Миссия Стамбул

Стамбул оказался городом, полным сюрпризов. Какие-то были даже приятными — к примеру, на базаре можно было бесплатно продегустировать все виды пахлавы и даже выпить чай в стаканах армуду, во многом благодаря присутствию Габи. Один благожелательный взгляд её подведённых глаз мог стоить сувенира, приглашения отведать восточных сладостей или же половины той скидки, которую Наполеон обеспечивал своей невероятной способностью торговаться. Илья понятия не имел, как ему удаётся покупать вещи порой за четверть изначальной цены. Торговался он со вкусом и так, словно шёл на базар только за этим. Когда он выбивал очередной «индирим» [4], Илье было за него стыдно — в пошитом на заказ костюме под дизайнерским пальто, он спорил о каждой лире с отчаянием дуэлянта. А ведь они просто шли мимо, не собираясь ничего покупать. По крайней мере, так думал Илья, уже нагруженный антикварным ковром, набором кофейных чашек и пакетом специй; как оказалось, нельзя миновать турецкий базар, не купив чего-нибудь ненужного. — Забавные, — указала Габи на золотые серёжки в византийском стиле. — Тебе не подходят, — честно сказал Илья. — Ты просто находка для женщины, — протянул Наполеон с сочувствием, выходя из примерочной в роскошном чёрном халате в серебряных цветах. Впрочем, «примерочной» назвать этот закуток из ковров было сложно, хоть в этом и был свой рыночный шарм; впрочем, назвать это султанское одеяние «халатом» у Ильи язык бы тоже не повернулся. — Нет, Ковбой, это ты находка для женщины, — покачал головой Курякин, оценивая его декадентский образ. — Куда ты собрался в... этом? — На поминки твоего чувства такта, — парировал Соло, любуясь своим отражением в длинном прямоугольном зеркале, которое с трудом удерживал продавец. — А мне нравится, — оценила Габи. Илья возвёл очи горе, но мысленно, где-то в самой глубине сознания, отметил, что халат Наполеону шёл. В принципе, Ковбой обладал редчайшей — и такой удобной для шпиона, — особенностью выгодно смотреться практически в любой одежде. — Пожалуй, мне тоже, — заключил Соло. — А ты что скажешь, мой щедрый на комплименты товарищ? — Podletsu vsyo k litsu, — отозвался Курякин. Соло, покрутившись ещё, солнечно улыбнулся продавцу и сцепился с ним в азартной попытке сбить добрую сотню. Илья, не стерпев этого разорения, предпочёл отойти к соседнему прилавку. — Вот эти подойдут, — позвал он Габи, демонстрируя ей серьги в форме крупных красных полуколец. Вообще-то, он хотел спасти её от позора стоять рядом с отстаивающим каждую копейку Наполеоном, но Теллер только сморщила нос. Мог ли он в самом деле её задеть? Или она не подошла только из-за того, что училась у Соло искусству ситуационного красноречия? Хотелось надеяться, что только этому — хотя вряд ли она, как Курякин, заметила, что за время их прогулок по базару Наполеон украл с прилавка хитрое кольцо с мраморной Мадонной, платок чистейшего шёлка и почему-то шахматного слона. Не исключено, что он страдал клептоманией; если кольцо и платок Илья вполне мог себе объяснить (хоть и с оговоркой, что никогда бы не прибегнул к такому сам, разве что в рамках задания), то зачем Наполеону одна фигура из тридцати двух — вопрос, конечно, открытый. Вот и сейчас, уронив цену на двадцать лир и торгуясь ещё на столько же, он ловким движением фокусника стянул и спрятал в кармане нефритовый браслет. Илья прошёл к выходу из рынка, вежливо отказываясь от предложений зайти в каждую лавку, и даже взял себе чашку кофе, сваренного по-турецки на песке в маленьком открытом кафе. Наполеон с Габи присоединились к нему только спустя десять минут — с красиво упакованным в бумагу халатом и небольшой лампой под цветным абажуром. Что примечательно, Теллер была уже в новых серёжках; таких же, что выбрал Илья, только зелёного цвета. Их совершенно точно пасли. Но все трое прекрасно справлялись с ролью туристов. — Бьюсь об заклад, что тебе нет равных в трёх картах Монте [5], — многозначительно произнёс Илья. Его интонации не оставляли сомнений, что это не комплимент, однако Наполеон всё равно изобразил полупоклон, как будто польщённый. — Всем хорошо известно, Угроза, что три карты Монте — развод. Но люди продолжают играть, думая, что могут перехитрить игру. — Ты бессовестный, вот и всё, — подытожил Курякин. — Я рад, что мы узнали друг друга получше. Это, кстати, тебе. Наполеон протянул ему лампу, и тогда Илья увидел, что постамент выполнен в форме стоящего на задних лапах медведя. Работа была искусной — неизвестный автор проработал каждую шерстинку, каждый коготь на лапе и каждый клык в угрожающе раскрытой пасти, но завуалированная параллель Курякину не понравилась. — Предостерегая твои вопросы, её я не крал, а купил. И в подарок даже шла одна из цветных лампочек. Я выбрал для тебя красную. Между прочим, удобно! Можно и любовью заниматься, и проявлять фотографии. Если очень захочется. Илья одарил его нечитаемым взглядом, благодарный Габи за присутствие. Если бы не она, он бы скоропостижно лишился подарка, а Ковбой — сознания. Но Теллер втиснулась между ними, бережно забрала лампу из его рук и поставила её на столик. — Возьми мне, пожалуйста, кофе, — попросила она Наполеона безапелляционным тоном. Наполеон, разумеется, не возражал. Весело посмотрев на Илью, он исчез из его поля зрения, чтобы сделать заказ у приветливого седого турка. Как раз вовремя — он перестал загораживать обзор, и Илья, наконец, смог подсчитать точное количество людей у них на хвосте. — Я, кажется, оставил перчатки в кальянной лавке, — хмуро сказал он Габи. — Не ждите меня. Встретимся у парома. Габи замялась и открыла зеркальце, якобы поправляя помаду. Увидев в отражении их «хвост», она напряжённо кивнула. Илья, не дожидаясь Наполеона, отправился обратно в базарные ряды. *** — Три карты Монте! — выпалила Теллер, когда Илья шагнул к ним на пустой паром в последний момент перед отплытием. Уже опустились сумерки, и вечерний Стамбул стал напоминать россыпь огней, над которыми то тут, то там возвышались подсвеченные мечети. Кулаки у Курякина ныли, но это было в какой-то мере приятно; почти так же приятно, как мысль, что практически бессонная ночь, перелёт и насыщенный день не сказались на его форме. — Я поняла, что ты имел в виду, — Габи подошла и легко пихнула его в грудь. — А вы с Соло даже не соизволили поставить меня в известность! Илья взглянул на загадочно улыбающегося Наполеона, нагруженного покупками, и вздохнул, возвращаясь вниманием к Габи — такой маленькой и такой сердитой. — Но ты ведь всё равно догадалась? Просто позднее. — Да, когда увидела связного, — нахмурилась Габи. — Три карты Монте — твой план. Три карты и трое нас. Те, кто следил за нами, знали, что один из нас попробует передать информацию Дяде. Ты отвлёк внимание на себя, заставив их думать, что информация у тебя. А плёнка тем временем была у Соло. Он спрятал её в шахматного слона. — Оригинально, — отметил Илья, бережно отодвинув её, чтобы не стоять в проходе. — Я всё не мог взять в толк, зачем Ковбою было его красть. — Бинго, — просиял Наполеон. — Мы встретились с нашим связным на набережной Эминёню, и я подбросил слона ему в карман. — Ясно. Но зачем тогда браслет? Он не такой ценный, как те кольцо и платок. И вряд ли требовался для задания. — Зато красивый, — пожал плечами Соло. — С вами невозможно работать, — вспылила Теллер, не дав Курякину прочитать лекцию о безнравственном поведении. — Почему я узнаю о наших общих планах постфактум? Илья ощутил укол вины. И вправду: Ковбой, несмотря на их разногласия, всегда понимал его с полуслова. Ему хватало намёка, движения, взгляда. Габи требовала разъяснений. И она была права в своём недовольстве — выходило, что Илья не воспринимал её всерьёз, ориентируясь на одного Наполеона. — Мы оба знаем, на что ты способна, милая, — неожиданно пришёл ему на помощь Соло. — И не собираемся оберегать тебя от задания. Но бывают моменты, когда невозможно отойти в сторонку и коллективно обсудить, что делать дальше. Ты ведь понимаешь, о чём я? — Более чем, — процедила Теллер и, развернувшись на каблуках, ушла в другой конец парома. Илья переглянулся с Наполеоном, и они оба, не став её преследовать, сели на боковую скамью. Ковбой разложил все покупки, которых незначительно прибавилось, и покрутил головой, разминая шею. — Сколько их было? — спросил он будничным тоном. Илью не удивило то, как легко он переключился — Соло, отдать ему должное, никогда не терял цели из виду. Что тоже и раздражало, и вместе с тем восхищало: он умудрялся успевать абсолютно везде — и работать, и наслаждаться жизнью. — Шесть, — ответил Илья. — Дальше может быть трудновато. Они теперь знают, что я никакой не кинооператор. — Я тебя умоляю, Угроза. Они знали это с самого начала. Если бы не так, то они бы не стали столь отчаянно не давать тебе номер в «Пера Палас». — И тем не менее — нам нужно быть осторожнее. — Как всегда. Наполеон достал из кармана чистый носовой платок и зачем-то протянул Илье. — У тебя кровь вот здесь, — пояснил он, не дожидаясь вопроса, и показал на себе, где именно. Курякин принял платок и поскрёб шею, немного отогнув воротник. — Не моя, — зачем-то сказал Илья. — Спасибо. Верну, когда постираю. — Хорошо, — согласился Наполеон. — Но лучше сдай в химчистку. Это платок от Ральфа Лорена. — От Ральфа Лорена? А я думал, он твой. — Угроза, — неверяще округлил глаза Соло. — Так ты ещё и шутить умеешь? Илья улыбнулся и отвернулся, делая вид, что увлеченно рассматривает пейзаж; он не считал себя дураком, чтобы читать Наполеону нотации. Да, Наполеон был вот таким — себялюбивым фигляром, сосредоточенным на жизненных мелочах, человеком совсем из другого теста. Задача стояла не исправлять его, а научиться с ним работать. Разницу Илья понимал, просто не всегда умел совладать с эмоциями: таких, как Соло, он ещё не встречал. Благодаря Риму он понял, что под этими костюмами-тройками, белоснежными воротничками и галстуками, сочетающимися с пуговицами, был человек, поднявший его со дна Адриатического моря. Чем дальше они отплывали от берега, тем сильнее темнело, а на волнах, пятнами отражающих свет города, качались дремлющие чайки. — Я пойду к Габи, — сказал Соло. — Нельзя давать женщине повод чувствовать себя ненужной. — Она не просто женщина, а часть нашей команды, — напомнил Курякин. — Тем более. Он хлопнул Илью по плечу и поднялся. Илья проводил его взглядом и закурил; он вдруг с абсолютной ясностью осознал, что если бы ему пришлось выбирать себе напарника, он выбрал бы не Габи, а Наполеона. Илья облокотился о борт и долго смотрел на уже почти ночной Стамбул, пока паром не причалил к берегу.