Дикая и колючая

Августовская жара падает на плечи тяжёлым грузом. Дышать сложнее. Кровь от долгого бега застаивается где-то внизу ног и в пальцах на руках так, что сжимать их, чтобы подтянуться, равносильно пытке. Пот течёт по лбу вниз, капает на ресницы. Олег смаргивает, трёт рукой, но глаз всё равно слезится. После марафона — планка на выдержку. И в конце, когда грудь ходуном ходит от частого дыхания, стрельба. Пожалуй, это ему нравится больше всего. Момент, когда уже не дышишь, но ещё не спустил курок, когда доля секунды отделяет от результата. Щёлк-щёлк-щёлк. Приклад отдаёт в плечо. Последняя скашивает слишком сильно. Волков щурится, силясь разглядеть результат прежде, чем его огласят вслух: восемь, семь, три. — Восемнадцать, — подытоживает голос слева. Не плохо, не хорошо: никак. Волков хочет двадцать девять. Даже не так, хочет-то он тридцать, но понимает, что последняя всё равно скосит. Хочет только, чтобы не так позорно. Его максимум — двадцать шесть из спокойного состояния или двадцать два после такого марафона. Пока что это рекорд. В стрельбе его ещё никто не уделал. — Двадцать три, — оглашают очередной результат, и недовольство собой видно у Волкова по складке между бровей. Он оборачивается и харкает на пыльную землю. Смотрит с нелепым вызовом на высокорослого парня. Ещё бы, с таким размахом плеч никакая отдача не страшна — думает. А после запрещает себе думать и оправдываться. Белобрысый ловит его взгляд, скалится и смеётся, словно нарочно так хорошо стрелял, только чтобы его, Олега, уесть. Волков, конечно, надумывает. Потом смотрит сводку в журналах, подмечая никудышные результаты Вадима по стрельбе в предыдущих этапах, и решает, что повезло. Правда, вечер всё равно проводит с пятилитровой бутылкой воды на вытянутых руках. Так начинается это нелепое состязание, которое привело Олега в медпункт к концу недели. Там он проторчал недолго, бодро прыгая на одной до стационарных телефонов. Пропускать свои драгоценные минуты не хотелось никак. — И что ты думаешь? Он со мной в пару встал! Ну я же не мог проиграть, — даже машет свободной рукой, выговаривая Игорю в трубку всё своё негодование. — И поэтому так старался, что связку растянул? — смеётся тот, — Тебя жизнь ничему вообще не учит, да? А Олега учит. Стрелять научила, кидать гранаты, разминировать местность, ползать на животе и не ныть. Как бы ни звучало странно, армия научила его жить на диком адреналине и на пределе своих сил. Олегу даже нравилось. Намного больше, чем в институте. Он был готов сказать, что нашёл себя. — Так, поучать меня будешь — пристрелю, как вернусь! — Нарывается на похвалу, расплываясь в улыбке, когда слышит: — Поднимаю руки, мистер двадцать четыре с половиной. У Вадима двадцать четыре, а Олег сегодня точно в линию между числами попал. Официально они наравне, конечно, но Волков мысленно добавил себе заветные полбалла и был чертовски горд собой. — Лёд приложи, Волче, — звучит на том конце телефона. — Я где его тебе здесь возьму? Из столовки что ли мяса мороженого украду? — Олег сам не замечает, как это начинает казаться хорошей идеей. Нога болит, а завтра надо показать приличный результат. И вот уже после отбоя он шарится в огромной морозилке, силясь отыскать кусок мяса, на который намерзло побольше льда, как вдруг слышит шаги откуда-то со стороны. Волков думает, что проверяющие. В голове «Всё, пизда» бегущей строкой. Он прячется за широким шкафом, слышит, как скрипит дверь, а после видит свет от открытой створки холодильника и всё ту же белобрысую макушку, по чей вине он сегодня растянул связку. Вадим достаёт батон, режет вдоль, продавливает углубление пальцами и выливает между двумя половинами целую банку сгущенки. Олег мигом вспоминает, как они в прошлом месяце за недостачу той самой сгущёнки ходили во все наряды вне очереди и лишились звонков домой и прочих благ, потому что никто не сознался, и выпрыгивает из своего укрытия, сверкая глазами. — Да ты охуел совсем! Я блядь прапорщику расскажу, гандон! Волков не учитывает одного: у него самого в руках свиная замороженная нога, а это будет посерьезнее сгущенки. Ну и что, что он не собирался её есть, а только приложить и сунуть обратно. Командованию этого не объяснишь, поэтому у Вадима в глазах пляшут озорные чертята. — Да у нас у обоих рыльце в пушку. Бутер будешь, Волчик? Я не жадный, поделюсь.

***

— Надорвешься же! — пыхтит Вадим, а сам жмёт от груди ещё больше из чистого упрямства. — Тебя не спрашивал, — огрызается Волков в ответ. Они так и собачатся с той ночи. Негласное соревнование никуда не делось. Олег хочет доказать, что он лучше, Вадима это веселит так же, как всякого альфу веселят попытки бет прорваться на пъедестал. Веселило, пока не увлекло настолько, что слюна едва ли не капает от вида Олега, который заедается на «дедов», на прапорщика, на него самого — на любого, кто хоть как-то пытается его унизить. Такому палец в рот не клади — откусит. А Вадим кладёт — провоцирует с мазохистичным удовольствием раз за разом и получает по шее на спаррингах с такой силой, что ещё и на утро болит. И он заедает эту боль сладкими бутербродами, пробираясь теперь ночью на кухню не в одиночку. «Лишние калории дают тебе преимущество», — как-то сказал Олег, и теперь не отставал от него. Правда, Волков не останавливал свой выбор на хлебе со сгущёнкой и каждый раз запихивал в рот что-то разное, наверное, чтобы недостача не была так заметна. — Последняя осталась, — вздыхает Вадим, вскрывая очередную банку. Через пару дней должны привезти провизию, так что если всё молоко не прокиснет и никто не решит поесть сырников, то его махинации могут остаться незамеченными. Олег смотрит так, будто Вадим приходует последнюю банку сгущёнки на планете Земля, и тянет руки, выхватывая огромный бутерброд. Густая белая жижа вытекает и пачкает Ваду лицо, тянется на добрые полметра паутинкой и капает на пол. — Дай хоть попробую этот твой допинг, — снисходительно просит Олег. Завтра у них очередной негласный турнир и, чёрт знает, может, этот чертила и правда на глюкозе так быстро бегает. — Угощайся, — смеётся Вадим и облизывается. У Волкова от сладости едва ли не сводит челюсть. Этот мало того, что жрёт сгущёнку литрами, ещё и сам пахнет каким-то сладко-карамельным ликёром. Невозможно дышать рядом, особенно, когда тренировки в замкнутом помещении, ну и сейчас, когда длинный, почти по-змеиному юркий язык собирает остатки сладости с лица. Выглядит пошло. — Гадость, — выносит вердикт Олег. Хватает палку колбасы и сует за пазуху, прежде чем ретироваться с кухни. Когда они пересекаются во время внутренней разминки, ни колбасы уже нет за пазухой, ни сгущёнки на лице. Только оскал у обоих на месте. — Давай кто первый, на желание? — предлагает Вадим. Взять Волкова на слабо — проще простого, с его извечным желанием доказывать свою исключительность. Будто он среди роты единственный слепой: не видит в упор, что на него и без того смотрят с уважением. Вадиму почти искренне интересно почему, и он именно об этом и собирается спросить, когда выиграет, а пока несётся к бревенчатой стенке, одной из последних преград на пути к стрельбищу. У обоих сбитое дыхание и, на удивление, они идут почти наравне, несмотря на пару лишних сантиметров у Вадимовых ног. Олег догоняет на поворотах и отстаёт на прямой. Поэтому прыгает на «стенку» лишь на секунду позже, когда сам Вад уже подтянулся и сгруппировался, чтобы спрыгнуть вниз. Он украдкой оглядывается назад, невольно замечая, как в карих глазах до зернышка сжимается зрачок и напрягается челюсть за мгновение до крика. — Ну короче, там гвоздь, а он, ну и я, — объясняется перед медсестрой Вадим. Несовместимых с жизнью травм нет, но гвоздь вошёл в мышцу, пусть и не пиздец глубоко. Как объяснил уже сам Олег, пока они ковыляли до госпиталя, он ухитрился опереться носком ботинка. — Ну иди что ли, одежду ему сменную принеси, герой, — смеётся немолодая женщина и треплет Вада по плечу. Тот, кажется, испугался даже больше, чем сам Олег. — Так точно, — отмахивается на развороте. — Вы ему передайте, что я выиграл. Он бы до финиша всё равно не дошёл. В казарме Вад роется в чужой тумбе. Из личных вещей — только горчичный шарф и почти пустая упаковка из-под конфет. Он трясёт её, силясь понять, заметит ли хозяин пропажу. А после решает, что в принципе за геройства свои хоть конфетку, да заслужил. Откручивает крышку и залпом высыпает себе в рот всё оставшееся. Три шайбочки так горчат на языке, как не положено ни одной из конфет, заставляя сплюнуть их на ладонь и разглядеть у окна. Надпись почти стёрлась, но Вадиму кажется, что он как-то видел такие в рекламе. Противозачаточные или что-то вроде того. Только сами таблетки были другого цвета. Вадим думает, что невольно раскрыл чужой секрет. А ещё, что таблетки могут пригодиться, наверняка рецептурные. Поэтому заворачивает их в салфетку и зачем-то кладёт себе в карман, прежде чем пойти обратно в сторону лазарета со сменной одеждой. — Я выиграл, — заявляет Вадим, глядя на то, как заклеенный широким медицинским пластырем Олег натягивает армейские штаны. Кровать под ним скрипит, словно она уже на последнем издыхании и вот-вот сломается к чертям. Медсестра, кажется, тоже эти скрипы-стоны слышит, невольно отвлекаясь от заполнения бумаг. — Мы не дошли до финиша. Оба. — Дельное замечание, конечно. Жаль, что такого итога не предполагал никто, поэтому сейчас приходится спорить и пререкаться. — Ну я мог бросить тебя там и дойти до конца. Да и на стенку я запрыгнул первым. Поражения нужно уметь принимать, — Вадим пожимает плечами и садится на койку напротив, несмотря на недовольный взгляд медсестры — штаны у него грязные, все в пыли. — Но ввиду обстоятельств я сделаю поблажку. Просто честно ответь мне на один вопрос. — Блефует, делает вид, что идёт на уступку. На самом деле изменился только сам вопрос. Вадим суёт руки в карманы, неосознанно обхватывая свёрток с тремя таблетками. Олег ёжится, будто бы с большим удовольствием начистил бы картошки на месяц вперёд. Но соглашается, кивнув. Впрочем, жалеет он об этом сразу, как слышит: — Ты омега? — Не выдумывай глупостей, — собирается быстро, всего за пару секунд, натягивая на лицо абсолютное безразличие. Врёт: — Нет. — Точно? — переспрашивает Вадим, уже встав с места, словно даёт ещё один шанс. Инстинктивно принюхивается, хоть и знает, что современные препараты глушат запахи подчистую. — Точно. Я свободен? — широкая бровь многозначительно ползёт вверх, и Вадим кивает, даже даёт первым ретироваться из палаты. Пока сам за чужой спиной достаёт из кармана свёрток. Если не врёт, значит, они ему не нужны. В голове у Вадима есть и второй вариант: это могло быть чем-то вроде допинга для бет, чтобы бегать наравне с альфами. Если так, то спор заведомо был нечестным: сгущёнка против фармы, очевидный перевес. А может, пиздит, как изначально и показалось. «А если пиздит, то заслужил», — думает Вад, кидая помятую бумажку с парой таблеток в урну. Когда проигрываешь желание, нужно его исполнять.