Дикая и колючая

— В общем, я хотел быть тебе опорой, а вышло только кинуть через хуй, — заканчивает монолог Олег близко ко дну бутылки. Они, ловкие, от солнца спрятались в той самой машине. Далеко, конечно, не уехали, только к торцу здания, где кроме трёх мусорных баков и сосенки ничего толком и не было. Время близится к вечеру, даже фонари, и те загорелись в противовес потухшим окнам офисных зданий. Игорь передаёт бутылку, открывает окно, думает с минуту и, подняв стекло обратно, открывает дверь целиком. Густой и едкий дым стелется по полу и вытекает клубами на асфальт. — Сразу сказал бы, — заново теперь знакомиться отчего-то получается не так просто, как в семнадцать. Тогда хватило мяча и футбольного поля за домом. Теперь недостаточно даже водки, хотя та хоть немного перебивает запах чужой принадлежности. — Я не придумал как, — Олег закуривает ещё одну. Игорь уже даже не считает и, что в отцовской машине, не ругается. — «Игорь, ты был прав» — это хочешь услышать? Ну да, проебался. И что теперь? Всё равно уже… — он теряет мысль где-то на середине. Трёт загривок и стягивает перчатки, кидая их на пластиковую панель. Замолкает. — А помнишь… — начинает Игорь. — Как мяч на балкон запнули и целый вечер, пока твои соседи с работы не пришли, пинали бутылку пива? — ему не приходится заканчивать самому. — Думаю, и с водкой получится! Он на автомате поддаётся чужому энтузиазму. Выползает из машины, нагнувшись, схватившись за крышу широкими ладонями, чтобы проще держать равновесие. Кладёт на мелкую щебёнку бутылку, на дне которой ещё плещется, пинает внутренней стороной ботинка, чтобы пальцы не отбить. «Хоть на что-то извилин хватает ещё», — думает, пока Олег делает пару неловких шагов в сторону бутылки. — Гол! — кричит, когда та пролетает мимо Игоря, бренчит и брызгает остатками водки на ботинки. — Какой гол? Ворота-то где? Нет ворот — и гола нет! — совершенно резонно возмущается Гром, запнувшись дважды: один раз в словах, второй — в своих длинных ногах. — Значит, сделаем, — идёт на компромисс Волков. Выкладывает пачку сигарет из кармана по одну сторону от себя и зажигалку по другую. У Игоря тоже есть сигареты — Прокопенко оставил, а вместо зажигалки приходится положить часы, старые и заношенные, но всё ещё блестящие металлом. Он разбегается, даже крутится вокруг себя, пытаясь сделать финт исключительно по мышечной памяти, пинает бог знает как, чуть ли не пяткой, заставляя бутылку проехаться по пачке сигарет — считай, снести ворота: — Штанга, — смеются синхронно. Волков подбирает сигареты, насквозь теперь промокшие, с пьяным и задорным: «Я щас тебя!» Бутылка бьется о поребрик, брызги летят во все стороны — Игорь разве что успевает прикрыть глаза руками. Мокрая рубашка липнет к телу. У Волкова сердце пропускает удар. Он зря это говорит, определенно зря, считай, от раны незажившей чужой, своей, общей, отчаянно отдирает коросту: — Не боись, под домашний арест не посадят. Взрослый уже. — А в прошлый раз так и кончилось. Игорь неделю просидел в четырёх стенах. Волков всё гадал, куда новый друг запропастился? Оказалось, дядя Костя решил, что он не играл пивной банкой, а пил, раз так пахнет. А теперь, теперь: — Некому, — вслух. Тихое, на грани отчаяния, хоть волосы на голове рви. Обычно после матча соперники руки друг другу жмут. Олег только кладёт ладонь на плечо, стоя на расстоянии вытянутой руки. — Катерина Дмитриевна женщина серьёзная, она может, — убеждает он с едва заметной улыбкой. Это правда, несмотря на её лёгкую походку и воздушные платья. — Игорь, ты её береги. — Как тебя? — с упреком в свою же сторону. Олег думает, что мог бы пожертвовать желанием доказать что-то себе и миру, только бы не видеть сейчас в серо-голубых глазах столько вины и отчаяния. Хоть собирай машину времени и вместо того, чтобы точить ножи, денно и нощно учи английский, пока аттестат не выдадут. Но поздно уже. Он только и может, что помотать головой из стороны в сторону, криво усмехнуться и выдохнуть: — Только лучше. Ты справишься. Былой холод исчезает из машины за считанные минуты. Окна плотно закрыты, хоть вокруг ни души. Даже если бы кто-то и был, через плотную дымку перегара на стёклах всё равно бы не разглядел ровным счётом нихуя. Ногу в штанине можно спокойно перекинуть Игорю через бедро. А ещё можно дотянуться по передних сидений и схватить перчатку. Инструктаж по технике безопасности Олег решает не проводить. Часа полтора назад объяснял, вряд ли выветрилось. Вместо этого он упирается вспотевшим лбом в чужую грудь, спрятанную под рубашкой, и рукой в перчатке обхватывает член, ловко, будто всегда только так и делал. — Странно, да? — туда же, в сторону сердца под рёбрами, с придыханием и не поднимая глаз. Водит рукой по ещё мягкому члену. Кивок в ответ различает только по шороху одежды. Свободной рукой возится с собственной ширинкой, стягивая штаны почти до колен. Сплёвывает. Дрочить правой непривычно, и всё же Игорю он «отдаёт» лучшую из своих рук, получая в ответ его ладони где-то на шее и пояснице. — Ты про перепих спустя четыре года, сразу после батиных поминок? — смешок слишком натуральный, чтобы поднять глаза и проверить. Олег чувствует нутром, как по загривку ползет горячее дыхание, теряясь где-то у воротника водолазки. Жмурит глаза, силясь вспомнить, как это было раньше. Как касания губ ощущались на коже. Громко скулит на выдохе и сильнее сжимает кулак, чувствуя сквозь одежду знакомый запах, накрывающий волнами. Он изменился. Не сильно, но мягкой травы теперь куда меньше чем хвои удаётся различить. Всё в жизни меняется, ведь так? Олег сползает ниже. Почти пополам складывается, чтобы согреть собственным дыханием налившуюся кровью головку. Тепло рук теряется из-за перчатки, не проходит насквозь. Он упорно старается это компенсировать, опускается рискованно близко, широко раскрывает рот, позволяя слюне произвольно стекать вниз. Глухо стонет, когда чувствует, как пальцы Игоря крепко сжимают волосы на затылке. Даже успевает испугаться, прежде чем отмечает отсутствие жгучей боли. На переднем пассажирском больше нет второй перчатки. И Олег, честно, не может отдышаться, когда она, вроде бы такая привычная телу, заползает под водолазку и гладит грудь. Всё, что выходит — выудить одну ногу из штанины, наверняка перепачкав ботинками всё вокруг, и нагло усесться сверху, с секунду глядя с вызовом в глаза напротив, и только позже уронить голову обратно лбом на плечо. — Игорь, пожалуйста, — а что — пожалуйста? Прости? Трахни? Отмотай время вспять? Видимо, что угодно. Пальцы через водолазку так приятно впиваются в рёбра, что пусть хоть сердце вырывает. Олег, блядь, заслужил. Получает он куда больше — увесистую ладонь на ягодице, пальцы между. Он едва ли мокрый настолько, чтобы спокойно просунуть пару пальцев — таблетки по расписанию. Но самого факта на пьяную голову достаточно, чтобы поверить в заоблачное «не навсегда потеряно» и выстонать давно забытое «люблю». Прикоснуться хочется до ужаса, до немого надлома в бровях и тахикардии. Всё, что Олег себе позволяет, — трётся колючей щекой буквально в районе подмышечных впадин, чтобы максимум запаха с собой унести, чужой аромат на собственном теле перебить, снова стать «своим» как бы утопично это ни звучало. И с каждым прикосновением, каждым движением пальцев внутри, алкогольное амбре становится всё сильнее и бойче. Таким, что Волкова и самого воротит от назойливой густоты. Пальцы внутри расходятся в стороны на вдохе, почти без трения. Олег давится собственной слюной и липнет губами к шее в нелепом вожделении, аккурат там, где пульсирует ярёмная вена и пахнет сильнее всего. Его обжигает сразу и резко. Заставляя дернуться, потерять равновесие, сталкиваясь поясницей с чужой ладонью и обжигаясь снова. Рука исчезает быстро. Как и поволока во взгляде. Игорь глубоко вдыхает, трясёт головой, и Олег физически ощущает, как сжатый у него в кулаке член обмякает, становится меньше. Волков делает пару движений рукой, наклоняется ближе, целуя в плечо через хлопок: — Уже не больно. Давай сначала, — звучит неловким предложением в повисшей на миг тишине, пока пальцы одним движением выскальзывают из него. Олег понимает, что услышит в ответ, ещё после глубокого вдоха, но отказывается верить, пока Игорь не произносит очевидное вслух: — Прости. Не могу. От тебя слишком несёт. Не новость. Запах такой, что не заметить никак нельзя. Это Волков давно научился закрывать на него глаза, смирился, привык. — Что-нибудь придумаем, — выдаёт желаемое за действительное Олег, хотя сам за столько лет никуда не продвинулся. Игорь кивает, соглашаясь. Вопрос только в том: верит ли?

***

В этой квартире просторно. За последние годы они переезжали четырежды. Разумовский словно стремился завоевать побольше территории под свой хлам, Наполеон, блядь, Бонапарт. Всё собирался выстроить башню и жить под небом, но пока возвысился только до семнадцатого этажа, что уже само по себе было неплохо. У Олега таких амбиций не было, даже больше — он их совсем не понимал, закрывая за собой тяжелую дверь с автоматическим замком. — Как выступил? — весьма очевидное. Рассказать всё и полностью по телефону Серый не успел. Значит, теперь нужно было дать ему присесть на уши, пусть выговорится. — Запнулся на выходе, чуть не упал прямо на сцену. Зато приковал всё внимание, может, оно и к лучшему, — начинает он отвечать, хотя даже не видит Олега из дальней комнаты. — Как Гром? — Так же, как ты пятнадцать лет назад, только без красных раздражений по всему лицу от слез и соплей, — то ли отмахивается, то ли напротив — отвечает предельно честно. Серёжа добрых два месяца с красным ебалом ходил, только к зиме постоянно реветь перестал, когда сопля на холоде примерзла намертво. Он её оторвать хотел, а в итоге с куском кожи выдрал. До сих пор с небольшим рубцом над верхней губой ходит, и откуда боевой шрам, никому не рассказывает. — Далеко послал тебя? — Разумовский открывает окно своего аквариума, почувствовав чужой перегар. Морщится немного, а сам вино из огромного бокала хлещет. На столе вместо пачки денег — красивый резной сертификат. Олег на него смотрит почти с сочувствием — большие деньги равно большие проблемы. У Олега, видимо, вся ситуация на лице написана, по крайней мере, в той степени, что позволяет Разумовскому вывод сделать: — Не дальше, чем ты его. Олег трет шею сзади. Рубцы от зубов уже почти незаметные, он даже без перчаток находит их с трудом, а может, и не находит вовсе. Мажет, а себя обманывает, что нашёл. Постоянно трогает, словно те куда-то исчезнут магическим образом, сотрутся и растворятся. — Противогаз ему подари, — подбадривает Серый. — А себе водолазный костюм, и будем жить долго и счастливо, — на секунду это кажется хорошей идеей. А потом Олег понимает, как все вокруг будут на них смотреть. Как будут смотреть на Игоря. Это равно, что на груди татуировку выбить «Я вор и преступник», потому что меченый омега — всё равно что вещь. Игорь ничего не крал, и взглядов этих уж точно не заслуживает. — Хочется голову себе отрезать и обратно, без шеи, пришить, — почти шипит, присаживаясь в кресло напротив, и пьёт вино из горла. — Знаешь, может, и не придётся. Я сегодня слышал, как ещё один проект представляли. Грант он не взял, но, думаю, ты мог бы в частном порядке попробовать. — Серёжа поднимает сертификат. Аккуратно убирает в выдвижной ящичек. На столе под ним дешёвая визитка со знаком креста, как и у всякой другой фармацевтической компании. — Благотворительный, считай, проект. Для овдовевших омег, — заканчивает он. Волков смеётся в голос, громко и пьяно, наверное, потому что на визитке самым крупным шрифтом выбито «Вторая жизнь». Именно то, что ему и надо, первую загубившему.