветриться, сегодня я вернусь, мне на работу завтра. — сказал Дазай и захлопнул дверь перед лицом Фёдора, который безысходно выдохнул и упал на колени, пред порогом, сжимая челюсти от чувства досады. В какой момент они снова перестали понимать друг друга? Остаться при своих мнениях они не могут, ведь от этого зависит здоровье каждого, Федор не может повлиять на ситуацию, но только сейчас он стал задумываться о серьезности своего состояния, ведь он даже не может понять, что за воспоминания для него искажены, всё для него кажется правдоподобным, ни единого провала в памяти, так в чем же дело? Почему он снова ощущает эту неясность, и впадает в панику в страхе, что он не знает кто он, а лишь следует своей цели. Он никогда не искал себя, ведь смысла в этом для него нет, кто же внедрил ему в голову, что знание самого себя настолько ненужная вещь? Родители? Но ведь время с ними было лучшим в его жизни и они умерли, так почему он не может вспомнить, где находятся их могилы и есть ли они вообще. «Я заметил фальш его слов ещё четыре дня назад во время разговора о родителях, нужно звонить Коле.» — подумал Дазай, стоя в одном пальто, черной футболке без бинтов на своем теле. — Алло, Коля, нам нужно поговорить. — сказал Дазай, как только услышал «Алло» сквозь пронизывающий смех. — Что-то случилось? — спросил Николай, немного меняясь в интонации. — Это связно с Федей, езжай туда, где ты его обычно забираешь. — сказал Дазай и скинул трубку. Он подошёл к этому месту и ожидал Николая в течение сорока минут, пачка сигарет закончилась, он немного дрожал от холода, ведь тонкий тренч не лучшая одежда в такую температуру. — Садись! — крикнул Николай, открывая окно черной машины. — Ну ты долгий, конечно, я думал откинусь прям там. — стуча зубами, сказал Дазай, поднося руки к печке. — Так, рассказывай, что произошло? — Расскажу по дороге, нам нужно успеть до закрытия в тот чайный магазин. А также заскочим к Куникиде и аптеку. Николай тронулся вперёд, в сторону магазина. — Так, в общем, ты должен мне помочь, я не могу рассказать всех аспектов, так как за это мне могут снести голову, но завтра утром тебе нужно будет вытащить куда-нибудь Федю. В школу ту же, там, детям показать приличного человека, что-то в этом духе, тебе он не откажет. — Что-то очень серьезное? — спросил Николай, не отвлекаясь от дороги. — Очень, и я хочу помочь ему. — В этом я не сомневаюсь. *** — Стопарни, я бинты намотаю. — сказал Дазай. — Засчет чего у тебя шрамы даже на шее? — спросил Николай, останавливая машину. — Тебя не касается. — ответил Дазай, открывая упоковку эластичного бинта. — Грубо было. — сказал Николай. — Прости, просто правда, не до этого. — ответил Дазай, смотря на то, как ровно он надел бинт. — Едем на мой старый адрес. *** — Э-эй! Открывай, Ку-ни-ки-да! — громко кричал Дазай. — А позвонить нельзя? — спросил Николай. — После восьми вечера его телефон на беззвучном, да и спит он уже. — Откуда ты… Дверь открылась, перед Дазаем и Гоголем, стоял потрёпанный Куникида, очки были перевёрнуты, а пижама немного съехала. Дазай старался не смеяться, но у него не вышло. Куникида захлопнул дверь. — Стой! Стой! Стой! Мне нужна твоя помощь! — крикнул Дазай. Дверь снова открылась и Куникида спросил: — Что тебе надо в 11 вечера? — Твоя библиотека. — ответил Дазай. — Агрх. Заходите. — сказал Куникида. —Спасибо. — ответил Дазай, снимая ботинки. Горячий кофе и чай стояли на небольшом столике, пока Дазай делал полный хаус в идеальном порядке книг на полках. — Что ты творишь?! — крикнул Куникида. — Ищу «Горе от ума», «Недоросль» и «Медный всадник». — ответил Дазай, бесцеремонно скидывая книги на пол. — На кой черт они тебе? — спросил Куникида. — Надо, я приберу потом. — Только хуже сделаешь. Они вообще в другой части, Недоросль в первом ряду, Горе от ума и Медный всадник в шестом. И хватит убивать мой порядок. Что случилось-то, что тебе так резко понадобились эти книги? — Он не скажет, это связано с Фёдором. — ответил Николай, делая глоток хорошего чая. — Он зачем-то купил дешёвые и отвратительные на вкус сигареты, которые сам никогда бы не закурил, дорогой чай с сильным ароматом и сказал, что ещё ему нужны конкретно синие васильки, где он собирается их брать, непонятно. — сказал Николай. — Потом Федор может сам вам объяснит, хотя большой не факт. — сказал Дазай, доставая последнюю нужную книгу. — Спасибо, Куникида, я тебе потом обязательно что-нибудь сделаю! — Лучшее, что ты можешь сделать, это не появляться в моей жизни. — Отлично с этим справлюсь. Спасибо ещё раз. — сказал Дазай. Николай стал надевать пальто и шарф, Дазай же свой тонкий тренч. — Стойте, Осаму, надень. — Куникида протянул коричневый свитер Дазаю. — Ох… Не нужно, я же на машине. — Ты все равно ещё на улице часа два торчать будешь, так что возьми. — сказал Куникида. — Подловил, хорошо, спасибо, извини за нарушенный график! «И как мне это разбирать, я же недавно убирался…» — подумал Куникида, провожая парней. Куникида словно в воду глядел, Дазай ещё пару часов крутился под подъездом и наконец-то зашёл в квартиру. Свет был включен, на столе лежала записка о том, что сегодня он спит в гостиной, дверь в спальню была закрыта. Такое происходит только тогда, когда у Фёдора снова происходят внутренние конфликты, именно такой реакции ожидал Дазай. — План начинается. — прошептал он, сминая кусок бумаги в руке. *** Перед сном Дазай отпросился от работы. «Коля попросил меня провести два урока литературы, меня не будет до двух.» — записка лежала на столе кухни. — Молодец, Коля. Теперь моя часть. — сказал Дазай, идя в комнату. На кухне стоял жёсткий запах тех самых сигарет, который будет выветриваться последующие шесть часов, Дазай чуть не задохнулся, распространяя этот запах, они и вправду отвратительны. Синие васильки в черной вазе стояли на столе, именно в той вазе, на которой Федор часто заострял внимание, вдумчиво вглядываясь, будто что-то вспоминая. Старый чай, который раньше в России был очень дёшев, но для Японии, это изыск, который русским не понять также распространял аромат на всю квартиру. Старая и пыльная скрипка, на которой Дазай давно не играл по просьбе Федора лежала на стуле рядом со столом, книги лежали со стороны, где должен был сидеть Федор. Единственные книги, от которых по неясным Фёдору причинам его дыхание учащалось, Дазай же это подмечал и запоминал. Старый врачебный халат Дазая, ещё со времён, когда он работал в психдиспансере. Черная рубашка и абсолютно другая укладка. Именно в таком виде представлен отец Фёдора на единственной сохранившемся фотоснимке. Федор, уставший, зашёл в квартиру, где с самого порога ему в нос ударил странный и необъяснимо знакомый аромат. — Дазай, чем так странно пахнет? — спрашивал Федор, снимая ботинки. Он направился на кухню, откуда аромат и доносился. — Ты… — Федор увидел лишь силуэт Осаму, с опущенной головой. Крепкий аромат дешёвых сигарет ударил в голову, вызвав резкое звенение, Федор часто моргал, натыкаясь взглядом то на книги, то на скрипку, то на васильки. — Федечка, сыграй же мне. — Дазай поднял голову, направляя строгий и безразличный взгляд на Фёдора. — Д-дазай… Что ты… — Федор не мог прийти в себя и руки будто сами потянулись к инструменту, на котором, как помнил Федор, он никогда не играл. Из рук полилось произведение «Скрипка Паганини», маленькая и незначительная ошибка и Осаму срывается на крик. — Ты не способен даже на простое произведение! Ничтожен! Кто же ты, если даже на это не способен! Мать придет, да выпорет тебя! — кричал Дазай, наблюдая за тем, как скрипка выпадает из рук Достоевского. Его глаза направляются на книги, лежавшие на столе. Звон стал разрывать нервные окончания, будто их медленно вырывают, оставляя кровавые следы (биология не мой конек), он схватился за голову, падая коленями о холодный кафельный пол. Воспоминания восстанавливались в нарастающем темпе, не давая Федору даже спокойно вздохнуть. Перед глазами мелькали настоящие воспоминания из детства, как он бежит сломя голову по белому хрустящему снегу в метель к своей няне, громко крича от страха. Снова указка, которая оставляла красные следы на ногах Фёдора за его ошибки. Крики отца и матери о его пустых желаниях, пустых взглядах, о его вечной и навсегда его преследовавшей пустоте. Единственное, что осталось неизменным это его брат, который старался защитить Федора, за что получал в два раза больше, чувство накатываемой вины снова посетило его разум. Он разорвался в громком крике, отсукивая кулаками по полу «Кто я?» на азбуке Морзе, ведь говорить был он не в состоянии. Воспоминания болезненны, но их никогда нельзя забыть, их можно отпустить, но не забыть. Исказив свое сознание, ты не сбежишь, а лишь отодвинешь то, чего никогда не избежать. Правда нужна в таких свершениях, она необходима в отношении и победами над самим собой, но о какой правде речь идёт, если Федор полностью исказил свои воспоминания до 20-ти лет, как раз-таки, до момента когда он переехал в Японию с братом больным шизофренией. Двадцать лет своей жизни увидеть пред глазами лишь за пару минут невиданное испытание, но он справится, Дазай знал об этом. Федор очнулся лишь от того, что кто-то мягко прикоснулся к его волосам и обнимал, теплые и знакомые руки, хоть что-то, что он знал. Дазай сорвал с себя врачебный халат и вернул волосы на место, чтобы приступа не случилось вновь. Подняв на руки шокированного Федора, Дазай отнес его в абсолютно чистую спальню, где нет ни запаха, ничего триггерного для него. Федор уснул. Дазай проветрил всю квартиру, убирая запах происшествия, выкинул цветы в урну, убрав их в черный пакет. Книги положил в свою сумку, дабы отдать их Куникиде, скрипку положил в чехол и положил ее туда же, где она была до этого, чай, сигареты и одежду также положил в пакет с цветами и выкинул в урну. Спустя четырнадцать часов, Федор проснулся. Дазай сразу же принес ему намешанный успокоительный чай. — Вот я думаю… Благодарить тебя или проклинать. — сказал Федор, вдыхая аромат чая. — Как считаешь нужным. Думаю, к разговору ты пока не готов, но хорошо то, что ты вспомнил. — сказал Дазай, собираясь уходить прочь. — Постой! Как ты узнал обо всем этом?! — недоумевал Федор. — Когда ты сильно нервничаешь, твои зрачки скачут со скоростью света, определить такое было не трудно. Ты хочешь чего-нибудь? — Не оставляй меня, сейчас ведь ночь, ложись спать, со мной. — сказал Федор, смотря в окно. — Сейчас уже четыре утра, ложиться мне бессмысленно, но я полежу с тобой. — сказал Дазай, перебираясь на другую сторону кровати. — Знаешь, Дазай, я так надеялся забыть об этом, что придумал то, чего не было и поверил, что все так и было. Никаких литературных вечеров не было, это были крики и вопли, что я никто, если я не могу чего-то. В один миг я вспомнил, это было отвратительно, но теперь я знаю, почему так не люблю больницы, ведь мой отец был врачом и от него всегда несло медикаментами и сигаретами. — сказал Федор и немного улыбнулся, сейчас он больше всего нуждался в том, кто просто поймет и примет его. — Забыть - это не выход и ты принял это. Не нужно бежать от прошлого, ведь оно в прошлом.