Миссия Стамбул

Уэйверли тепло распрощался с братьями Шимшек и сел в ожидавший его чёрный «ситроен». На заднем сиденье его ждала Габи, в платке и солнцезащитных очках. Переговорив с водителем, они уехали в сторону вокзала Сиркеджи. — По-моему, всё просто прекрасно, — заметил Наполеон по телефону. — Режиссёр с ассистенткой едут вдохновляться атмосферой тысячелетнего города, а кинооператор и художник по костюмам — искать выгодные цветовые решения на месте будущих съёмок. Ты же понимаешь, что наша работа напрямую зависит друг от друга? — К сожалению, да. Илья положил трубку, вышел из телефонной будки и подошёл прямо к братьям. Те не были близнецами, но требовался очень внимательный глаз, чтобы их различать. Оба смуглые, со смоляными вьющимися волосами, но при этом зеленоглазые, они были одеты в добротные европейские костюмы — то есть, выглядели под стать «Пера Палас», возле которого стояли. — Добрый день, — поздоровался Илья. — Не угостите сигаретой? Один из братьев достал портсигар с сигаретами неизвестной марки, но с очень знакомым американским фильтром. Курякин взял одну с левого края. — Спасибо. Братья по очереди кивнули, а Илья, обогнув отель, отправился к Истикляль. Там, пройдя по заброшенным рельсам, по которым некогда курсировал трамвай, он свернул к букинистической лавке и незаметно развернул намотанную на сигарету записку. Прочитав место встречи, он закурил, поджёг бумажку и выбросил её в пустое мусорное ведро. Рассматривая в витрине образцы старинных книг (что-то про историю и алхимию), он встретил заинтересованный взгляд продавца, уже готового к нему выйти, и поспешил двинуться вниз по улице. С Наполеоном они встретились в кафе у Галатской Башни. Тот отсалютовал ему чашкой кофе, сидя на веранде в окружении птиц и туристов — в другой руке у него было что-то из восточных сладостей. Туристы — итальянцы, — шумно обсуждали меню. — Менее людного места ты, конечно, не нашёл, — не мог не выговорить ему Илья, садясь на плетёный стул, раскрашенный в красно-белую шашку. — В это время сложно занять столик в приличном заведении, — беспечно отозвался Соло. — Я взял нам билеты на Башню. Поднимемся? — У нас два часа. — Тогда ты даже успеешь выпить кофе. Наполеон был прав, и Илью это подспудно раздражало. Он вовсе не был против Галатской Башни, но если и хотел на неё подняться, то только потому, что точно рассчитал время и понимал, что может выделить полчаса на экскурсию не в ущерб заданию. Наполеон же действовал не в ущерб, а вопреки — вопреки заданию находил время и на собственные интересы. В Риме было не так. В Риме они не сидели в туристском заведении на пьяцца Навона и не ели spaghetti e fritto misto [12], не пили вино «Фраскати» и не гуляли по Ватикану, пока гонялись за ядерной бомбой. Вероятно, отсутствие в этой миссии равноценного цейтнота задавало ей неправильный тон. — Где будет явка? — спросил Соло, поднеся к губам чашку. — Цистерна Базилика. — Потрясающе. Столько исторических мест в один день! Илья заказал себе кофе и был разочарован, когда тот принесли практически сразу — это означало, что его не готовили в турке, а по-западному налили из фильтра. Вкус был соответствующий, хотя и превосходил по качеству тот кофе, что наливали в Москве. Как бы то ни было, по дому Илья всё равно скучал, и многое бы отдал сейчас за то, чтобы выпить гранёный стакан кофе со сгущёнкой. — Пойдём, — объявил Ковбой, стоило Курякину поставить на стол выпитую залпом чашку. Не возражая, Илья поднялся; Наполеон оставил под блюдцем вынутую из бумажника купюру. Илья вышел первым, и по его ногам едва не проехал велосипед-тандем с двумя мальчишками. Правила дорожного движения в Стамбуле соблюдались с очень большими оговорками. Извиняться, конечно, никто не стал — напротив, Илья был обруган. И хоть по-турецки ему не удалось разобрать ни слова, общий смысл оставался ясен: любые дороги в Стамбуле предназначены сначала для транспорта, а потом уже для пешеходов. Они с Наполеоном пересекли выложенную булыжником площадь и поднялись по ступеням ко входу в каменную башню, возвышающуюся над землёй метров на семьдесят. Среди цветных тентов кафе и магазинов она выглядела довольно неуместно — из-за повсеместных пёстрых вывесок башня казалась занесённой сюда совсем из другого ландшафта. Предъявив билеты смотрителю, они начали долгое восхождение. — Тот разговор, когда мы смотрели микрофильм, — начал Илья, идя следом за Соло по старой винтовой лестнице. — Ты не доверяешь Дяде? — Doveryay, no proveryay, Угроза, — ответил Наполеон. — Ты сам сказал. — Мне казалось, что он тебе понравился. — Моя насыщенная впечатлениями жизнь подарила мне достаточно людей, которых я должен был признавать начальством. И когда тебе в лоб заявляют, что ты на коротком поводке — это не плохо. Это честно. И ты точно знаешь, кто тебе будет давить на горло. А здесь и сейчас тебе вроде как дали понять, что никакого поводка нет, только вот ошейник никуда не делся. И ты понятия не имеешь, когда и при каких условиях он пережмёт трахею. Они прошли всего два этажа, но подъём был крутым, и Наполеон расстегнул пальто. Воздух в башне стоял спёртый — вентиляционная система в виде бойниц совершенно не справлялась с поставкой кислорода. Других туристов не было. — Дядю невозможно прочесть, — продолжил Соло, когда они миновали ещё одного смотрителя. — Он прикидывается добряком, но за этой вежливой улыбкой кроется человек, который разоблачил семью Винчигуэрра — между прочим, не последних людей в Италии. Ты мог утонуть. Я — умереть на электрическом стуле. Габи потеряла отца. А он? Седины у него не прибавилось. — Наша работа, Ковбой, была опасной и до Дяди, — заметил Илья. — Бесспорно. Только нельзя не отметить, что в нынешней игре ставки повыше тех, к которым мы привыкли. Не знаю как твои, но мои задания в Европе сводились к сбору секретной информации в светских салонах. А теперь я, ты и девочка-автомеханик спасаем мир. Может быть, для тебя это честь, но для меня — то же что штрафбат. Они остановились передохнуть перед небольшим окном, выходящим на красно-коричневые крыши. — Ты и я — всего лишь пешки, над которыми, в случае чего, горько плакать никто не станет, — тихо добавил Наполеон. — Твой отец — враг народа. У меня столько обвинений, что мне нужно прожить примерно два века, чтобы успеть отсидеть за каждое. Понимаешь, к чему я? — Ot kazhdogo po sposobnostyam, — невозмутимо отозвался Илья, присматриваясь к виду. — Тебе перевести? — Я перед ним распинаюсь, а он мне читает партийные лозунги, — печально выдохнул Соло. — А я к тому, Ковбой, что закройщицу не посылают на стройку, а крановщика — чинить водопровод. Если твоя страна отправляет тебя спасать мир от ядерной войны, значит, ты в состоянии это сделать. И обсуждать здесь нечего. — Я почти забыл, с кем имею дело. Ладно, товарищ Курякин, забудь и ты. — Ты не вернёшься к той жизни, которую вёл раньше, Ковбой, — так же твёрдо сказал Илья. — По крайней мере, не в ближайшие пять лет. И мои убеждения здесь не причём. Тебе нужно принять тот факт, что ты теперь работаешь на ЦРУ под руководством Дяди, и... работать. Так, как ты делал раньше. Желательно даже лучше. — Спасибо за разговор по душам. — Не за что. В полной тишине они поднялись ещё на два этажа. А потом Наполеон остановился в проёме так неожиданно, что Илья чуть не врезался ему в спину. — А тебе я могу доверять? — спросил Соло, не оборачиваясь. — Можешь, Ковбой, — Илья спустился на пару ступеней ниже, чтобы не дышать ему между лопаток. — Но не должен. Наполеон обернулся, и глаза у него улыбались. — Я бы не ответил иначе. Один звонок из Кремля, и ты будешь смотреть на меня поверх пистолета. — Один звонок из Пентагона, и ты сделаешь то же самое, — не отвёл взгляда Илья. — Может быть. А может быть и нет. Вдруг и на следующий раз получится обойтись часами? — Честно, Ковбой? Я был бы рад. Наполеон посмотрел на него очень странно, кивнул и стал подниматься дальше. С девятого этажа им открылась панорама Стамбула. Можно было выйти на круговой балкон и смотреть на кажущийся бесконечным город, ограниченный только морем. Илья замер у парапета. В небе кружились чайки, внизу кипела жизнь — автомобили, рикши, велосипеды и люди. На этом этаже они были уже не одни: кроме смотрителя, на площадке находилась экскурсионная группа из шести человек. — Нам сейчас во-он туда, — Наполеон встал рядом и указал в сторону района Султанахмет, отделённого от них Золотым Рогом Босфора. — Ты думаешь, что я не выучил карту? — чуть нахмурился Курякин. — Уверен, что выучил. Я просто пытаюсь... — Улыбочку! — раздалось откуда-то сбоку. Илья обернулся одновременно с Наполеоном, и, прежде чем сработала вспышка, оба надели солнцезащитные очки. Нижнюю часть лица Курякин естественным жестом прикрыл воротом, а Соло — рукой, которой держал дужку оправы. Перед ними стоял жизнерадостный пожилой американец в спортивном костюме — судя по всему, из экскурсионной группы. В руках он держал камеру мгновенной печати «Полароид», из которой медленно выходил только что сделанный снимок. — Прошу прощения, — широко улыбнулся американец. — Но вы так живописно стояли. Держите снимок. Наполеон вежливо улыбнулся в ответ и забрал свежую, ещё не начавшую проявляться фотокарточку. — Вы только уберите её туда, где темно, — посоветовал американец. — Иначе картинка будет засвеченной. — Мы вам что-нибудь должны? — тут же спросил Илья. — Ну что вы, конечно нет. На память! Хорошего вам отдыха. Американец махнул им рукой и вышел на балкон, чтобы сфотографировать женщин из своей группы. Переглянувшись с Наполеоном, Илья сделал неспешный круг по балкону и направился обратно к лестнице, до последнего не выпуская из поля зрения внезапного фотографа. Но тот либо в самом деле фотографировал людей забавы ради, либо очень хорошо играл. — Не удивлюсь, если на снимке — время и место резервной явки, — сказал Илья уже внизу. Наполеон вынул из кармана фотографию, и Илья ждал, пока он внимательно осмотрит её с очками и без. — Ничего подобного, — наконец произнёс Наполеон, протягивая ему снимок. — Только я, ты и Стамбул. Курякин посмотрел на фотографию и разочарованно (или всё-таки с облегчением) выдохнул. Из этого снимка вышла бы великолепная открытка, и, попади он в руки кому-то постороннему, в этих фигурах невозможно было бы узнать кого-то конкретного. Просто двое хорошо одетых мужчин на балконе Галатской Башни в октябре 1963-го года. — Оставлю себе, — помахал фотокарточкой Соло, прежде чем убрать её в нагрудный карман. — Будет, что вспомнить. Илья не протестовал. *** — Если ты вдруг заскучал по тренажёрным залам, предлагаю тебе внеплановую тренировку на плечевой пояс, — сказал Наполеон, вручая Илье пару вёсел. Илья нарочно взял из пары только одно и прыгнул в лодку. Наполеон ступил за ним и оттолкнулся вторым веслом от импровизированного причала. Цистерна Базилика являла собой подземное водохранилище с десятками подпирающих свод колонн, чьи основания были затоплены. Воды здесь было ровно столько, чтобы лодка не тёрлась о дно, и темнота стояла кромешная. Илья включил фонарь, и тот высветил на одной из колонн перевёрнутую голову Медузы Горгоны. — Не самое романтичное место для встреч, — прокомментировал Соло, критически осмотрев открывающийся вид. — Да, Моника не оценит, — согласился Илья. — Какая Моника? Курякин обернулся на него, как бы говоря: «Ты серьёзно?», и Наполеон, проиллюстрировав бровями глубокий ход мыслей, наконец просиял: — А! Ты о мисс Коулман. Илья покачал головой и вернулся к управлению лодкой. На всякий случай он держал вблизи пистолет. — Кстати, а что ты о ней думаешь? — полюбопытствовал Соло. — Что она не та, за кого себя выдаёт, — прямо ответил Курякин. — Как и большинство одиноких женщин в чужой стране. — Я не об этом. Восемь утра, Ковбой, а она при параде. И именно в том кафе, куда вы пришли завтракать. У неё рукопожатие чемпионки по армреслингу. И взгляд-рентген, считывающий всё, от марки галстука до количества пуговиц. — Вот теперь я, пожалуй, заинтересовался. — У тебя не самые здоровые предпочтения. — О, ты даже не представляешь, насколько. Илья с недоумением промолчал. Они выгребли на середину Цистерны и повернули в сторону, к небольшому «островку» в конце зала. — Ты должен знать, что в последнем Бонде была похожая сцена, — не унимался Наполеон. — Правда, воды было больше. И крыс. — Я не удивлён, — мрачно отозвался Курякин. — При случае здесь крайне удобно прятать труп. Главное — проколоть лёгкие, чтобы не всплыл. — Я без ума от твоего оптимизма, Угроза. — Закон Мёрфи [13], Ковбой. Универсальный философский принцип. Если какая-то неприятность может случиться — она случится. Они причалили, и Илья привязал лодку канатом к вбитому в камень крюку. Наполеон вылез первым, предусмотрительно держа руку под пиджаком. Курякин знал, что у него там браунинг; оптимизм оптимизмом, но Соло тоже готовился к худшему. И, как оказалось, не зря. Обойдя «островок» полукругом, Илья подсветил фонариком дальнюю стену и увидел лежащее на скалах тело с кровавым пятном на груди. — Что я говорил? — риторически спросил Курякин. — Мадонна Бенуа, — потёр переносицу Соло.