Причина

Завёрнутый в ворох одеял, Тэхен усиленно пытается снова заснуть. Ему жарко, капли пота на бёдрах никак не впитаются в бархатистую ткань пледа, стопы мерзнут, но за носками идти не хочется. Соски настолько чувствительны, что любое трение вызывает дискомфорт. Поясницу ломит дико, что ни на спине, ни на боку, ни на животе лежать неудобно. Волосы липнут ко лбу, покрытому испариной, дышать трудно, но голову высовывать не хочется. А ещё ужасно хочется пить. День сейчас или ночь, определить сложно, потому что шторы с эффектом блэкаута отлично выполняют свою работу. И все это можно назвать приятной негой возбуждения, но нет. Больное горло точно не от сладкой истомы. Тэхен варится в котле ещё где-то час, пока не слышит звонок в дверь. Хосок? Он ещё не приехал. Наверное. Сколько он так провалялся, неизвестно. Доставка? Реклама? Если бы. Не открывая глаз, он еле встаёт на ноги и плетётся жалкие семь метров, из-за плохого состояния напоминающие целый марафон. От включённого света в виски отдаёт пульсирующая боль, а наглый звонящий только добавляет оглушительных звуков. Он на ощупь находит ручку и медленно открывает дверь. — Добр… И тут же захлопывает. Ну конечно, он забыл позвонить Хосоку и тот отправил свою гончую. — Я узнаю код или выломаю дверь, если вы не откроете, Тэхен-щи, — слышится где-то там за дверью и голос этот не особо дружелюбный. Тэхен зарывается рукой во влажные от пота волосы и трёт виски от дикой головной боли. Вот дилемма, однако, и хочется почувствовать облегчение знакомого присутствия и колется от того, что личные границы потихоньку стираются. Дверь всё-таки открывает. — Ну, — Чонгук входит в квартиру, осматривая хозяина с ног до головы, и привычно хмурится, увидев его состояние, — если вам интересно, я не удивлён, — он разувается, даже не спрашивая приглашения, оставляя пакет на стойке в коридоре и осматривается. Скромная на вид студия. Настолько тесная, и не скажешь, что здесь живет знаменитость. Стены и паркет приятных нюдовых оттенков, а мебель темно-коричневая. Везде минимум вещей, идеальный порядок, приятный запах и полумрак. Фотографу нравится. Все, кроме давящей духоты. Тэхен стоит весь такой растрёпанный, в широких штанах без единой складочки и наполовину мокрой худи на несколько размеров больше без единого пятна. Он косо смотрит на Чонгука глазами-щелочками из-за яркого света и молчит, даже не двигается, но по его прерывистому дыханию можно определить, что стоять ему тяжело. Фотограф моргает пару раз, ибо ему чудится пар, исходящий от тела. — Я принёс лекарства, идите-ка в кровать и измерьте температуру, — говорит он, снимая свою куртку и вешая в гардеробной, что рядом с коридором. Тэхен не сопротивляется (нету сил), также молча разворачивается и идет к разложенному дивану, так как кровати нету за ненадобностью. Он тут редко бывает, домом эту студию называет для галочки. Плюхается, исчерпав лимит энергии, на диван, и снова кутается в одеяла. Не спит, не бодрствует. Чонгук этим временем располагается на кухне, открывая шторы и окно, чтобы пустить свежий воздух и свет в помещение. Открывает полки, изучив нахождение всего и вся, достаёт аптечку, в которой кроме снотворного, спазмальгетиков и витаминов ничего нету, и заполняет ее лекарствами. Он поворачивается, чтобы ещё раз оценить состояние коллеги (приятеля/друга?), но видит лишь большой кокон из одеял и почему-то улыбается. Домашний Тэхен кажется ему достаточно милым. Думается Чонгуку, если и доберётся до его истинной сущности, то увидит капризного, но до одури веселого и такого мягкого мужчину. Он будет улыбаться ярко и дуться, как ребёнок. Но до этого ещё дожить надо. Поставив кастрюлю с водой и форелью на не включенную плиту, он подходит к дивану и слегка касается кокона рукой, чтобы разбудить. — Таблетки, — не получив хоть какой-то реакции, он стягивает одеяла и наблюдает, как тело под ним покрывается мурашками. Тэхен морщится от того, что его покой потревожили, пытается вернуть тепло, но чувствует сопротивление. От температуры его мозги плавятся, он совершенно забыл, что в квартире находится кто-то ещё, поэтому дергается, когда его плеча касается холодная рука. — Пусти, — шепелявит он, еле двигая иссохшими губами, и рукой размахивает в воздухе, изгоняя нарушавшего покой. — Пейте, — сухо отвечает Чонгук. Тишина… Он ставит стакан на тумбочку и хватает обеими руками больного за плечи, отрывисто дергая. Не ожидавший такого Тэхен резко продирает глаза. Секунду он пялится в никуда, а потом его тело начинает дрожать, он мечется взглядом из стороны в сторону, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, но перед собой видит лишь обрывки воспоминаний десятилетней давности. Липкое тело резко пробирает холодом, он отползает в самый угол дивана, упираясь в простыни пятками и закрывает лицо руками, начиная скулить. Картинки сменяются, звуки комкаются в истошный крик в голове и теперь он с силой давит на уши, пытаясь абстрагировать себя от опасности. Чонгук в ступоре, сердце ускакало куда-то в пятки. Он пялится на извивающегося мужчину и не знает, что делать. Точнее, он вообще не думает, что надо что-то делать, он просто стоит в искривлённой позе, напоминая оленёнка, руки пытаются держать тело, которого рядом и в помине нету, пульс стучит как бешеный, ноги подкашиваются от страха то ли за себя, то ли за … что? Он резко приходит в себя и забирается на диван, подползая ближе к мужчине. Пытается докоснуться до головы, успокоить, но его больно бьют ногой в живот, от чего он теряет равновесие и, падая, сжимается в позу эмбриона. Крики и скуление продолжаются, но Чонгук никак не может разогнуться, тупая боль распространяется по всему телу, сковывая, и он пытается глубоко дышать, чтобы прийти в себя. Больной (простудой и на голову) пытается пятками ещё раз лягнуть, ибо страшно до жути, но, слава Богу, не дотягивается. Чонгук успевает вовремя отодвинуться и крикнуть на всю комнату: — Тэхен, мать твою! Звуки затихают. Переживая остатки боли от удара, Чонгук поднимет голову и впечатывается взглядом в ошарашенного мужчину, что замер, как статуя. Они играют в гляделки, пока дважды напуганный до смерти не оживает и не начинает, эм, рыдать? — Хо…сок~и, — Тэхен хлюпает носом, из глаз моментально начинают течь реки слез, руки обнимают плечи и он носом утыкается в обивку дивана. Чонгук аккуратно подползает, все ещё опасаясь, а ему навстречу вдруг тянутся, валят на спину и носом утыкаются куда-то в подмышку. — Хо…хосок~и, они…они снова… Ох, и свалилось же ему на голову такое. Хен его убьёт. Искромсает, задушит, засунет в мясорубку, а потом поджарит. — Ну-ну, все хорошо — приговаривает Чонгук, подтягивая тело поудобнее на себя и левой рукой поглаживая по волосам. Другой он накрывает одеялом, чтобы не запустить болезнь, окно-то на кухне он не закрыл. Тэхен все ещё дрожит, извивается, пытаясь устроиться поудобнее, что-то там опять скулит, гладит, трогает все, что под руку попадается — шею, грудь, бицепсы, останавливается в итоге на плечах. Жамкает и носом трется о шею, колет щетиной ключицы. — Они меня… — Не тебя, — перебивает Чонгук, — Все, мы спим. Живо глаза закрыл, — он мягко, но в приказном тоне продолжает шептать и в волосы чужие зарывается, массируя голову, да за талию приобнимает. Тэхен успокаивается потихоньку, постепенно обмякает. Пытается ещё что-то говорить, но на него шикают грозно где-то сверху. Так и засыпает на своём спасителе. Чонгук лежит, пытаясь отдышаться, потому что он впервые встречается с панической атакой лицом к лицу. Хосок его предупреждал, чтобы без резких движений, а малой забыл, думал, преувеличивает его брат со своей гиперопекой. Не преувеличивает. Хорошо, что на инстинктах как-то успокоить получилось, а если бы не получилось? Он же вообще инструкции даже не читал. Там тридцать листов, зачем ему это надо? Тело над ним вздрагивает, а он мигом напрягается, за секунду продумывая план действий. Выдыхает. Ложная тревога. Он пялится в потолок, царапая чужую кожу головы (себя успокаивает) и рассуждает о бытие. Свела вселенная его не пойми с кем. Чонгук достаёт телефон и звонит брату. — Хен, только не ругайся.

***

Тэхен просыпается от давления воздуха где-то на макушке. Глаза не открывает, прислушивается к чужому сопению. Головная боль отпустила, но тело все ещё горит. Жарко. Он пытается встать, но рука на талии крепко сжимает, не выбраться. Хосок его так не обнимал. Тэхен помнит, что случилось. Снова. Но только теперь он вспоминает, что менеджер, так-то, все ещё в Японии. А домой к нему приходил Чонгук. К слову, Хосок гораздо у’же в плечах. Осознание приходит постепенно. Первая мысль — отстраниться. Но с другой стороны — все, что могло произойти, уже произошло, фотограф наверняка устал, да и перенервничал. Это Хосок привык успокаивать, а Чонгук скорее всего даже и не предполагал, что такое может быть. Крепкие нервы у парня, не растерялся. Тэхен слегка ворочается, потому что тело затекло, и вздыхает вместе со свежим прохладный воздухом чужой природный запах, смешанный с потом и стиральным порошком. — Проснулся? Кхм, то есть, ВЫ проснулись? — от низкого хриплого голоса и неформальной речи по телу пробегают мурашки. Божечки. — Я… это, — от ситуации неловко, от внезапной физической близости неловко, от вибрации по кадыку, что упирается в нос, неловко — высшая степень неловкости. — Надо таблетки выпить. Жар не спал, — Чонгук слегка поглаживает по голове по привычке и замечает, как слегка напрягается модель, поэтому перестаёт. Ему тоже неловко стало. — Я… простите пожалуйста, — тихо произносит Тэхен куда-то в шею и теперь уже напрягается Чонгук, — То есть, прости. — Нет, это вы меня простите. Хен мне давал инструкции, я их не прочитал, это моя вина. На тумбочке, — он тактично намекает, что пора вставать и убирает руки. Тэхен, облокачиваясь на руки по бокам парня, приподнимается и смотрит на заспанное лицо Чонгука. Волосы слегка влажные, тот дышит глубоко, но ровно, и смотрит в ответ снизу вверх. Лицо слегка отекло, теперь Чонгук вместо грозного парня похож на подростка лет пятнадцати, со своими пухловатыми щеками. Тэхен окончательно поднимается, разделяет одеяла — одним накрывает фотографа, вторым сам заворачивается и подползает к тумбочке. Он глотает таблетку и за пару секунд осушает большой стакан воды. — Надо окно на кухне закрыть, — басит Чонгук и прокашливается, — Если я заболею, вам придётся меня лечить. Не хочу говорить хену, он меня откормит и я стану толстым. Тэхен смеётся от остроумной шутки и идет, покачиваясь, на кухню. Он видит кастрюлю на плите и включает огонь. Хорошо, что Чонгук этого не сделал, а то посудину пришлось бы выкидывать, а квартиру проветривать несколько часов от рыбного запаха. Тэхен включает чайник и достает заварку с кружками. И мёд. Он закрывает окно, отмечая, что сейчас либо поздний вечер, либо ночь. Смотрит на часы. Пять утра. — Во сколько вы…, — он кашляет, потому что горло ещё болит и говорит чуть тише в надежде, что Чонгук услышит, — Во сколько вы… ты пришёл ко мне? — В одиннадцать, — доносится с гостиной, — А сейчас? — Пять утра, — Тэхен слышит копошение и шаги в его сторону. — Вы не против, если я останусь? — голос Чонгука стал привычно равнодушным и не таким, как бы это сказать, вызывающим сексуальное напряжение. Тэхен думает. Понятное дело, отправлять Чонгука домой не вариант. Он, как никак, приехал с лекарствами, хотел приготовить поесть, остановил приступ и пережил побои. К слову об этом. — Как твой живот? — вместо ответа спрашивает Тэхен, оборачиваясь, и дергается, потому что Чонгук стоит ближе, чем он предполагал. В метре. Фотограф сначала не понимает. Смотрит на Тэхена, мол, «это к чему?», а потом доходит. И поднимает футболку, осматривая свой живот. — Ну, синяк будет, но это не смертельно, — он тыкает пальцем предположительно по месту, где находится печень, а Тэхен думает, что его восторг из-за прекрасного тела немного отличается от обычного и это напрягает. — У меня только диван. Не против? — Тэхен разворачивается к плите и наливает кипяток из электрического чайника в заварной. — Абсолютно. Не против, в смысле, — Чонгук садится за стойку и зевает, — Спать хочу. — Надо поесть, — отвечает Тэхен, ставит кружки на стол и садится напротив, — и помыться. Потом спать. Одежду дать? — в ответ слышится скромное угуканье. Они сидят в тишине минут пятнадцать. Тэхен все думает, рассказать/не рассказать. Чонгук уже достаточно увидел, завоевал относительное доверие, личные границы практически стёрлись, такое уже можно считать дружбой. Осознанно они знают друг друга где-то месяца два-три. Ну приятели точно. — Не подходить со спины, — Чонгук заинтересованно поднимает взгляд с кружки, — не делать резких движений, не кричать, — он хочет добавить «не прикасаться», но передумывает. Уже не актуально. — Это… — Вещи, которые провоцируют нервные срывы. Они похожи на панические атаки тем, что способы снятия приступа похожи. Но отличие в том, что я не задыхаюсь. Обычно, — добавляет на всякий случай, — Если всё-таки случилось непоправимое, — Тэхен делает паузу, вспоминая, что делал Хосок, — Телесный контакт. Это раз. — Я честно пытался, — улыбается Чонгук как-то болезненно. — Простите, пожалуйста, — говорит Тэхен слегка пристыженно и слышит цоканье, — Ну что? — Не простите, а прости, — поправляет фотограф. — Да не могу я так сразу, мне неловко, — он ворчит, а потом резко становится серьёзным, — Не суть. Второе — смотри мне в глаза и попытайся уловить мое внимание. Нужно считать. — Что значит считать, — хмурится Чонгук и показывает пальцами цифры, — типа так? — Нет, вслух. Можно цифры, можно деревья, пуговицы на рубашке, в конце концов, — Тэхен поднимает глаза в правый верхний угол и стучит кулаком об ладошку, — О, в общем, самое главное — отвлечь. Перевести внимание. К примеру, ты крикнул, — он вспоминает, как Чонгук обратился к нему неформально и слегка смущается, — и… я не ожидал, поэтому сработало. Смотря на сосредоточенное лицо Чонгука, можно подумать, что он решил взломать Пентагон. Он уставился в одну точку, заламывает пальцы и жуёт кольцо в губе. Нет, ладно, он как маленький ребёнок со своими щечками. Хотя, дети не ходят с татуировками на целую руку и пирсингом в брови. И не басят, как контрабас. — Я понял, — отмирает Чонгук, — коснуться и отвлечь. — Верно, — Тэхен улыбается, наблюдая за радостью в чужих глазах, — Так, время подкрепиться. Чонгук на это ухмыляется. Бульоном с рыбой и чаем не особо наешься, но это хотя бы что-то. Они едят уже в комфортной тишине, по очереди идут в ванную (Тэхен от сердца отрывает свою любимую супер-большую футболку) и уже вроде собираются укладываться спать, но есть одно но. — Мы тут не поместимся, — озвучивает свою мысль Тэхен, оглядывая диван, — Ты слишком большой. — Поместимся. В тесноте, да не в обиде, — говорит Чонгук, вытирая голову полотенцем. Он встряхивает ей, как собака, и слышит ойканье со стороны и чувствует толчок в спину, — Упс. — Я к стене, мне так спокойнее будет, — бурчит Тэхен, убирая большие подушки, и отдаёт плед парню, — Одеяла мои, я мерзлявый. — Я, вообще-то, тоже. Требую хотя бы ещё один плед, — хмыкает Чонгук и отбирает названную вещь. Тэхен не отвечает, ложится к стене и заворачивается в кокон. Чонгук укладывается на спину и чувствует, как его плечо касается одеяла. Он переворачивается на бок и укладывает левую руку у чужой головы, но не нарушает личного пространства. Кокон шуршит и двигается к стене, Чонгук чувствует чужое смущение. Он улыбается. — Честно, — что-то ему захотелось поговорить, — Вы на работе и дома — совершенно разные люди. В ответ тишина. Даже как-то грустно становится. Он-то решил на контакт пойти, а его игнорируют. Но спустя некоторое время он слышит ответ и радуется, что не один такой разговорчивый после стрессовых ситуаций. — Как и ты, — приглушенно, — Это норма, зачем общественности знать, какой я на самом деле? Чонгук смакует мысль, прокручивает различные эпизоды с работы с моделями. И правда, там большинство напряженные и сосредоточенные. Потому что у всех забитый график, вечные дедлайны и какие-то несостыковки. Чонгук сам неделями не высыпается, оттого и становится импульсивнее и строже. Зато какие кадры потом получаются. — Это не ради других, а ради вас, — он озвучивает свою мысль, которая только что пришла в голову, — Вам самому не надоело напрягаться и сдерживать себя? Хочется же иногда и посмеяться, и подурачиться. — Это тебе подурачиться хочется, а мне, на секундочку, тридцать лет, — Тэхен поворачивается на другой бок и выглядывает из одеял, — Я на восемь лет тебя старше. — И что? — Чонгук правда не понимает проблемы, — Что плохого в веселье? Разве есть такой закон, где чем ты старше становишься, тем меньше радости в жизни? — Ты, наверное, забыл, — он окончательно высовывает голову и чуть не сталкивается своим носом с чужим, а ещё он чувствует, как рука касается его головы, — У меня проблемы с «естественностью», — он подчеркивает последнее слово и горько скалится. Что ж, и не поспоришь. — Спокойной ночи, Чонгук, — Тэхен в последний раз смотрит с безысходностью в чужие глаза и отворачивается, заканчивая разговор. Кажется, он перегнул палку. Чонгук поворачивается на спину и вглядывается в темноту на потолке. Он не знает, что делать. Не знает, как помочь, не знает, как переварить услышанное от брата.

Flashback

— Хен, только не ругайся, — он старается не нагонять панику раньше времени, но это же Хосок. — О Господи, что… как… мой Тэхен… — Нормально все с твоим Тэхеном, — он делает паузу, а потом исправляется, — То есть, с Тэхеном-щи. Он коротко рассказывает, что произошло, а на том конце трубки чуть ли не всхлипы слышатся. — Хен, да что такое, к чему такая излишняя забота? Ты даже меня так никогда не опекал, — негодует младший, даже раздражается. Ну сколько можно уже, — А он практически чужой человек. На том конце оглушающее ни-че-го. — Да что ты знаешь! — хрипит от гнева менеджер, — Да его чуть не изнасиловали! Причём женщины. Думаешь, от такого можно так просто оправиться? — к концу фразы взволнованный голос переходит на крик. Что? — Ой, — кажется, кто-то сболтнул лишнего, — погоди, это не то, чт… — Повтори. — Это не твоё дело, Чонгук, — уже тихо отвечает брат, — Забудь об этом. Если нужно будет, он сам расскажет. Мне пора, отпишись, как проснетесь. И слышатся гудки.

Flashback

— Спокойной ночи, Тэхен-щи.