Очень большая беда

И Кенма привыкает. К тому, что Куроо активнее отвечает ближе к ночи. С режимом сна Кенмы это, разумеется, не проблема. Привыкает к тому, что, когда Куроо скучно, а его сообщения долго не читают, он начинает ставить и убирать лайки на тех двух фотографиях на аккаунте Козуме, чтобы отображалось по 50 уведомлений. К историям с кошкой в директ. И к бессмысленным спорам: «Связующим быть скучно»

«конечно, когда ты хуёвый связующий»

Бессмысленным, потому что, очевидно, связующий — лучшая позиция. «Я был бы отличным связующим»

«неправда»

«Только факты, котя» Да, к «котя» он тоже привыкает. А не успевает ещё привыкнуть к непреодолимой тяге пересматривать все видео на канале команды. И к его быстрой ходьбе. — Давай-давай. Утренняя зарядка, — заявляет Куроо, подталкивая Кенму в спину. — Это последний раз, когда я соглашаюсь на съёмки в такую рань. — Обещаю, последний. Но замедляться он и не думает. — Кенма, ты же бывший волейболист! Как будто это теперь — спустя столько лет сидения в игровом кресле расплывшейся жижей — аргумент. — Напомни мне: почему я это делаю? Куроо хмыкает. — Это ты мне скажи. Но вслух такое не произносят. Этот абсурд недостоин того, чтобы облачаться в слова. Для такого бреда нужно создать новую иероглифическую письменность, и пусть потом лингвисты разгадывают это веками. — Кстати, у нас скоро будет 100 тысяч подписчиков. Я хочу позвать команду отпраздновать в бар. Пойдёшь с нами? — Я не очень люблю людные места. — Я заметил. И всё же? — Посмотрим. — Не посмотрим, а я буду ждать тебя. Не каждый день собираешь столько подписчиков за 3 года. — Это так для тебя важно? — Я почти поступил в хореографический колледж, но меня отговорил папа. Он сказал, что это неперспективно. Так что да, важно. Куроо-сан, вы, наверное, не видели, как танцует ваш сын. Если танцы — это не перспективно, Тецуро перевернёт это понятие, и когда станет профессионалом, все побросают самые престижные университеты и забудут об изучении микробиологии, космического излучения и тенденций экономического развития. — Но химию я тоже люблю. Так что перед тобой будущий фармацевт. — Свари что-нибудь такое, что заставит меня чувствовать себя нормально в 8 утра. — Это называется «кофе» или «энергетик», — смеётся Куроо. — Не помогает. — Да ладно, 8 утра — это не так и рано. Стоит ли ему знать о том, что для Кенмы это скорее «время, когда пора бы и спать», а не «время подъёма»? Может, и стоит, но он слишком запыхался, чтобы сказать ему об этом. — Ещё чуть-чуть, котя. — Ну так и носи меня в переноске, раз «котя». — Переноски нет, могу на руках. Помимо ходьбы не успевает привыкнуть к неприкрытому флирту. Они доходят до студии, у дверей которой стоят несколько человек — подтанцовка. Куроо пожимает руки всем по очереди и говорит: — Спасибо, что согласились. — Всегда рады помочь, Куроо. А когда заходят, представляет Кенму: — Это Кенма, наш оператор. — О-о-о, я видел ваши последние ролики, — говорит кто-то. — Качество съёмки шикарное. Козуме лишь благодарно кивает — это его максимум в 8 утра, да ещё и среди толпы незнакомцев. Верните Льва и остальных придурков, он по ним уже скучает. — Кенма, помоги выставить свет! — зовёт Куроо. — Я не смогу снять всё, как в оригинале. Для этого нужен операторский кран, — говорит он, пока они двигают лампы. — Я всё равно знаю, что ты сделаешь всё в лучшем виде. Кенме льстит эта слепая вера, но руки трясутся. Он умеет многое: программирование, монтирование, ретуширование, вёрстка, а в стиме наиграно столько часов, что пора бы заняться киберспортом. Не умеет всего ничего: в социализацию. И теперь, когда Тецуро просит его взглянуть на картинку через объектив, ему надо сказать тому парню слева подойти ближе. А тому справа — повернуться чуть больше к свету. С дрожащим голосом, но всё-таки справляется. И они начинают. — Решил кепкой закрыть свой ужас на голове? — спрашивает он, когда Куроо натаскивает её на голову. — Вообще-то всем нравится. «Вот именно». Ставят музыку: Тецуро сидит на коленях, запрокидывает голову, а потом смотрит прямо в камеру. «Свари что-нибудь такое, что заставит меня чувствовать себя нормально в 8 утра». Фармацевт хуев. Кенма после таких зрелищ вообще спать не будет: они будут преследовать его, как флешбэки при посттравматическом синдроме. Он смотрит на то, как идеально ровная рука разрезает воздух ритмичными взмахами, и думает: сколько силы в этих руках? Наверное, хватит, чтобы задушить. А свернуть шею? Принесите динамометр, Кенме просто необходимо знать. А его собственные руки опять трясутся, как будто Кенма словил бэд-трип. В них сейчас никакой силы — он этот ваш динамометр даже в руки взять не сможет, не то, что сжать. Стабилизатор, теперь всё на тебе. «Дорогой дневник, с этого дня на съёмки я буду брать штатив». Кенма смотрит на Куроо через экран и понимает: он последний идиот. Его две последние клетки мозга объединились и гордо (как будто это что-то, чем стоит гордиться) выдали ему, что им нравится Куроо Тецуро. Почему не Акааши? Ему с его гибкостью и грацией, так-то, вообще не место в команде среди этих ободранцев. Ему бы в просвечивающей чёрной рубашке танцевать вог, изгибать свои бледные тонкие руки, выкручивать запястья под кажущимися невозможными углами, поднося к лицу, а потом делать выпад и разъезжаться на шпагат. Ойкаве бы тоже в вог, но в тот, который обложка журнала: занять естественную позу на белом кубе, сделать стронг-фейс, а на следующей фотографии обворожительно улыбнуться в камеру, повернуться в профиль, посмотреть исподлобья, динамика, статика, идеален в любой мизансцене, и красоваться — красоваться — в белоснежной рубашке и чёрных брюках — ничего лишнего, а Ойкаве большего не надо. Бокуто далеко до изящности Акааши и Ойкавы, но ему с его мускулатурой хоть на соревнования по бодибилдингу. Он может сделать любую поддержку. Посадить себе на плечи тех же Акааши и Ойкаву и проносить их весь день как ни в чём не бывало — на утро даже болеть ничего не будет. И из всего калейдоскопа прекрасного (Лев не считается) взгляд Кенмы выцепил парня-со-странной-причёской-№1, и Кенма такой «да, отлично». Потому что Куроо — мерзотный надоедливый придурок, которому хватило смелости после их первой встречи написать ему сообщение «Привет, котя». Пусть Акааши будет в сто раз пластичнее и сядет на все возможные и невозможные шпагаты, Куроо изобретёт альтернативную анатомию и сделает то же самое, если понадобится. Ойкава миловидный, но Куроо, на его вкус, красивее: он никогда не любил смазливые и аккуратные черты лица и всегда считал свои собственные слишком мягкими, а вот черты лица Тецуро — острые, грубые — казались ему идеальными. Но если бы ему нужно было стать таким же, как Ойкава, он нашёл бы способ переродиться с другим лицом. Хотя, может, было бы и неплохо, потому что, Кенма тогда задолбался ретушировать его лёгкую щетину на фото для превью, которые они делали перед предыдущей съёмкой (не дай бог они ещё раз затеют это). Бокуто накачанный, и да, это сексуально, но, во-первых, Куроо едва ли уступает ему в этом, а во-вторых, этот одержимый скупил бы весь протеин и взял бы абонемент в зал на тренировку длиной в 24 часа 7 дней в неделю, и через месяц-другой выглядел бы так же, как Котаро. Возможно, даже лучше. Кенма зря радовался тому, что Куроо в начале был в кепке: песня ещё не дошла до припева, а он её уже отбросил. И он снова это делает — снова пропускает пряди через пальцы. Кенма даже не знает, чего ему хочется больше: сделать то же самое — провести, откинуть чёлку (интересно, у него мягкие или жёсткие волосы?) — или чтобы Куроо намотал его волосы и потянул (эй, Козуме не зря их отращивал, если что). — Ну как там? — интересуется Куроо. — Всё чисто. — Супер. И для следующей части снимает пиджак. Забудьте про динамометр, лучше несите тонометр — у Кенмы там полное 180 на 110. На подтанцовке сейчас все 8 человек, и все они сейчас касаются Тецуро, держа его за руки, пока тот, подгибая ногу, изображает падение. Кенма начинает больше следить за другими танцорами и думает: это вот такое надо уметь, чтобы касаться Куроо? Да не так уж это и сложно, этому можно научиться. Лучше он пропотеет полностью, да хоть на мостик, хоть на шпагат, до упаду и до мозолей, если можно будет коснуться его. А то знаете, оператору не положено. Оператору положено «сцена 2, дубль 15, камера, мотор, и-и-и… снято». И действительно «снято». Потому что через пару неудачных дублей они таки справляются. А для следующей — кажется, последней части с подтанцовкой — Куроо нужно снять жилетку. Он так всю съёмку будет раздеваться? Прости, Куроо, но тогда Кенме придётся оставить эту запись себе — ни одной обрезанной секунды и никакого цветокора. Тецуро расстёгивает верхние пуговицы рубашки и развязывает галстук. Не смотри. Не смотри. Прям как когда стоишь на обрыве или стеклянном мосту. В фокусе — кисть Куроо, его пальцы складываются в «пистолетик», и… О-о-о, этот жест Кенме ещё аукнется. Посттравматический синдром, так-то, тяжело поддаётся лечению. Ну не двигай ты так бёдрами, ну сил уже нет. Их, в принципе, и так нет после почти пятичасовой съёмки. — Всё? — спрашивает кто-то, когда они добивают очередной дубль. Кенма просматривает снятое. — Вроде да. — О, так мы сегодня быстро. Быстро? Кенма был на грани того, чтобы заказать первый попавшийся штатив и переплатить втройне за моментальную доставку. — А вы не уходите? — Мне ещё доснять один кусок. Но вы можете идти, спасибо всем за сегодня. — Да без проблем, Куроо, — отвечает кто-то из них. — Ждём потом на канале! Когда они уходят, Тецуро тяжело выдыхает, но как будто не только от усталости, но ещё и говоря «это только начало». — Ну, вот мы и остались вдвоём, — пытается скрыть свою измотанность и звучать игриво, а Кенма игнорирует двоякость формулировки и переводит тему. — Там долго? — Да. — Почему? Там по музыке совсем немного. — Потому что я там часто лажаю. — Давай как-нибудь побыстрее. — Тебе так противна моя компания? — шутливо хнычет он. — Я устал. — Давай отдохнём, — с этими словами Куроо садится на пол, прислоняется спиной к стене и протягивает Кенме бутылку колы. Он садится рядом. Газировка уже давно не холодная, но всё равно лучше, чем ничего, поэтому Козуме жадно припадает к горлышку бутылки, пока парень рядом с ним говорит про то, какие ракурсы ему нужны будут в этой сцене: — Когда я буду на полу, возьмёшь слева. А, ещё, когда там в оригинале зумят, возьми крупным планом, я хочу, чтобы было полностью видно прыжок. И Кенма почти внимательно слушает, периодически кивая и утвердительно мыча. И чуть не пропускает: — У тебя пучок растрепался. Кенма берётся его перевязывать, но — стоит признать своё поражение перед физическими нагрузками — руки предательски дрожат, потому что конченый стабилизатор тяжёлый, а снимают они уже больше пяти часов. — Давай я. Официально: да будут прокляты физические нагрузки. Да будет проклят Куроо Тецуро, которому даже не нужно разрешение — он подвигается ближе и уже запускает пальцы в его волосы, бережно снимая старую растянутую резинку. И Кенму накрывает несуществующим флешбэком на детство: та самая ночь с нервным срывом и покраской волос, но теперь он как будто был там не один, как будто Куроо уже взъерошивал его волосы, красил их и заплетал пучок. И Козуме даже позволяет себе податься навстречу прикосновению, потому что это приятно. А потом он понимает, что Куроо делает вообще что-то не то. И кажется, всё потому, что вызывался сделать это, хотя понятия не имеет, как. Но Кенма определённо даст ему ещё попытку. Он чувствует себя бродячим облезлым котом, никогда не знавшим ласки до этого момента. И он только и рад — так безрассудно довериться тому, кто подкинул ему парочку подушечек корма и почесал за ушком. Чувствует себя подбитым, но выхоженным котёнком в приюте: сидит за клеткой, тянет лапку и спрашивает: «Я достаточно для тебя хорош? Забери меня к себе домой, я буду послушным, честно». Хотя, в случае Кенмы, скорее: «Может, расцарапаю всю руку, снесу тебе вазу, обдеру диван и съем цветок, и вообще, не тычь мне в морду игрушечной мышкой, просто насыпь поесть, и я просплю весь оставшийся день. Но всё равно забери». Куроо берёт его за подбородок и закидывает его голову, и когда Кенма встречается с ним взглядом, понимает одно: суицид — это выход, когда на тебя сверху смотрит Куроо Тецуро, а у тебя нет других способов ретироваться. Но у Кенмы всё-таки есть одна возможность для побега. Да здравствует Куроо Тецуро, который нихрена не умеет завязывать пучки. — Что ты там сделал? — с напускной возмущённостью бормочет он, забирая из его рук резинку. — Не получилось, — отмахивается он, как будто и не собирался ничего завязывать. Да Кенма голову даёт на отсечение, что так и было. — Пошли снимать. Куроо встаёт, поправляет на себе одежду и становится в центр. Опять ритмично двигается, как будто и не устал, берёт себя за шею, опять двигает бёдрами, падает и приземляется чуть ли не на шпагат, делает глубокий выпад вперёд, опираясь одной рукой. И смотрит, блять, на Кенму, которого ещё не успело покинуть ощущение его пальцев в своих волосах. — Не смотри на меня, смотри в камеру. — Стесняешься? — Идиот, это странно смотрится. — Ты мне дубль испортил, кстати. — Он всё равно был неудачный. — Неправда. Если бы Кенма не был таким уставшим, он портил бы ему все дубли, лишь бы смотреть на это подольше. Куроо начинает заново, но, когда пытается сделать вращение ног по кругу, поочерёдно меняя руки, падает. — Там же нет этого куска, да? Ты мне это сейчас показываешь, просто чтобы повыпендриваться. — Неправда, он там есть. Между тем, когда подтанцовка уходит и возвращается. Кенма смотрит с наигранной недоверчивостью. — Давай покажу. Куроо подходит, становится рядом с ним и наклоняется, тыкая на первую попавшуюся кнопку и заходя в настройки. — Дед, — ворчит Козуме, выходит из настроек и открывает только что отснятые видео. — Это будет между вот этим и… — переключает на одну из последних записей, — И вот этим. — Понял, уйди, от тебя потом воняет. — Я знаю, я танцевал. И Кенма точно в каком-то бэд-трипе. Куроо потом пересмотрит эту часть видео и заноет: — Кенма, я просил другой ракурс! И крупным планом! Но Козуме как отшибло память, и все его мысли только о том, как можно держать на одной руке вес всего своего тела, но так мягко и нежно пропускать пряди его волос между пальцев? Однако позже Куроо пересматривает запись, и результат его, кажется, удовлетворяет. — Тогда на этом всё. — Собираемся? — Да. Ноги уже не держат, и Кенма даже не заморачивается тем, чтобы протереть объектив, как он это обычно делает. Его воля, он бы засунул камеру под стол на кухне и подходил бы раз в месяц с линейкой, чтобы проверить, на сколько вырос слой пыли. Но нельзя. Он собирается быстро, а Куроо как будто медлит. Если сейчас Козуме услышит что-то, начинающееся на «до» и заканчивающееся на «снять», придётся вспомнить своё старое обещание ломать колени стабилизатором. Но они просто выходят из студии, и Тецуро закрывает её. Спас Кенму от статьи. — Идём? — Подожди, мы кое-что забыли, — говорит Куроо, резко проворачивая ключ в обратную сторону. Кенма непонимающе осматривает вещи: камера есть, сумка у Куроо. — Да вроде нет. Только не «доснять». Кенма не хочет в тюрьму за умышленное причинение тяжких телесных. Куроо открывает дверь, заталкивает его в студию, и Козуме успевает заметить: в ней действительно пусто. В студии теперь только они и эхо от вновь закрывающегося замка — на этот раз изнутри. — Что забыли? — не понимает он, видя, что Тецуро даже не осматривается и не идёт в глубь студии. Куроо не отвечает. Он подходит ближе — если бы у Кенмы была сигнализация, она бы уже пищала на всё помещение протяжным скрежетом и стенанием. Если бы у него было канатное ограждение, как у экспоната в музее, Куроо Тецуро уже выносили бы под руки два огромных охранника за то, что переступил его. Кенма — произведение искусства с натяжкой, максимум — рябящая артхаусная картина, но всё же экспонатов касаться нельзя. А Куроо припадает к его губам и целует — сначала вкрадчиво и спрашивая, а потом смелее и настойчивее, и это уже тянет на акт вандализма. Роняет сумку с вещами им под ноги, чтобы освободить руки и обхватить ими лицо Кенмы. Он не может позволить себе такую же роскошь: если уронит камеру, наверное, они найдут кого-нибудь другого. Ты славный парень, но кто ты без камеры? И тогда Куроо будет целовать не Кенму. Неприятная мысль. Какая-то очень болючая. Как перекись водорода на заусенец. Второй, свободной, рукой Кенма берёт его за футболку и притягивает ближе к себе. С камерой — бережно, это мы уяснили. А с Тецуро? Что ему нравится? Он обомлеет от невесомых прикосновений на шее или от дерзости, которую Кенма себе позволит, если прикусит его нижнюю губу? Он не успевает сообразить и выбрать, делает это одновременно, и Куроо едва слышно стонет в поцелуй — может, ему нравятся противоположные вещи? Кенма устроит ему такую эклектику, что сам перестанет понимать, где что. Он и так не понимает. Не понимает, это дрожь от приближающегося припадка или от того, что Куроо снова запускает пальцы в его волосы. Не понимает, это опять шалит давление или сердце колотится от того, что Куроо посасывает его нижнюю губу и даже не собирается прекращать. Не понимает, это галлюцинации или он слышит собственные полустоны в поцелуй. Не понимает, это всё последняя стадия шизофрении или это всё Куроо Тецуро. — Блять. Он едва-едва отстраняется — Кенма всё ещё чувствует жар его дыхания на губах — потому что звонит его телефон. Куроо достаёт его и нервно выдыхает. — Кажется, пора идти, — как-то неловко начинает он. — Иди, я сейчас, — и подталкивает Козуме к выходу. Он хмурится, но не успевает ничего и сказать, потому что Куроо отвечает на звонок, и дверь закрывается. И пока его нет, пытается понять: сколько нужно спать, чтобы таких правдоподобных галлюцинаций больше не было? С этого дня расписание Кенмы будет примерным: в 23:00 спать, в 8:00 подъём — 9 часов здорового сна, ни больше ни меньше. — Ну и как твои фанатки отреагируют на то, что ты гей? — спрашивает он, когда Тецуро выходит из студии. — Спокойно. Они все тебя обожают. — Из-за твоего тупого комментария. — Из-за моего тупого комментария. И Кенма улыбается — может себе позволить, потому что Куроо не видит, идя рядом с ним. — Что будешь делать вечером? — Начну монтировать. Закажу пиццу. — Сегодня? Монтировать? — Люблю сделать всё заранее, а потом отдыхать. Но за вопросом Куроо больше ничего не следует. Эй, подождите. Кенма отменяет отправку ответа. Видео? Подождёт, он умеет работать в стрессовых ситуациях (ну просто идеальный сотрудник, не хватает только 10 лет опыта). Пицца? Похуй, привезут в 3 часа ночи. Хотя его и так проклинают все курьеры пиццерии, с которыми уже успел бы познакомиться, не будь он таким асоциальным, за его почти ежедневные заказы ближе к полуночи. Но Козуме привередливый: он ест только свежую пиццу. Если ему не нравится, как она выглядит, он к ней не притронется. Поэтому ненавидит изменения в своей рутине — одна пиццерия, доставка в одно и то же время, только проверенные ингредиенты. Но, записывайте, вам понадобится: Куроо Тецуро — 1 шт. …чтобы вы послали нахуй своё расписание и забыли, что оно вообще у вас было. Ему стоит титанических усилий сдержаться и не спросить у Куроо: «А что?» — Не перенапрягайся, — говорит Тецуро. — Кто бы говорил. — Мне можно. Они останавливаются рядом со входом на станцию метро. — Я пойду к университету. Ещё успею на последнюю пару. — Если на ней ты не узнаешь, как сделать что-то более бодрящее, чем кофе или энергетик, то она того не стоит. Куроо смеётся. — Если узнаю, обязательно сообщу. И Кенма ещё даже не успевает дождаться поезда, как ему приходит: «Напиши мне, когда у тебя будет свободное время» «Котя» Куроо ведь ещё наверняка не успел дойти до университета. Написал ему прямо на ходу.

«а я думал ты уже узнал про то где мне брать тройные дозы кофеина»

«Ради тебя сегодня же спрошу у препода. Как узнаю, напишу»

«завтра расскажешь»

«Я до завтра забуду» «А, подожди» «ааааААА» «Ну договорились» И Кенма улыбается — может себе позволить, потому что Куроо не видит. И делает ментальную заметку в ментальный дневник: «Дорогой дневник, с этого дня я буду высыпаться», — потому что ему жизненно необходимо отличать помутнения рассудка от вполне себе реальных и очень мягких губ Куроо на своих.