Дикая и колючая

Ночь накрывает казарму резким хлопком. Дело тут вовсе не в солнце за горизонтом — ими управляет электропроводка и пара ламп, висящих на подозрительно длинных проводах. Волков ворочается, ждёт, когда слева от него через несколько коек прошагают в сторону выхода. Вадим ушёл на охоту за едой, как всегда. Олег собирается отыскать таблетки в металлической шайбочке из-под конфет, подаренной Игорем когда-то давно, «чтобы табаком так не несло», и, как обычно, проследовать за Вадом, пусть и хромая на одну ногу. Такое пустяковое ранение — не повод сдаваться. Планы идут под откос, когда кроме мелкой крошки пыли в баночке не находится ничего. Олег глаза даже трет, смотрит ещё раз, скребет указательным пальцем по дну в попытке отыскать хоть что-то. Бесполезно. Слюну он сглатывает слишком громко. Или теперь, когда ощущение опасности становится почти осязаемым, так просто кажется. Здесь оставаться нельзя, особенно когда время идёт не на часы — на минуты. Волков выползает из-под тонкого потом пропахшего пледа, ноги в ботинки, без носков даже и тихо, крадучись, идёт к выходу. Повреждённую мышцу сводит судорогой уже в середине коридора. Вариант с пробегом рассматривать бесполезно. Он мысленно отрезает этот путь, разглядывая окна соседнего здания в надежде, что в медпункте ещё горит свет. После отбоя он не горит нигде. У него не то чтобы есть выбор. Поэтому Олег всё равно идёт. Бьёт кулаком в окно за решёткой. Будит охранника и выслушивает, что даже если бы тот хотел помочь, ключей от помещений с медикаментами у него нет. Советует переждать до утра. Волков не знает, как объяснять этому бете-старику, что до утра он тут нахуй может в принципе не дожить. Держится из последних сил, проглатывая обиду, отчаяние, чувство унижения и выдавая очередное обреченное «пожалуйста». — Врачи в город уезжают на ночь, — пожимает тот плечами. Закуривает. Даже делится сигаретой, но ощущение полнейшей безнадёги от этого не исчезает никуда. Повара тоже на ночь уезжают в город, видимо, оттого-то они с Вадимом так спокойно и устраивали себе поздний ужин день ото дня. Они с Вадимом. Олег давится дымом, кашляет как туберкулезник, харкает на сухую траву и топчет окурок. Осознание бьёт в голову сильнее и больнее, чем никотин. Неспроста был тот вопрос — Вадим знал правду и без его ответа. Кривая усмешка на губах. Сколько времени прошло: полчаса, час? Сколько осталось до того, как всё пойдёт по пизде? Какие есть варианты? По факту — никаких, как бы Олег ни ненавидел проигрывать. Крохотный огонёк горит в здании столовой как блядская путеводная звезда: тусклый, от открытого холодильника. Живот начинает тянуть и чтобы держать лицо кирпичом, теперь приходится прикладывать усилия: — Без меня всё сожрать решил? — Олег задержался. Это видно по пустой упаковке от первого батона и доеденному уже наполовину второму. Вместо сгущенки на алюминиевом столе стоит банка малинового варенья. Волков не знает, чем это считать: пророчеством, благодатью, проклятием. Старается не обращать внимания на какую-то откровенную радость в ответном взгляде. — Я думал, ты не придёшь! — будто Вадим не сам собственноручно оставил его без выбора. Волков даже сомневаться начинает в своих выводах, несмотря на очевидный вопрос: «А кто ещё-то?» Олег садится рядом. Столешница скрипит, но не прогибается. Полупустая банка варенья ловко ложится в руки. Волков даже не берёт ложку, просовывая в узкое липкое горлышко кисть руки и слизывая вязкую жижу с пальцев. Есть в этом жесте какая-то особая магия напополам с отчаянием. Олег упорно ест варенье, пачкая руки и лицо. Смотрит куда-то прямо перед собой в молчаливом ожидании неизбежного, пока ладони и лоб начинают покрываться испариной. Вадим не сразу понимает, как это произошло и почему буквально всё вокруг пахнет тем самым малиновым вареньем. Пожалуй, если бы не пальцы чужие, сжимающие край столешницы до побледневших костяшек, и не неожиданно накатившее возбуждение до глухих ударов сердца, слышимых в барабанных перепонках, он бы и не понял ничего. Малина и малина — Волков вот весь ей вымазался, чего бы ей не пахнуть, да? — Так ты соврал? — переспрашивает с набитым ртом, откладывая в сторону остатки бутерброда. Волков глаза закрывает, вдыхает глубоко, так, чтобы лёгкие до отказа — бери и коли как воздушные шарики. Кроет слишком сильно. Не так, как от Игоря, и уж тем более не как с таблетками. Гандон пахнет ликёром, смолянистым, сладким, загустевшим за ночь на дне бокала. Может, от этого так и ведёт. «Алкоголь вредит здоровью», — читал Волков на плакатах в поликлиниках, стоя в очереди за рецептом. Он никогда не думал, что настолько. «Алкоголь вызывает привыкание», — это сейчас пугало больше всего. Слюна на языке становится тягучей непроизвольно. Проглотить её удаётся с трудом, и то в горле застывает ком. Олег хватает руками подол футболки и молча тянет вверх. Это всё равно случится. Бежать некуда. От себя не убежишь. А как хотелось бы! Вадим замирает как статуя из камня, слишком колкая и тяжёлая, чтобы двинуться хоть немного. Дышит глубоко и часто и, машинально, кажется, отодвигает баночки со специями на другой конец стола. Переглядки длятся слишком долго. Настолько, что пьянящий аромат, кажется, забирается под кожу, пропитывает Олега насквозь. Между бёдер предательски мокро, и даже попытка двинуться ближе к центру стола заканчивается неудачей — то ли дело в утреннем ранении, то ли гормоны, сводящие с ума, прижимают к горизонтальной поверхности как кувалдой. Волков тянет руки ниже, щёлкает пряжкой ремня. Оба ботинка с глухим ударом падают на пол. Ткань брюк, шурша, катится вниз, цепляется за босые ступни. Олег валится на стол спиной, бьётся затылком, раздвигает ноги в стороны. — Этого ты хотел? — звучит с очевидным упрёком и вместе с тем явным приглашением. — Ага, — тихо слышится в ответ. Вадим считывает только последнее, отмирая, из статуи вновь становясь живым человеком, горячим, лоснящимся между бёдер. Олег скулит слишком громко, даже вцепившись зубами в собственное запястье. Стол ходит из стороны в сторону, создавая локальное землетрясение. Дверцы хлопают, и ему бы удивляться, что ещё никто не услышал, никто не пришёл, никто не остановил, не растащил их по разным углам и пальцем не пригрозил, но сил на это тупо нет. Их нет ни на что: ни на чувство вины перед Игорем, ни на ненависть к себе, ни на злость на Вадима. Остаётся только надеяться, что острота всех тактильных ощущений, как пламя без кислорода, потухнет, выгорит, что рассудок вернётся когда-нибудь. И он цепляется за эту тупую надежду, а ещё за раскачанные плечи в нелепой попытке к чертям не соскользнуть со стола, но даже подложенная под голову рука не становится достаточным упором, позволяя то и дело скользить по столу так, что макушка начинает свисать. — Блядь. — Олег вцепляется рукой в край стола, слышит, как падают и бьются о кафель баночки специй. В голове эхом проносится его собственное «Дождёшься меня?», как ложка дёгтя в меду. Олег, кажется, все нейроны в мозгах напрягает, чтобы отпихнуть Вадима ногой в бедро. Сглатывает, пытается проморгаться, чтобы картинка не была такой чертовски смазанной — не глаза, а затертое стекло. Где-то внизу живота тут же скручивает, резко и болезненно, заставляя подавиться воздухом, дернуться и простонать, разводя ноги шире, хотя, казалось бы, — куда ещё? Волков приподнимается на локтях, сползает чуть ниже, рывком на живот переворачивается, находя ногами точку опоры в виде холодного кафеля. Руками хватается за противоположный край стола, глаза жмурит и сквозь частое дыхание ухитряется сказать: — Давай блядь. Чё застыл? Он не в том положении, чтобы командовать, но всё равно это делает. И только после гнёт спину от глубокого толчка, что пробирает едва ли не до звёздочек в глазах. Утыкается лбом в холодный и жесткий стол, чтобы мозги не расплавились к чертям. Он не знает, сколько это длится: несколько минут или долгие часы. Ощущает только, как смазка от резких толчков вытекает наружу, скатываясь всё ниже по бёдрам, и как с каждой фрикцией всё сильнее тянет живот и плывёт в глазах. И это действо вместе с тем приносит столько низкосортного, первобытного удовольствия, что, кажется, можно просто сойти с ума. Олег слышит шёпот на ухо, но не может разобрать ни слова, захлебываясь в очередном стоне и выгибаясь дугой. Широкая ладонь ложится на грудь, не давая упасть обратно на стол, то ли к себе жмёт, то ли просто на весу держит — всё одно. Не будь руки, не будь стола, он бы наверняка на этом кафеле и лежал. Вадим, словно в той же мере понимая это, что и сам Олег, придерживает его и второй рукой, плотно прижав член к животу. Внутри до предела натягивается тугой канат, трескается и рвётся. Громко и оглушительно, отдавая странной болью в районе шеи. Секунда. Две. Передышка. Волков оглядывается загнанно и испугано, заводя руку за шею. Мокро. Слюна? Кровь? Последнее — понимает он по чужой, окрашенной красным, улыбке. По ощущениям почти не больно, а может, дело в адреналине, но послеоргазменной эйфории не ощущается. Только сердце пропускает удар, а в глазах так и стоит выжимка из учебника биологии: «Навсегда». Он ровно это и кричит, уже со злостью пиная, со всей силы, прямо под рёбра: — Ублюдок, это же навсегда! Светлые брови, густые на переносице, сводятся под многозначительное «Блядь-блядь-блядь», а у Олега по бёдрам всё ещё течёт смазка и запах такой стоит, будто они здесь устроили производство малинового сидра в промышленных масштабах, только вот незадача — рассыпали концентрат. Вадим тяжело дышит и искренне не понимает всех этих метаний: сам пришёл, сам ноги раздвинул, а теперь, с выражением полнейшего неприятия, силится разглядеть след от укуса в блестящем отражении металлической кастрюли. Вад и без кастрюли видит лёгкую синеву вокруг и пару кровоподтёков. Видит и думает, что вообще-то Волкову пиздецки идёт. Возможно, если бы Олег к нему лицом стоял, Вадим бы изменил свое мнение. Вадим бы заметил, как по щекам текут слезы.