Дикая и колючая

Май выдался жарким, словно солнце, безработное за долгие осень, зиму и весну, накопило достаточно энергии, чтобы всё спалить к чертям, и держалось только из личной милости. Выело Серёге веснушки на лице, принудило тональником пользоваться. — Блядь, надо гримёршу нанять! — нервничает он, разглядывая своё лицо в зеркале. Они таким макаром месяц назад начали пользоваться клинингом. Олег даже почти привык. — Серый, до ближайшего зрителя метров семь. Никто твою боевую раскраску не заметит, отступись, — чем ближе к презентации, тем сильнее Разумовский нервничал. Всё это ложилось на плечи Волкова, и он принимал этот груз с достоинством, даже не срывался ни на кого. — Не заметят… Не запомнят… Там журналисты будут, Олег, ты не понимаешь! — и в чём-то Серёжа был прав. Волков не понимал ничего ни в интернетах, ни в компьютерах, ни в маркетинге. Зато в оружии понимал и в рукопашном, порядком навострился за три года. Разумовский такой самоотдачи даже не ожидал, соглашаясь на услуги «секьюрити». А вышло то, что вышло: военная выправка, чёрная водолазка с воротником под горло, берцы и неизменные кожаные перчатки чуть ли не до середины руки. Сережа первое время ржал, что с такими только в порнухе сниматься. Когда Волков в них ловко заломал руки какому-то пьянющему альфе и чуть шею не свернул, стало уже не до смеха. «Сцепление хорошее» — потешался он сам. В перчатках даже обычное рукопожатие ощущалось более жёстким, отметил для себя уже позже Серёжа. — Расслабься уже, новости полистай, ну, — уговаривает его Олег. До выступления ещё добрых четыре часа, а они как полные идиоты с четырёх утра на ногах. Волков трижды выслушал речь, четырежды выпил кофе и морально уже был готов пригубить пятую кружку, но вместо этого отдал её Серёже в знак благодарности за то, что тот, прислушавшись к совету, открыл на экране новостную сводку вместо перепечатанного с десяток раз текста выступления. Он уже готов выдохнуть, пойти на кухню и настрогать пару бутербродов, когда Серёжа разворачивается к нему и сразу следом разворачивает экран монитора: — Думаю, в центре достаточно хорошая охрана. Тебе необязательно идти со мной. Олег не сразу понимает к чему эти слова. Сначала подходит к столу, облокачивается, пробегается взглядом по строчкам в две колонки ублюдочно мелким шрифтом. В горле мгновенно пересыхает, и кофе с молоком против сухости этой помогает не больше, чем сладкая газировка. «Убит во время попытки задержания. Преступник скрылся с места преступления, но был задержан после сбыта драгоценностей в ломбарде». Дата и место проведения церемонии прощания ниже, более мелким шрифтом. Ещё про награду написано, про сына, пошедшего по его стопам, про скорбь. Одним словом всё, что положено писать в таких ситуациях. Но глаза всё равно не верят, раз за разом возвращаясь к строке с именем и фамилией. Олег сглатывает, кивает головой. В этот раз отказаться, как годы назад отказался от предложения позвонить родным, уже не выходит. Проводить в последний путь? Звучит бредово. Волков это больше для себя делает, звонит по короткому номеру, вызывая такси. Ему даже переодеваться не нужно — и так весь в чёрном всегда. Хоронить родителей больно. Больнее только детей. Олег сам не знал ни того ни другого, только в книжках читал. Но думал почему-то, что засевшее в груди чувство непременно походит на то, что он бы испытывал, видь он и понимай, как умирает мать. Когда растёшь в приюте, перестаешь мерить родство кровной связью. Плачешь шестилеткой, оттого что соседа по койке забирают в семью. Тоскуешь неделю, другую, даже когда на его месте появляется новый, с огненными волосами, которые каждое утро к подушке магнитятся и стоят, будто током ударило. Солнце светит так, словно сегодня и сейчас самый счастливый день в году. Это кажется полнейшей несправедливостью, как и ярко-красная машина, приехавшая на вызов. Какая-то попса в динамиках. Хочется просто взять, вырвать провода, отключить все органы чувств, перезагрузить системник. «Жесткий диск — это как долговременная память, данные сохраняются даже после выключения», — вспоминается инструктаж. Хорошего отношения к себе Олег уже не забудет, разве что саму статью, а это в корне ничего не меняет. Человека не оживить. Он уговаривает себя не вспоминать, как его журили за пропахшую сигаретами куртку, как в конце весны, за две недели до армии, учили насаживать малинку на крючок и забрасывать спиннинг. Дядя Костя тогда даже пару дней от отпуска к выходным взял. Они втроём поехали на речку. Было ещё холодно, не искупаешься. Впрочем, к вечеру они с Игорем с мостика в воду всё равно сиганули, а потом у костра грелись под часовую нотацию. К утру кашляли оба — пришлось уехать на день раньше. Олег тогда не особо грустил, думал, удастся повторить и не раз. Не вышло. Теперь эти потерянные сутки в лесу казались большим упущением. Так и хочется скорее из машины выпрыгнуть. Вымесить тяжелыми ботинками обычную кладбищенскую глину по дороге к могиле. Игоря за плечо рвануть с тихим «А помнишь?» Ведь было столько вещей, столько моментов, которых кроме него самого и Грома никто помнить и не мог. Дядя Костя, кажется, сделал всё, чтобы заменить ему отца. По крайней мере, даже по прошествии лет Олегу не приходило в голову, что можно было желать чего-то ещё, чего-то большего. Впрочем, к его приезду на кладбище уже никого. Только свежевывороченная земля и цветы. Очень много цветов. Вспоминается тёти Катино «Вы что, цветочный ограбили?», когда к Восьмому марта даже Олег притащил ромашек. Они потом дольше всех простояли на окне. Дядя Костя зарёкся только их и покупать — его букет уже к утру начал сыпаться. Олег закуривает одну. Другую кладёт у свежего креста. Отец Игоря курил редко. Только когда не получалось раскрыть дело и он возвращался домой за полночь. И то не дома, чтобы своих не травить, но от кожаной куртки всё равно можно было различить запах. Волков видел его с сигаретой всего раз — когда они с Игорем не вернулись домой к полуночи и гуляли с севшими телефонами. Тогда прилетело обоим — и за пропущенные, и за опоздание к ужину. «Мы больше так не будем!» — клялся он, отводя взгляд. А на «Как не будете?» угораздило ляпнуть «опаздывать». И он ведь держался. Иногда даже бежал от метро полтора километра, только бы успеть на ужин к семи, как было назначено. Только теперь опять опоздал. — Давно ушли? — спрашивает Олег у работников. Те сидят неподалеку, ряда через два, и распивают, уместившись вдвоём на узкой скамейке у столика. — Да только что. Поминки у них в управлении. Там большая столовая, говорят, полковник сам предложил. — Волков кивает, благодарит и, уже уходя, зачем-то просит: «Сигарету не трогайте», — будто именно она, лежавшая на земле, кому-то нужна. В столовой тихо. Нет привычного отборного мата. Только ровные ряды тарелок и с десяток бутылок водки на столах. На матери нет лица. Что с его собственным, Игорь не знает. Зато форма сидит хорошо — так повариха сказала. Ему и так бы выдали, на работу бы взяли через месяц, тогда же, когда вручили бы аттестат с отличием. Красный. Отец машину отдать обещал. Ключи от неё Гром теперь крепко сжимал в кармане. Не хотел брать, за руль не хотел, но мама попросила. — Я пойду подышу, — всего лишь предлог. Ему еда в горло не лезет. Алкоголь — ещё хуже того. В столовой есть отдельный выход. Обычно возле него толпятся бездельники-следаки со стаканчиками чая и сигаретами. Часами говорят ни о чем. Сейчас там только добрый десяток машин припаркован и Прокопенко курит. Один. Ему там тоже не по себе. — Наш этот, — пальцем вверх кажет, намекая на начальство, — уходит на пенсию, Игорёк. Отца твоего хотели полковником сделать. Теперь меня, видимо. Я для такой работы хуже гожусь, сам знаешь. Игорь кивает, хотя на деле не знает ничего. Он как-то говорил отцу, что хочет стать как Фёдор Иванович. Бить преступников до сломанных пальцев, двери выносить с ноги. Ему тогда было лет двенадцать. Отец сказал, что так не нужно. Гром поверил. И только теперь сомневаться начал. Если бы тот применил оружие, Игорю не пришлось бы сейчас выслушивать слова сочувствия и хоронить отца. «Преступники тоже люди», — так он говорил. Ошибался, видимо. Люди после огнестрела не наносят с десяток ножевых «на всякий случай». Люди не убивают. — Поделитесь? — просит тихо. Фёдор Иванович оставляет всю пачку. Игорь понимает это, только когда тянется за второй. Вот только зажигалку не у кого попросить. Даже соседнее место на лавке давно опустело. Он так и сидит, зажав зубами незажжённую сигарету, пока свет несуразно яркого солнца не загораживает тень. — Мне жаль, — звучит странным диссонансом, будто в собственной черепной коробке. Происходящее кажется выдумкой, инсталляцией. Ценишь, любишь, ждёшь. А потом месяцы, один за другим, ни звонка, ни привета. Игорь даже на городской звонил, нещадно обрывал трубку, пока её наконец не сняли. Практически доложить требовал. Все надежды разбились о резонное «Кем вы ему приходитесь?» Пока печати на бумажке нет — никем. В этой стране всё в печати и бумажки упирается. А после звонок Серёжи и тишина. Гробовая. Даже в институте в одиннадцать вечера и то звуков больше — Игорь сидел за уставом допоздна, знает. Почти смешно даже. Кривая улыбка расползается по губам, когда он поднимает голову вверх. Не шизофрения. Не выдумал. И сразу следом брови ползут вверх от едкого алкогольного запаха. Будто Олега облили абсентом, зажигалку не подноси — вспыхнет. Он тотчас опровергает это предположение, прикуривая себе и протягивая зажигалку Игорю. Гром упирается взглядом в чёрную перчатку, мотает головой и выплёвывает сигарету на землю — хватит ему. — Так бы и сказал, что кого-то нашёл, — дергает плечом, словно не хочет ударить. Суёт руки в карманы джинсов, чтобы проще было сдержаться.  — Мне тоже жаль, — всё же отвечает, догадавшись по поджатым губам, что попал в точку. Хочется послать нахуй, хлопнуть дверью управления и закончить всю эту клоунаду. Но Игорь зачем-то предлагает зайти. — Мама будет рада тебя увидеть, она тоже волновалась, — срывается само собой и, кажется, становится решающим аргументом. Волков теребит воротник водолазки, видимо, вспоминая шарф. Игорю даже хочется спросить, что с ним стало: в шкафу пылится, или муж ревнивый разорвал и сжёг. Хочется упрекнуть, что Олег кого-то полюбил, каким бы глупым это ни было. Хочется потому, что Игорь до последнего верил в счастливую сказку о том, как они заживут вместе и заведут собаку. Ждал, с головой уходил в учёбу и верил. Как оказалось — зря. Они напиваются по инерции. Сидя по разные стороны стола, на приличном расстоянии, опрокидывают в рот по рюмке, тост за тостом. Ровно до тех пор, пока мама на ухо не шепчет: — Вам хватит уже, Игорюнь. Он послушный сын. Он один у неё остался, и подводить мать не может. Поэтому льёт в горло вишнёвый компот и встаёт из-за стола, опираясь ладонями на клеёнчатую поверхность. Звонок телефона заполняет всё помещение. Олег быстро извиняется, поднимает трубку и шатко отходит к окну, в полголоса говоря что-то в трубку. Сопливая сцена так и вертится в воображении Грома: «Всё хорошо, дорогой. Я на поминках у отца своего бывшего. Буду поздно. Люблю». Последнее почему-то особенно мерзко звучит. Будто он сам когда-то впился зубами в чужой загривок, и Олег теперь не имел права любить никого другого. Конечно, имел. Но не здесь и не сейчас. Не тогда, когда на душе так мерзко и больно, не у него на глазах. Игорь, наверное, поэтому со спины подходит и резко дёргает за предплечье, заставляя выронить телефон: — Хватит, — коротко и ясно, чтобы язык не заплетался. Сейчас он имеет право просить. Из динамика телефона скрипяще и искажённо звучит Сережино «Я выиграл тендер! Два миллиарда, ты не представляешь, Олег!», а Волков смотрит на него с такой любовью и сожалением, словно это он отцу ножом в грудь бил. Стягивает перчатку, сжимая пальцы поверх тонкого рукава рубашки. Игорь отшатывается почти мгновенно, силясь собрать мозги в кучу. Сам надумал и сам разозлился, в чужую жизнь полез: — Прости, — кажется самым уместным. Волков только мотает головой из стороны в сторону, поджимает губы и, кажется, признается в том, в чём Игорь не дал ему признаться с самого начала. — Никого, — звучит первая фраза, глаза в глаза, спустя почти четыре года.