Дикая и колючая

— Он украл у меня таблетки. Видимо, случайно нашёл. Или нарочно. Не знаю. Я решил разобраться и… — дальнейшие пояснения не нужны. Результат, как говорится, налицо. — Почему сразу в другой отряд не пошёл? — стандартный опрос. Олег прижимает к плечу ватку после инъекции для быстрой остановки течки. — Я имею право служить в обычном отряде, — говорит заученную наизусть фразу. Пластырь на шее не даёт нормально вращать головой. Мужчина что-то пишет на бланке, ставит печать и протягивает руку с листком. — Направление на перевод. База в нескольких десятках километров отсюда. После обеда с машиной для почтовых отправлений поедешь. Волков быстро и ловко выхватывает листок из рук, инстинктивно стараясь не приближаться к альфе больше чем нужно, на дольше чем нужно. Мужчина сразу же выходит из кабинета, оставляя его наедине с медсестрой. До обеда ещё несколько часов. Они молчат почти всё это время. Женщина занимается своими делами, заполняет какие-то бланки, дезинфицирует инструменты, только за пятнадцать до конца указанного срока протягивает свой личный телефон. — Можешь позвонить вне очереди. Предупредить о переводе, — в её голосе слышится явное сочувствие, хотя, по правде говоря, текущий исход был не самым худшим, да и медработница не виновата ни в чем. Олег чуть было не хватает телефон. Одёргивает руку на полпути, криво улыбается и вертит головой из стороны в сторону. — Некому, — отказывается он. Теперь ведь и правда некому. Он даже не может себе представить этот разговор. «Привет, Игорь. Я проебался и подставил жопу сослуживцу. А ещё он меня куснул и, в общем, семьи не будет, детей не будет, я тебя не послушал, и всё пошло по пизде», — лучшая из весточек с полей. Особенно, если сверху докинуть, мол: «А ещё я к нему сам пошёл, хоть и знал, что он таблетки украл. Почему? Да не знаю. С половиной роты ебаться не хотелось». А с ним хотелось? Закономерный вопрос. Блядь, ну и пиздец. Куда проще собрать сумку, сунуть горчичный шарф поглубже, чтобы глаза не мозолил и не напоминал, да исчезнуть. Из части, из чужой жизни. Сиденья жёсткие, но, несмотря на это и на качку, его почти мгновенно клонит в сон. Олег не знает, винить в этом уставший организм или таблетку успокоительных, выданную в первые же минуты его прихода. Он вообще теперь мало что знает и понимает. А может, и раньше не знал и не понимал, только не хотел в этом себе признаваться. Игорь был прав. Стоило его послушать. Слишком запоздалый вывод — свежая метка на шее печёт даже спустя время. Жар такой, словно иммунитет с ней борется. Жаль, что он проиграет по всем законам биологии. Олег неосознанно чешет её во сне, сдирает пластырь, коросту, верхние слои кожи. Когда машина останавливается, Волков с трудом шевелит шеей, разминая её и рассматривая забившуюся под короткие ногти грязь и кровь. — На выход, — командует водитель. Волков спускается с высокой ступеньки грузовика. Силится дотянуться до ручки большой спортивной сумки с вещами, но водитель подхватывает её первым и протягивает. Олег перехватывает ручку без задней мысли, тут же отшатываясь от случайного соприкосновения. Рука на месте контакта краснеет так, словно её обожгли. Выглядит стрёмно, и скрыть испуг в глазах не удаётся. — Сильно тебя, — звучит с сочувствием. Олег не понимает, что это значит. Пока не понимает, почему так. Трёт руку в месте ожога, старается разогнать кровь и подхватывает свои пожитки с земли. Волков Олег, серьёзный и исполнительный. По крайней мере, так пишут в рекомендации спустя ещё семь месяцев, прежде чем обратно на гражданку выпустить. В бумагах об инциденте ни слова, только данные о личном рекорде, который Волков, после так и не побил. В бухгалтерии опечатываются и пишут ему не двадцать четыре, не двадцать четыре с половиной, самолично им выдуманные, а заветные двадцать пять. — Ну что, минуты на сигареты? — спрашивает его светловолосый парнишка с пачкой Мальборо в руке. Олег уже почти кивает, привычно отказываясь от разговоров с родными: Игорю он с тех пор так и не позвонил. Казалось, что ни скажи, прозвучит глупыми оправданиями. Предательство — есть предательство, вне зависимости от причин и обстоятельств. Он вовремя осекается, вертит головой из стороны в сторону. Сегодня ему нужно позвонить, раз уж это последний раз. — Прости. Не выйдет. Угостишь одной? — просит об одолжении. Последняя сигарета на руках всегда курится слишком быстро. Эта дотлевает раньше, чем гудки в трубке сменяются голосом. — Алло? — звонкое и удивлённое. Ещё бы, программистам нечасто приходят звонки со стационарных телефонов. — Через три дня приеду. Ты не переехал? — коротко и по делу. Последний вопрос Олег задаёт скорее ради приличия, нежели всерьёз ожидая услышать обратное. Потому у него брови ползут вверх после Сережиного ответа. — Переехал. Я встречу. Свою купил, два месяца как! Недалеко от части есть железная дорога. По ней, бренча колёсами, носятся поезда. Вадим смотрит на один из них в небольшое окошко за занавеской вместо того, чтобы вчитываться в документы. К вечеру и он на такой сядет. Займёт нижнюю койку, чтобы длинные ноги на пол свесить, и будет уже из окна поезда смотреть за тем, как снаружи сменяются флора и фауна. — Военный билет. Выговор с пометками. Личные вещи, — список небольшой. Всё входит в одну коробку. Вадим думал подписать контракт, пойти по стопам отца, но второй пункт этого самого списка пустил по пизде все планы. Вернее, он сам пустил. Картинка в голове до сих пор стояла до крайности забавная. Влюбился, хотя никогда от себя такого не ожидал, и ладно бы на гормонах и из-за запаха, но нет же, скорее из-за характера прескверного и азарта во взгляде. Решил, что взаимно, когда ноги приглашающе раздвинули. Всё, как в счастливой сказке: секс на кухонном столе, признание в любви на пике, укус. Только потом ни свадьбы, ни детей, ни счастливой жизни — удар под дых и выговор. Олег, оказывается, не хотел. Это, оказывается, обстоятельства. Вадим его вынудил, выкрав таблетки самым наглым образом. Считай, принудил. Только он так не думал, вспоминая едва ли не каждый вечер перед сном странное шоу с поеданием варенья из банки. У него даже выработался странный рефлекс на запах и вкус малины, ей-богу, как у собаки Павлова. Варенье чистым не давали никогда, но время от времени добавляли в чай или выдавали морсы. Последние месяцы реже — контроль ослаб, и вышло возобновить ночные походы. Тот же стол, такие же баночки специй. Ваду даже иногда чудилось, что пахнет так же, и Волков вот-вот зайдёт с привычным укоризненным взглядом, чтобы составить ему компанию за поздним ужином. Но Олег не заходил, сколько бы дней ни прошло. А сегодня и не к кому уже будет. Поезд в десять, а в столовой они встречались около полуночи, когда ещё служили вместе. Выкинуть из головы мечты о контрактной армии неожиданно оказалось даже проще, чем светлый образ Волчика. А может, Вадим и не старался особенно. Вот даже телефон тайком притащил, пытаясь по знакомым как-то разузнать да выследить. Впрочем, ничего кроме «питерский», вытащить из сослуживцев не удалось. Эту самую мобилку, отобранную пару месяцев назад, ему сейчас и выдали с пометкой «личные вещи» перед отправкой домой. — Через три дня буду уже, — сообщает приятелю первым же делом. Родителям звонить хочется куда меньше. Вроде времени прошло достаточно, а Вадим всё ещё ощущал себя нашкодившим щенком, потому, наверное, и согласился отсрочить возвращение в родной город и заехать в Питер то ли к другу, то ли в тупой надежде случайно повстречать свою любовь на улице в городе-миллионнике. Олег же тоже теперь должен возвращаться. Чем чёрт не шутит?

***

— И зачем ты ему рассказал? — Волков тащит два огромных пакета с едой и одеждой до лифта. Сережа тащит себя и ноутбук. На улице солнечно, несмотря на ещё не наступившее лето. В Питере солнце редко, хоть день кружком в календаре помечай, а сегодня вот было. Шагало следом с самого спуска с перрона. И вот теперь, преодолев вместе с ним дорогу от дома до магазина и обратно, осталось за жестяной дверью с домофоном. В парадной привычно серо и темно. Так даже как-то спокойнее, чем под ясным небом. Олег перекидывает все пакеты в одну руку, чтобы дотянуться наощупь до перил. Дать глазам привыкнуть к темноте. Кожаная перчатка скользит вдоль залаченного дерева и, не будь её на руке, Волков наверняка бы подцепил пару заноз. «Перчатки — это даже хорошо», — думается, по крайней мере, пока не наступила жара. У Волкова было достаточно времени, чтобы выяснить нюансы своей метки и, исходя из того, как она себя вела, Вадим был конченым мудаком. А как иначе объяснить то, что он теперь даже руку человеку спокойно пожать во время насморка не может? Ладно бы только это! Толкучка в поезде стала настоящим испытанием. За сутки Волков обжёгся четырежды, пока ходил до туалета и обратно. Блядские пятки, свисающие с полок, так и норовили ткнуться в лоб или щеку. И если раньше это было просто мерзко, теперь к ощущениям добавилась ещё и боль. Волков трёт щеку в попытке прогнать это фантомное чувство и, следом за Серёжей, останавливается на нужном этаже. Большая металлическая дверь выглядит безопасной настолько, что хочется, пусть и через перчатку, но пожать руку застройщикам. — Он волновался! К тому же, я не знал про весь этот твой замес и был слишком рад звонку, чтобы держать это в себе! — резонные аргументы. Винить Разумовского в том, что он по тону Олега не угадал весь бэкграунд последнего года, было бесполезным занятием. — Метка — это не конец света. Вы же можете просто дружить, — заявляет Серый, вкручивая ключ в замочную скважину резко, почти с размаху. Квартира в новостройке. Фундамент ходит и, чтобы открыть дверь, каждый раз приходится прилагать усилия. «Это не конец света» — Олег, помнится, сам так говорил. И, стоит признать, не ошибся. Кофейни всё ещё работали, под землёй ездили вагоны метро, люди сидели в офисах. Мир не рухнул. Разве что у него и у пары людей вокруг. — Не можем, — пакеты падают на пол. Олег почти уверен, что будь в них стеклянные бутылки, они бы разбились, но жестянки от энергетиков куда более выносливы. — Почему? — звучит так искренне, что Олег и сам на секунду задумывается: «А почему не могут-то?» — Потому что я его предал? — Очевидное, которое сменяется тоскливым: — Потому что люблю. Сережа, видимо, понимает. Ну или просто идёт на уступку, не желая спорить, ведь они не виделись слишком долго. Не отправляет свой адрес обещанным сообщением и даже заносит номер Игоря в чёрный список, пока Волков режет батон хлеба на две части и щедро поливает сгущёнкой, загадочно ухмыляясь: — Я был бы сейчас такой же, как ты, если бы не такой вот ночной паёк, — заверяет, пока поднимает с плиты закипающий чайник. Волков думает, что времени, чтобы смириться с произошедшим, у него было достаточно. Намотать сопли на кулак, сделать выводы. Не слишком большая трагедия — метка на шее. Он всё детство был один, как-нибудь и дальше справится. Да и к тому же, если думать всегда о плохом, можно быстро с ума сойти. — И чем ты заниматься будешь? — спрашивает Разумовский, разглядывая бутерброд с искренним недоумением. — Иждивенцем на шею мне сядешь, м? — Ну ты почти знаменитость теперь, — смеётся Олег, отгрызая щедрый кусок и прожевывая его добрых пару минут, прежде чем закончить. — Буду секьюрити. Охранять тебя, как в фильмах. Я же рассказывал, что лучше всего взвода стрелял? У меня и бумажка есть.