Дикая и колючая

Утро. Желудок спазмом сводит так, что не разогнуться. В глазах какие-то пятна пляшут реверанс за реверансом, цветастые и яркие. Утро. Ладонь Игоря на животе до неприличия горячая — кажется, можно одеяло скинуть и просто сильнее вжаться спиной. Олег так и поступает, комкая плед и спинывая его прочь, куда-то в угол кровати. — Волч, холодно, — тихое, ворчащее на ухо. — Температуришь, что ли? — первое предположение. Олег вертится, извивается, путаясь ногами в одеяле, но в итоге оказывается носом к носу, лицом к лицу. Тянет шею, чтобы в лоб поцеловать. Горячий. Даже слишком. Из кровати выбраться. Закрыть все форточки — не дай бог сквозняк, — вода, таблетки, градусник. Пятерней в кучерявые волосы, слегка выгоревшие на солнце, мягкие и спутанные: — Ну, давай, родной, — тянет за руку, приподнимая ещё полуспящего. Градусник включает, подсовывая в подмышечную впадину, обнимает. Руки сами ходят по спине, словно в попытке снять чужую боль, хотя и не просили. — Да всё нормально, давай ещё поспим, — где-то над ухом, подсевшее. Ещё бы спать не хотелось, когда выходных на неделе два, а в остальные, будь добр, глаза разлепляй к нужному часу. — Поспим, таблетку выпьешь и… — трелью заходится градусник. «36,5» — как по книжке. Волков моргает, смотрит еще раз, трясёт зачем-то в попытке исправить очевидный факт — температуры нет, хотя на ощупь — все сорок. У Олега пересыхает во рту от этого нелепого осознания — сказка кончилась, нужно продлевать. Он трёт загривок, царапает коросты и ещё раз целует в лоб. — Спи, я сейчас вернусь, — и торопливые шаги в сторону ванной. Ампула. Сломать по надрезу. Набрать в шприц и выпустить лишний воздух. А вдруг мало? Может, с двумя получится? Они ведь почти. Почти сумели. Правда же? Он цепляет вторую из пачки, дёргает слишком резко, неправильно, и локтем сшибает всю коробку. И шприцы, и препарат, и прочие прелести — ровным слоем, как бисер, по кафелю. Дыхание частое, как после кардио марафона. Наклониться, сгрести всё в одну кучу. Скрип двери: — Ты чего расшумелся, дурной? — Игорь помятый. Со следами складок от подушки на лице и боку, да с пятнами синяков от волчьих пальцев. На помощь пришёл, будто бы. Супергерои, они же все такие: сном своим жертвуют, чтобы спасать Олегов, разбросавших по полу лекарства. Тишина оглушительная. Олег даже не дышит, кажется. Замирает, как в «море волнуется раз», словно моргнешь — и всё. Смерть. Поздно идти на попятную, хотя так хочется. Но враньё в духе: «Это Серого», прокатит с нулевой вероятностью. Ладно — ампулы, а шприц в руках? Дистанционные уколы по старой дружбе? — Мне укол сделать нужно, поможешь? — было бы весьма кстати. Руки словно каменеют, не слушаются. — То есть, поэтому? — Гром смотрит секунду за секундой, изучающе. Трёт глаза в попытке проснуться окончательно. — Да, — Игорь делает шаг назад, за порог ванной, словно пугается. Олег следит за его взглядом, и только теперь замечает рваные розовые пятна на своём теле. Чешет их, не задумываясь. — Забей. Просто кусай глубже. Я потерплю. Всё получится. — Ту, вторую ампулу он давно по полу разлил. Потому за третьей и тянется. Чувствует запах на облитых пальцах — едкий, химический, почти ядовитый. Сам непроизвольно хмурится, но всё равно второй кубик набирает, делая шаг навстречу. Протягивает своё холодное оружие, искренне рассчитывая на утренний секс, дневной и, может быть, даже вечерний. Аргументация ведь достаточная: они могут. А больше не важно ничего. — Предлагаешь стать поводом твоего суицида? — Игорь берёт шприц, рассматривает мутноватую жидкость сквозь шкалу делений. Выдыхает обречённо: — Нужно было вчера спросить. — От одного раза ничего не будет. — Правда же? Животные не померли, и он не помрёт. Ну проблюется, полежит с температурой день-другой, ничего критичного. — Так все наркоманы говорят, Олеж. А потом едут на ампутацию и дохнут от передоза. — Волков хочет возразить, что его чудо-ампулы и героин — очень разные вещи, но не успевает. Игоря учили проводить допросы, по тону чувствуется: — Ты когда мне собирался сказать? Нет, ты не собирался, ведь так? — Без них бы ничего не получилось, сам понимаешь. Или ты хотел и дальше смайликами перекидываться? Самому-то нормально так? — ни больше ни меньше, защитная реакция. — Нет, — и головой из стороны в сторону. Гром готов был и к эсэмэскам, и ко сну на соседних кроватях, даже без поцелуев был готов, но не к этому идиотизму, вечным молчанкам и упёртости, не к вранью. Этого всего ещё тогда хватило сполна, когда ночами уснуть не мог, и ни звонка, ни весточки. Мозг извечно подсовывал самые худшие варианты, у Грома ушли годы на то, чтобы убедить себя, что Олег там не помер, а просто его разлюбил. Звонок Разумовского тогда показался спасением — Серёга не перепутал бы и врать бы не стал, а значит, Волков правда возвращался домой, на поезде в Питер. И Игорь упросил отца поднять бумаги, посмотреть имена в билетах, полночи убеждал, что Волков — «пропавший без вести», и ему бы не просто просьбу сына выполнить, а дело по-хорошему завести и начать расследование. «У него кроме нас никого нет» — послужило финальным аргументом. К следующему вечеру Игорь знал, что билеты на имя Олега Волкова и правда были куплены. Хотел расспросить его соседей по купе, был ли и где сошёл, но отец его остановил чуть ли не силой — всё же разглашать имена и фамилии шло вразрез с законом, а поводов для возбуждения дела об исчезновении человека не было никаких. И вот опять. — Не нормально, Олег. Это всё — не нормально. Совершенно, блядь. — Игорь снимает иглу, содержимое — в унитаз, шприц — в мусор, невзирая на чужую ярость во взгляде. Запинывает ампулы куда-то под ванну, пресекая чужую попытку дернуться за ними. Заламывает руку, грубо, как учил дядя Федя, едва ли не до хруста: — Не думай даже. Волков, завязывай. Тот пыхтит, вырывается, почти скалится, выдавая: — А как мы тогда? — и Игорь, наверное, может его понять, потому что сейчас видит, как краснеет кожа под его пальцами, спасибо, не пузырится ещё, как при более тяжёлых ожогах. — Не знаю, но точно не так, — ещё бы это что-то значило. Руку всё же выпускает, наблюдая за тем, как Олег открывает кран и сразу суёт её под холодную струю. Вздыхает тяжело и натянуто. — Пахнет уже? — спрашивает, облокотившись на край раковины. А во взгляде такая тоска, что сомнения нет — если бы Игорь ещё минуту провалялся, этот бы весь вдоль и поперёк искололся и только потом бы приполз. — Ещё нет, — с не менее тревожным выдохом.

***

— Температуришь, что ли? — передразнивает Игорь, уже сходив после института в душ. Не то чтобы он был настолько чистоплотным, чтобы в обычной ситуации делать это по несколько раз на дню, но обстоятельства в виде финальной сдачи нормативов по физической культуре требовали пойти на определённые жертвы. — Захлопнись, а? — разглядеть Волкова в коконе из одеял вообще было сложной задачей. Леопардовый раскрас у того сошёл уже к вечеру, а вот температура здорово поднялась, несмотря на жаропонижающие. К утру Гром милостиво перешёл от «Я же говорил» на это самое «Температуришь?», и Олег был готов поклясться — лучше бы тот вообще молчал. В дополнение к жару шла всё та же течка и абсолютная невозможность прекратить её, выпив таблеток, — врач запретил. Игорю удалось выяснить, что пятнами пошли добрые тридцать процентов испытуемых, тошнота тоже была частым явлением, а вот в качестве сковородки можно было использовать только одного его бедового Волчика. — Хочешь страдать в одиночестве? — Игорь саркастически приподнимает бровь и в ответ на отрицательное мотание головой, как и обещал, звонит маме по видеосвязи. — Так, вот телик, винный шкаф, робот-пылесос, прикинь? Хорошо живёт, да? А это Олег, видишь? Сейчас я поближе, — музейный экспонат по имени Волков Олег талантливо закатил глаза и обессилено упал обратно на подушку. Пах он совершенно восхитительно, особенно без недавней примеси химии. Течка перебивала алкогольные нотки, да настолько успешно, что у Игоря откровенно стоял, стоило только подойти на расстояние ближе полутора метров.  — Окопался тут, — откровенно смеётся Игорь и сдувает Олегу пряди, ко лбу прилипшие, так и не прикоснувшись. Пошатывается от тычка коленом в живот через два слоя одеяла и валится рядом, придавливая матрас до скрипа пружин. — Здравствуйте, теть Кать. Да всё нормально, от скуки точно не умру, — почти смущённо улыбается, слушая наставления о том, что у Игоря во вторник защита диплома, и хорошо бы его сразу после выходных домой вернуть, а на выходных не дать просидеть за учебниками как обычно. — Так ты зубрила, оказывается? — у Олега ощущение, словно он узнал великую тайну, хотя Игорь и раньше всегда серьёзно относился к учёбе. — Ну, по крайней мере, не двоечник! — оправдывается шутливо Игорь, распаковывая забранную по заказу Олега еду из ближайшей кафешки. — Ты не забывай, что на деньги этого двоечника ты третьи сутки живот набиваешь! — Волков, конечно, не против. Даже скорее за. Потому что голый и сытый Игорь в постели выглядит лучше, чем дорогущие картины на стенах Сережиной квартиры: вот, что дорого и благородно, а не эти Рембрандты и Пикассо. Третий день. Сегодня была уже пятница. Олег, едва перебравшись в сидячее положение, глухо бьётся затылком об изголовье: — А жаропонижающих не осталось? У Серого завтра мероприятие, мне там как штык надо быть. — Ага, на собрании клуба анонимных любителей варенья? Он без тебя не справится? — Олег пожимает плечами: в девяноста процентах случаев он был скорее для вида и моральной поддержки, чем действительно защищал. С вероятностью в двадцать процентов они с Серёгой и вовсе напивались вдвоём, а разок даже блевали за сценой чуть ли не на брудершафт. — Ну, можно попробовать, — выдаёт он вердикт и тянется за своим телефоном, набирая номер и сразу включая на громкую. — Волков, ты совсем охуел? Я же за два месяца предупреждал! Да не боюсь я никого. Как ты понять не можешь, охрана нужна для статуса! — заедается тот и явно психует, оттого что всё идёт не по плану. — Как собачка, что ли? — подаёт голос Игорь. По повисшей тишине становится понятно — это он сделал зря. — Ага. Грома мне цепляй на поводок или ищи новую работу. — По Серому хер поймешь, шутит он или нет. Поэтому остаётся надеяться только на самоотверженность Игоря: — Ну что, сходишь? Там надо-то, красиво постоять с серьёзным ебалом. У тебя отлично получится. — Волков и сам не понял, в какой момент начал скорее исполнять роль дорогого аксессуара, нежели охраны. Благо, «украшения» свои Серёжа любил и крайне редко менял, потому у Олега и квартира была, и три одеяла, из которых он, теперь даже если бы захотел, не смог бы выбраться, потому что Игорь повалился сверху, кусая через ткань за бедро, и звонко выдавая: «Гав — но только один раз». Олег понимал, что самое сложное начнётся, когда он попробует стянуть с Грома спортивки и впихнуть того в дорогой костюм. Понимал, потому на потом и откладывал, звонко ударяя ладошкой по заднице в серых трениках. Выступление ещё не началось. Темнота почти кромешная. Видно разве что поблескивающие Сережины очки — уже неплохой ориентир. Он снимает с белоснежной рубашки выпавшие волосы, поправляет ремень и смотрит как-то выжидающе, будто в комплекте с Игорем должен идти сборник поддерживающих анекдотов: — Ну, ты это, давай там, — Разумовский закатывает глаза и топает на сцену, оставив Игоря у спуска — спасибо, что ошейник не надел и за собой не потащил. Хотя как не надел — чёрная бабочка сжимает горло не хуже удавки, в таком-то столпотворении. Где-то позади слышатся шорохи, Игорь на секунду оглядывается, но не видит ни черта. Зал — как погреб по сравнению с ярко вспыхнувшими софитами на сцене. Шаг в сторону, чтобы полноценно перекрыть возможным желающим лестницу на стену. Гром точно себя накручивает — Олег же говорил, что чаще для красоты стоит, хотя кто его красоту в этом полумраке разглядывает — непонятно совершенно. Серёжа начинает говорить, без запинок, уверенно, словно его, зажатого, подменили секунду назад и выставили брата-близнеца. Игорь даже сам увлекается выступлением, как вдруг что-то тяжёлое повисает у него на спине, почти вальяжно гладит по бедрам и в ухо дышит любовным признанием, ввергая в полнейший ступор.