Ужас Брана

      Дождь. Около пяти часов вечера. Линдси быстрыми шагами шла по улицам Лондона, который встретил её отвратительной погодой и тяжёлым свинцовым небом. На дорогах стояли ужасные пробки. Шум шоссе и без конца сигналящих машин бил по ушам. Прохожие толкались, обгоняли друг друга, прикрывая головы капюшонами и зонтами. Такая обстановка раздражала девушку, но делать было нечего: возьми она такси, её путешествие затянулось бы ещё на несколько часов, и она приняла решение идти пешком.       Пропавшая мать Фрэнка Айеро жила на Бэйкер-стрит во внушающих размеров сером особняке где-то в самом конце улицы. Найти её оказалось совсем несложно: она управилась с этой задачей чуть меньше, чем за день, и это не могло не удивлять. Женщину, что остальные журналисты ищут годами, ей удалось обнаружить в рекордно короткие сроки. И как бы ей не хотелось это признавать, но высокое звание отца по службе и его надёжные связи значительно облегчали её работу, и это било по её самолюбию. Лин была успешна и быстро продвигалась по карьерной лестнице, и коллеги не слишком-то жаловали её за это, считая обычной выскочкой с влиятельным папаней. Так или иначе, она давным-давно перестала обращать на это внимание, но неприятный осадок всё равно теплился где-то в области груди.       То, что миссис Айеро согласилась на встречу, стало ещё одним удивлением. Всё складывалось слишком удачно, и это настораживало.       С этими мыслями она дошла до готического поместья с выцветшим садом. Некогда красивые розы и тюльпаны пришли в запустение и казалось, что стоит едва до них дотронуться, они тут же обратятся в пепел; серые угрюмые деревья стояли кольями, вбитыми в землю, а пыльная дорожка из серого кирпича вела прямо к массивной двери из тёмного дерева. Некоторые окна были заколочены, крыша обветшала: дивный особняк превратился в обитель вечной скорби и тоски, которые витали прямо в атмосфере и ощущались почти физически.       Звонок не работал. Девушка несколько раз настойчиво постучалась в дверь, и через минуту она открылась.       Перед ней предстала худенькая высохшая женщина небольшого роста, которая в свои пятьдесят с лишним лет выглядела не меньше, чем на семьдесят. Жёлтые волосы, выглядящие как солома, спадали на хрупкие плечи. Должно быть, на упаковках той дряни, которой она красилась, был обещан «безупречный блонд», и это, несомненно, было очередным капиталистическим обманом. Серый кардиган, усыпанный катышками, свисал до самых колен; тоненькие губы, неаккуратно выкрашенные в отвратительно пошлый красный цвет, зажимали сигарету, а из-под тоненьких чёрных бровей на неё смотрела пара больших зелёных глаз с неудачной пародией на «смоки». — Здравствуйте, я… — Заходи. У меня нет времени препираться в дверях, — женщина перебила Линдси, скрываясь где-то в глубине дома.       Внутри атмосфера была не менее мрачной. Старая антикварная мебель, покрывшаяся слоем пыли, скрипучий деревянный пол из тёмного дерева, отвратительно скучные старые обои. Напоминало логово матёрой алкоголички, которая ненавидит жизнь больше всего на свете. Наверное, так оно и было. — Кофе? — Да, если можно, — девушка неловко расположилась на деревянном стуле с вельветовой обивкой. — Вы живёте здесь одна? — Нет, с мужем и детьми, — она усмехнулась, поставив чайник на засаленную плиту. — Разумеется я живу тут одна. Совершенно тупой вопрос. — Извините, вопрос действительно был неуместным, — Лин зарделась от смущения. — Плевать, — старуха уселась на стул напротив, налила себе стакан виски и закурила. — Зачем ты здесь? — По просьбе Вашего сына.       Она крепко приложилась к стакану. — О Боже. — Но я испытываю и профессиональный интерес. — Испытывать интерес к чужим сломанным жизням я нахожу странным. — Почему? — Какое счастливым людям до этого дело? — женщина выдохнула густой клубок дыма в провонявшее табаком помещение. — Неужели вам, журналюгам, в жизни интересны лишь чужие страдания? Ищете наживу на лишних трагедиях, сыпете людям соль на рану. — Тогда почему вы согласились на это… интервью? — О нет, — она ткнула сигаретой в сторону девушки, и в этом жесте было что-то театральное. — Это не интервью, милочка. Если хоть одно сказанное здесь слово выйдет за пределы этого дома — у тебя будут большие неприятности. Подумай об этом. — Я вас услышала. Тогда почему согласились на просто беседу? — Чёрт его знает. Должно же быть хоть какое-то разнообразие.       Женщина откинулась на спинку стула, продолжая вальяжно курить, ни на секунду не разрывая зрительного контакта, а Линдси, в свою очередь, обдумывала следующий вопрос. — Откуда у вас этот дом? Снимаете? — через несколько секунд она всё же решила зайти издалека. — Нет. Поместье моей тётки. Она умерла много лет назад и завещала всё своё состояние мне. — Очень красивый дом. Ваша тётя, должно быть, была очень обеспеченной женщиной. — Тяжело не заметить, — женщина впервые улыбнулась, обнажая маленькие жёлтые зубы. — Всю свою жизнь посвятила бизнесу. Ни разу не имела серьёзных отношений и, тем более, никогда не была замужем. Воспринимала любовь как слабость и всегда учила меня этому. Мне её позиция была не близка. Но всё же Патрисии удалось сколотить собственную крупнейшую сеть заправок по всей стране, а затем и по Европе. Когда стала стара и немощна, продала все акции и перебралась в этот «дворец». Дожила здесь свои дни в полном одиночестве. — Почему Патрисия решила оставить наследство именно вам? — В семье её презирали. Считали чёрствой, жестокой, бессердечной. Она добивалась своих целей, ходя по головам. А я, — сама не знаю почему, — единственная полюбилась ей. Родители запрещали мне с ней общаться, опасаясь того, что я вырасту такой же. Но я часто тайком сбегала из дома, чтобы провести время с ней. Не любили у нас целеустремлённых, да? — Вам здесь нравится? — Нет, — потупила взгляд. — Мы планировали перебраться сюда после той самой командировки. Фрэнк всегда хотел здесь побывать. Но выродок уничтожил и мою жизнь, и свою, и жизни множества других семей. — Почему вы ни разу не захотели поговорить с сыном? — Не называй эту мразь моим сыном. Я никогда не прощу себе того, что некогда это чудовище вылезло из меня. Каждый Божий день я просыпаюсь и первое, что я делаю — смотрю новости. Перед сном я молюсь, что на следующий день увижу новость о том, что он сдох. — Ваш радикализм мне не совсем понятен, — Линдси нахмурилась. — Неужели у вас внутри не осталось ни малейшей любви к сыну? — Нет. Вся моя любовь к этому дьявольскому отродью улетучилась сразу же, как только до меня дошла новость о его преступлении. Он убил человека, которого я любила больше всего на свете — моего мужа. Он убил множество чьих-то горячо любимых людей. Он убил меня. А на суде ныл, как сучка, распинаясь о своей невинности. Я рада, что ему не удалось убить себя в ту ночь. Я хотела чтобы он вдоволь помучился перед тем, как сдохнуть. — Вы считаете, что он уже намучился, раз мечтаете увидеть новость о его смерти? — Последние несколько лет — да, — она затушила бычок о грязную стеклянную пепельницу. — Мучается не только он. Мучаюсь и я. — Думаете, после его смерти ваши страдания прекратятся? — Нет, конечно, нет… Моё израненное сердце уже ничто не способно излечить. Но, полагаю, мне станет легче. — Я вас поняла, — девушка побарабанила пальцами по столу. — Фрэнк хотел бы с вами поговорить. Или хотя бы написать вам письмо. — Что? — глаза старухи округлились настолько что, казалось, сейчас выпадут из орбит. — Он спрашивал о вас. Говорил, что скучает, что хочет поговорить с вами. — Нет, — она вскочила с места и вскинула руками. — И речи быть не может. Нет. — Я не прошу вас говорить с ним, если вы не хотите. Ему будет достаточно знать, что с вами. — Скажи ему, что не нашла меня, — она убрала свистящий чайник с плиты и принялась заваривать кофе. — Он не поверит. Это прозвучит абсурдно. — Почему? Меня никто не может найти много лет. Моя конфиденциальность под охраной полиции. — Мы сблизились. Он знает, что я в силах найти вас. — Тогда, — женщина небрежно поставила кружку с кофе прямо перед Линдси. — Тогда скажи ему, что я умерла. От рака. — Но… — Никаких но, милочка! — голос сорвался на крик. — Если я узнаю, что ты что-то скажешь обо мне ему, а я, поверь мне, узнаю, тебе будет очень плохо. Ты меня поняла? — Поняла. Я ничего не скажу. — Славно. А сейчас, извини, но тебе пора.       Старуха буквально вытолкнула её из дома.       Линдси шла по тем же серым улочкам, осознавая, что ей ничего не остаётся, кроме как соврать Фрэнку. Рассказывать правду было действительно слишком рискованно. Она понимала, чем утечка такой информации может быть чревата.

***

      — Здравствуй, Фрэнк. Всё та же комната, больше напоминавшая клетку и всё то же поникшее лицо Айеро. — Я думал, ты больше не придёшь. — Почему ты так решил? — Ты обычно приходила каждый день, а сейчас тебя не было целых три. Решил, что тебе больше неинтересно. — А ты разве уже забыл о чём мы договаривались? Я искала информацию по поводу твоей матери. Я держу своё слово, помнишь? — Правда? — мужчина заметно оживился, придвинувшись к девушке непозволительно близко. — Эй! Держи дистанцию, Айеро! — прорычал охранник, и Фрэнк тут же вернулся в исходное положение. — Всё время забываю, что я тут как дикий зверь, — он неловко улыбнулся. — Ты… ты что-нибудь узнала? — Узнала. Не знаю, насколько расстроят тебя эти новости. Если пожелаешь, то я могу не рассказывать. — Нет-нет. Я хочу услышать хоть что-нибудь. — Твоя мать, Фрэнк, — девушка облокотилась на стол и прикрыла лицо ладонью. Ложь всегда давалась ей не слишком хорошо. — Она… скончалась. — Серьёзно? — выражение его лица сменилось на озадаченное. Он закусил губу. — Давно? И как? — Пять лет назад. Злоупотребление алкоголем привело к онкологии и… — Я понял, — Айеро слегка вскинул ладонь в воздух, не желая слушать продолжения. — Я всё понял. Не продолжай. — Мне жаль. — Ничего, — мужчина попытался приободряюще улыбнуться, но вышло плохо. — Я подозревал. Жаль. Я хотел написать письмо. — Извини. С этим я больше помочь не могу. — Я понимаю.

***

      Джерард действительно стал появляться чаще. Приходил почти каждый день, и парни много времени проводили вместе. Джерард показывал Фрэнку все потайные ходы замка, скрытые погребы, даже некоторые ловушки, что ещё не были обнаружены по каким-то причинам, и Айеро даже начало казаться, что он счастлив. И это было странно.        — Эй, Фрэнки, проснись!       За окном стояла глубокая ночь. Ничего не понимающий Фрэнк спросонья подумал, что это опять что-то не понравилось его отцу прямо посреди ночи, и на мгновение приготовился получать оплеухи, но буквально через несколько секунд до него дошло, что это был Джерард. — Какого хрена? — недовольно пробурчал Айеро. — Ты время видел? — Время? — призрак иронично вскинул бровь. — На время мне давным-давно плевать. — Ну а мне-то нет! — Хватит, — он скинул с Фрэнка одеяло и начал ворошить постель под недовольные вопли. — Вставай! — Сука, да что тебе надо?! — возмущённый парень, у которого прямо из-под головы вырвали подушку, приподнялся на локтях, искренне не понимая, чего от него хочет Уэй. — Пойдём же, — он пару раз легонько ударил Фрэнка подушкой по лицу. — Или можешь дрыхнуть дальше, но тогда пропустишь всё самое интересное.       Заинтригованный, Фрэнк последовал просьбе (или приказу?) Джерарда. Они снова шли по бесконечно длинным коридорам, лавировали между поворотами, и Айеро по-прежнему был невероятно зол на Уэя, из-за чего постоянно метал на того презрительные взгляды, наивно полагая, что он не замечает. — Я устал, — проворчал Фрэнк. — Долго ещё? — А что такое? Неужели стареешь, Фрэнки? — Уэй кинул на него хитрую ухмылочку через плечо. — Кто бы говорил, антиквариат ты блядский.       Джерард разразился громким хохотом, но Фрэнк его веселья не разделял.       Пройдя, казалось, тысячи километров, они оказались на нечто вроде смотровой площадки. Крупный балкон огибали арки с замысловатыми вырезами, а за узорчатыми перилами красовался вид на морскую гладь, освещаемую яркой луной, из-за чего вода почти фосфоресцировала. Где-то вдалеке светился маяк, приятный прохладный ветерок бил в их лица, развивая волосы, а лунный свет подчёркивал бледность лиц. И это было прекрасно. — Тут очень красиво, — Фрэнк облокотился на перила, зачарованный ночными просторами моря. — Я не знал об этой площадке. — Решил приберечь для особого момента, — Уэй искренне улыбнулся, обрадованный тем, что ему удалось заинтересовать Фрэнка. — Джерард, — он обернулся. — М? — Расскажи о себе. — А что именно ты хочешь знать? — улыбка не спадала с его бледного лица. — Ну, хотя бы, где ты родился? В каком году? Где ты вырос? — Я был рождён во Франции в 1777 году. Родителей я не знал: отец умер ещё до моего рождения, а мать умерла при родах. Я попал в сиротский приют, и оттуда мало что помню. — А что помнишь? — Вещи крайне неприятные. Со мной обращались, как с мусором, на протяжении почти всей моей жизни. Меня унижали, меня избивали, меня насиловали. Могли лишать еды на несколько недель. По итогу я оттуда сбежал. — Куда ты сбежал? Как тебе это удалось? — Это долгая история. И вряд ли ты захочешь это услышать, — Джерард заметно поник, было видно, что эта тема ему неприятна. Ему было стыдно, и Фрэнк сразу же это уловил. Это удивляло. Ведь обычно всегда самоуверенный и надменный Джерард сейчас казался самым беззащитным существом на свете. — Эй, — Айеро положил ладони на его ледяные щёки, слегка поглаживая их большими пальцами и почти невесомо чмокнул его в кончик носа. — Не стыдись ничего передо мной. Но если тебе тяжело об этом говорить, то я не собираюсь давить на тебя. — Ничего, — он положил свои руки на его запястья, и для них это нечто стало настолько интимным, что пробивало на мурашки. — Я расскажу. Расскажу тебе обо всём. — Я слушаю, — Фрэнк убрал руки с лица Джерарда, вложив свою ладонь в его. — Я сбежал оттуда после очередного изнасилования. Их было пятеро, — он шмыгнул носом. — Это было больно. Это было мерзко и отвратительно. Ещё тогда я захотел наложить на себя руки, но передумал. Решил доказать всем, что хоть чего-то стою. Что они все ещё будут локти кусать. И я бежал сюда, в Румынию. — Как ты добрался сюда? — Приходилось воровать и попрошайничать. Ночевал в подворотнях, всячески скрываясь от властей, и через месяц насобирал на самый дешёвенький билет. Сел на корабль и уплыл из чёртовой Франции. — А потом? — По приезде в Румынию продолжил воровать. Был никчёмным оборванцем, пока один состоятельный человек, у которого я пытался улизнуть портмоне прямо из кармана его пальто, не поймал меня прямо за руку. Сказал что-то про мою внешность, а затем приказал идти с ним, пригрозив тем, что сдаст меня полиции. За воровство в то время жестоко наказывали, и я послушался. И так, в мои семнадцать лет, он продал меня в бордель.       Напряжённость в воздухе все нарастала. В груди Фрэнка образовался неприятный комок, из-за которого стало тяжело дышать. Ему было так жалко Джерарда, что он едва сдерживал слёзы. — Там было плохо, но зарабатывал я вполне ничего. Я пользовался спросом у старых мерзких извращенцев, которые стали захаживать ко мне чуть ли не по несколько раз в день ежедневно, отдавая за меня последние деньги. Тогда я заливал в себя реки алкоголя, и это позволяло кое-как держаться на плаву, ведь если бы «работал» я плохо, то меня бы и оттуда вышвырнули. И в один день пришёл он.       Его звали Васко. Он был сказочно богат и чертовски красив. И он был единственный, кто оплачивал не секс со мной, а лишь беседы. Мы разговаривали обо всём на свете ночи напролёт, и вскоре я узнал, что он изучает оккультные науки. Он рассказал мне про некий ритуал. Про дьявола, которому можно продать душу. Про секту «Немостор», которую он так же активно изучал. — Он состоял в «Немосторе»? — Нет. Но он жаждал туда попасть. — Уэй тяжело вздохнул. — И скоро он выкупил меня из борделя. Увёз в своё фамильное поместье, и там мы продолжали изучение тёмных сил. Я любил его, а он любил меня. Васко стал первым человеком в моей жизни, который ни разу не позволил себе грубости по отношению ко мне. Он боготворил меня. Он научил меня любить и ценить себя. — И что с ним стало? — Мы провели ритуал, но что-то пошло не так. Дьявол забрал мою душу, а Васко просто не стало. Он упал замертво. Я по сей день не понимаю, что это было, а Опреа и не думает о том, что бы мне это объяснить, хотя я просил у него не один десяток раз.       Но время шло, а Зов Тьмы всё усиливался, и я больше не мог просто сидеть на месте и скорбеть по нему. Я продал всё его имущество и основал свой собственный банк. Дела сразу же пошли в гору. Мои мошеннические схемы были столь гениальны, что люди замечали обман лишь тогда, когда уже всё было потеряно, а новые приходили каждый день. Так я разбогател, получил статус в обществе, титул. Купил Бран и связался с Немостором. — Почему ты покончил с собой? — Потому что другого пути не было. Аферы всплывали наружу, я рисковал снова остаться ни с чем. Но это второстепенное. Главное — я был ярым сторонником культа, и я решился на этот шаг, пока у меня ещё была возможность умереть именно в стенах Брана. И я ни о чём не жалею. Я доказал, чего стою и дело Немостора велико и будет жить вечно. — Это… — Фрэнк осёкся, подбирая слова. — Это невероятно, Джерард. — Теперь ты понял, почему приглянулся мне? — Уэй подошёл ещё ближе к Фрэнку, и между ними оставалось лишь ничтожное расстояние в пару сантиметров. — Ты такой же, как и я. Ты сломлен. Тобой помыкают. Ты ничтожен в глазах окружающих. Но это не так, Фрэнки. Подумай о своём величии, подумай о том, что ты избранный.       Они молчали несколько минут. Фрэнк обдумывал всё сказанное Джерардом, и всё приходило к тому, что Уэй прав. Он не имеет ничего за душой, кроме зависимостей и вечной моральной боли, точно так же, как и Джерард когда-то. У него есть шанс всё исправить. И какая к чёрту разница, насколько это неправильно по отношению к миру, если мир на протяжении всей его жизни только и делал, что поворачивался к нему спиной? — Пойдём, — прервал его раздумия Джерард. — Я вижу — ты устал.

***

      Уэй лежал на кровати, а Фрэнк лежал рядом, прижавшись щекой к его груди. — У тебя не бьётся сердце. — Как странно, — театрально закатил глаза Джерард. — Точно, — улыбка. — Я и не подумал. — Спи, я буду рядом, — он погладил его по голове. — И, Фрэнки… — Что? — Завтра важный день. Я познакомлю тебя с главой «Немостора».